По белым клавишам в четыре руки

Глава 1

Глава 1

После сонного, провинциального Архангельска, затерянного в приполярной дымке, Москва обрушилась на Женю оглушительным громом.

Город не просто требовал – он поглощал в свой бешеный ритм, заставляя сердце стучать в унисон с его лихорадочной пульсацией. Казалось, каждую секунду нужно было сдавать норматив по бегу на выживание. Огни, лица, автомобили – всё сливалось в единый, гипнотический калейдоскоп.

Скорость, энергия, свет!

Настоящий Третий концерт Рахманинова, воплощенный в камне и стекле. Безумный темп. Ритм, скрежет тормозов – удары литавр, гудки машин – триумфальные фанфары!

Столица обрушивалась на провинциалку подобно ледяному душу, безжалостно пробуждая и подстегивая к действию. В голове Жени Богуславской всегда звучала музыка, с самого детства, задолго до того, как её пальцы впервые коснулись клавиш фортепиано.

Музыка была её тенью, её верным спутником. В утробном рыке автомобильного мотора, в трепетном щебете птиц, в гудящем стоне электрических проводов под порывами ветра, в ласковом плеске волны, в мерном перестуке колес поезда – в каждом звуке Женя слышала сокрытую мелодию. Иногда рождавшуюся из глубин её собственного воображения, а когда начала учиться музыке – узнавала знакомые музыкальные фразы.

Даже люди звучали. Каждый по-своему, уникально. Были люди – вальсы, легкие и пленительные. Люди – марши, чёткие и уверенные. А встречались и люди – хаотичная какофония, раздражающая слух.

В родном Архангельске время текло неспешно. Город жил в темпе andante. Дневная же Москва предлагала единственный, безальтернативный вариант – allegro, лишь изредка сбавляя обороты до allegro moderato. И только позд nocturnal её улицы погружались в largo и lento.

После окончания Архангельского музыкального колледжа поступить в Московскую государственную консерваторию имени Чайковского – мечта, казавшаяся несбыточной. Но Женя, словно по мановению волшебной палочки, одержала победу на конкурсе в Санкт-Петербурге ещё зимой. И сам профессор Соколов, легенда фортепианного искусства, лично пригласил ее к себе на курс.

Удача улыбнулась ей: именно в этом году профессор набирал новый курс пианистов после длительного перерыва. Богуславская поступила. Почти невероятно. На бюджет. В Москву. Сама.

Никто не верил. А Светка Куренкова, её извечная соперница, не прошедшая даже в финал того злополучного конкурса, распускала одну нелепую сплетню за другой. То клялась и божилась, что Женя соблазняла членов жюри своими томными взглядами, при этом сама сыграла, как "курица лапой". То шептала, что у профессора Соколова какие-то тайные связи с семьей Богуславской. То всплывали истории о гигантской взятке, тайно переправленной в Москву чуть ли не шпионскими путями.

Бред сивой кобылы! Но люди – странные создания. Чем чудовищнее ложь, тем охотнее в неё верят. Куда охотнее, чем в простую и незатейливую правду.

Правда была слишком скучна, слишком банальна. В ней не было места для пересудов и осуждения. Хотя, разумеется, при желании в жизни любого человека можно найти зацепку для сплетен и пересудов.

Семья у Жени была простая, далёкая от музыки, как Архангельск от Москвы, а то и дальше. Да, Евгения действительно улыбалась на конкурсе. Но не членам жюри, а детям из ЦМШ, сидевшим в зале с широко распахнутыми от восторга глазами. Техника у Богуславской была отнюдь не "куриной".

А про взятку и вовсе наглая ложь. Откуда у них такие деньги?

В Москве Богуславской предоставили место в общежитии. Женя даже не успела начать уговаривать, хотя, наслушавшись разговоров в приёмной комиссии, готовилась к долгой и бесплодной борьбе за "место под солнцем".

Это была обычная длинная кирпичная пятиэтажка. Но зато в центре – на Малой Грузинской. В двух шагах от Биологического музея и Московского зоопарка.

Настоящая Москва! Первые дни Женя боялась отойти дальше, чем на квартал. Вдруг потеряется. Но постепенно освоилась в окрестностях. До консерватории ходила пешком, наслаждаясь видами и вдыхая столичный воздух, который пах иначе, чем дома. Тридцать пять минут неспешным шагом.

Метро её пока пугало и завораживало одновременно. В этих подземных дворцах и тоннелях было что-то мистическое. Схема Московского метрополитена вызывала эстетический шок своим многоцветием. Но чувства порядка и безопасности не добавляла.

Августовская Москва, как потом выяснилось, была самым медленным вариантом этого города. В сентябре, с началом учебного года, она ускорялась до темпа знаменитого Вальса Евгения Доги из фильма "Мой ласковый и нежный зверь". Так что – только успевай переставлять ноги. Фильм Жене не нравился, несмотря на красивых актёров и драматичную историю. А вот вальс неожиданно пришёлся по душе, хотя, конечно, был совсем не сложным для исполнения.

Вальсы были её особой слабостью. Женя могла слушать и играть их бесконечно. Танцевала, правда, весьма посредственно. Вальсы Шопена занимали в её музыкальной вселенной особое место. Она, казалось, знала о них всё и даже немного больше любого преподавателя истории музыки и музыкальной литературы. Играть же до начала учебного года можно было только на стареньком послевоенном фортепиано "Ростов-Дон" в общежитии. Но инструмент был добротный, хорошо настроенный.

Женя усаживалась на табурет, подстраивала высоту под себя, закрывала глаза, ставила руки на клавиши… И плыла по волнам волшебных, чарующих звуков.

Глава 2

2.

Рассчитывать, что учиться в Московской консерватории будет легко, было бы крайней глупостью. Женя конечно же так не думала. Она мысленно готовилась впахивать. Даже не "Учиться, учиться и, ещё раз, учиться!", как завещал потомкам Владимир Ильич Ленин.

Плакат с этой цитатой всё ещё висел в музыкальной школе. Наверное, потому что был актуален, несмотря на все политические перемены. Евгения готовилась тяжело трудиться. Вкладывать интеллектуальные и физические усилия в процесс приобретения знаний, умений и навыков. Желательно очень высокого уровня. Иначе зачем учиться в лучшем музыкальном учебном заведении.

Ожидания от учёбы в консерватории оправдались на триста процентов. Откуда-то из недр школьных знаний математики Богуславская помнила, что если просто "триста процентов", то это в три раза больше. А вот если "на триста процентов", то это уже в четыре.

Профессор Михаил Илларионович Соколов терпеть не мог бездельников, прикрывающихся талантом. Эту нелюбовь он демонстрировал и пропагандировал на каждом занятии. Словно пытался сдвинуть своих студентов с выбранного пути, создавая им препятствия.

- Искусство? Где вы видите тут искусство, пока не можете попадать по клавишам в нужном темпе? Это спорт! Быстрее, выше, сильнее! Искусство будет у тех, кто станет олимпийским чемпионом! И то - не факт. Быстро стучать по клавишам, попадая при этом в ноты, может и пятилетний китаец! Только он пока не может охватить разумом масштаб мысли композитора и спектр эмоций! А мысль у вас а голове - вот это Божий промысел! Не ваша личная заслуга! Не обольщайтесь! Нельзя играть "ни о чём"! Надо, чтобы сердце на разрыв! Ясно вам! - голос у Соколова был яркий и насыщенный. Ему бы в опере петь, а не преподавать пианистам специальность.

У него в группе студентов было всего одиннадцать человек. Все москвичи, кроме Богуславской. Даже те, на кого она никогда бы и не подумала. Кореец До-юн Хван, армянка Кринэ Ватян и грузин Котэ Джапаридзе родились и выросли в Москве. Вот уж, воистину - столица являлась плавильным котлом народов. И не суди человека ни по имени, ни по внешности.

Архангелогородку Богуславскую тут же окрестили "Ломоносовым" и долго и смачно мусолили шутки про то, что Женька везла в обозе рыбу, завернутую в нотную бумагу, а сама шла в Москву пешком, поспевая за телегой.

Насмотрелись, видимо, советского кино. Вера Спивак однажды даже показательно понюхала Женину папку для нот. Это было обидно и унизительно. Как ответить, Женя быстро не придумала. Не хватило нахальства. Ну а после драки никакого толку кулаками махать. Поэтому оставалось горько плакать за закрытой дверью уже в общежитии.

Ну и говор, конечно. Как же без него! Говор предательски выдавал! Женя всегда считала, что у неё в семье говорят на очень чистом русском языке. Но только приехав в Москву, обнаружила наличие у себя поморского диалекта.

- Что, Женечка, твоя нова одёжа? - кивала на Женины обновки, купленные уже в Москве, Ира Лапина, растягивая гласные.

Превосходный музыкальный слух был, конечно, у всех. Тонкости Жениного произношения моментально улавливались и легко воспроизводились. Всем было весело видеть её растерянное лицо, когда Богуславская искренне не понимала, что не так она произнесла. Она и сама была не рада, что её голосовой аппарат пока никак не настроится на широкое "а". И наличие йотированных грасных.

Были мысли даже найти преподавателя по речи. Не разрабатывать же произношение, как героиня Ирины Мурьвьевой в фильме "Карнавал", засунув в рот орехи.

Бабушка говорила, что человеку не просто так даны два уха и только один рот. Женя про себя решила, что будет меньше говорить, а больше слушать. Очень внимательно. Как песню на иностранном языке. Ведь у неё всегда отлично получалось спеть что угодно, даже если она не понимала ни одного слова. С итальянским понятно как раз. Множество опер на этом языке. С немецким тоже просто. Прабабушка на идиш разговаривала. И думала, что маленькая Женечка не понимает. Английский в школе легко давался. В хоре Богуславская пела по-сербски, по-корейски, по-фински. Освоит и "московский". Никуда не денется. Было бы желание и упорство. Ни тем, ни другим Женя не была обделена. Раз уж приехала - борись.

- Пош... Почему завтра ко второй паре? - ухватывала она за хвост привычное "Пошто? ".

- Иш... Ещё немного посижу тут, - радовалась как ребёнок своим успехам. Думала, вот дома-то удивятся, как она теперь говорит.

Пианисты - это как певцы с похожими голосами - всегда конкуренты. Программа у всей группы была практически одинаковая. Возможности проявить свою индивидуальность - пока самый минимум. Полифоническое произведение, этюд, развернутая пьеса или две-три миниатюры разных стилей. Вот и весь "ассортимент".

Техника у всех была приличная. Иначе бы они все здесь не учились.

Но всё же Богуславской от профессора доставалось больше остальных. Жене казалось, что она бесталанная. Ей больше всего замечаний. И больше всего заданий на самостоятельную работу.

Глава 3

3.

Глаза на истинные причины такого жесткого отношения профессора именно к студентке Богуславской открыл Жене Котэ Джапаридзе. Ближе К концу первого курса. Совершенно неожиданно.

Сначала парень вдруг перестал поддерживать общие приколы вокруг Жениной провинциальности. Богуславская тогда решила, что у Константина просто хмурое настроение и он потому не подхватил традиционную шутку, ставшую уже мемом.

Потом неожиданно Котэ сделал для неё копию нот нового произведения. Правда, молча положил их на рояль и ушёл, ещё и увесисто хлопнув дверью, будто это Женя о чем-то сама просила и теперь виновата, что ему пришлось этим заниматься.

И в довершение всего выдал фразу, смысл которой доходил до девушки долго. Всю дорогу от консы до общежития.

- Ты, Богуславская, не понимаешь, как тебе повезло! Профессор разбирает тебя по косточкам! Все ошибки тебе на блюдечке с голубой каемочкой! Каждый такт в подробностях! Другие только мечтают о таком внимании! Потому что он считает тебя самой талантливой из нас! Он говорит, что твои пальцы могут извлекать музыку, а не набор звуков! - сказал Джапаридзе запальчиво и посмотрел прямо на Женины руки.

Она смутилась и спрятала ладони за спину. Своих рук Богуславская стеснялась. Ладони слишком широкие. Пальцы длинные. Маникюр в дорогущем салоне, куда ходили все девочки из её группы, был совсем не по карману. Стиль "бедненько, но чистенько", как метко определила их староста Ира Лапина.

Вообще-то, нет никаких достоверных сведений о том, что успеха добиваются только те, у кого рука может взять дециму (десять клавиш). Рахманинов, тот вообще охватывал квинту через октаву (двенадцать белых клавиш). Правда, и музыку он тоже писал под свои руки. Реальность же такова, что важен не размер. А умение пользоваться своими руками. И никакие длинные пальцы в сочетании со слабыми мышцами спины не подарят миру пианиста - виртуоза.

Богуславская как раз брала эту самую заветную "дециму". Но личным достижением не считала. Это же как рост или размер ноги. Не особо повлияешь. Что Бог дал. Но такими дарами разбрасываться грех.

Женя ясно помнила поход в Поморскую филармонию на концерт великого Николая Петрова. Они пошли с бабушкой. Как и где удалось урвать аж два билета в пятый ряд, Женя так никогда и не узнала. Для денежных вопросов она была тогда слишком мала. Это теперь взрослым умом понимала, что стоило такое сокровище немалых средств. Но на её образование бабушка всегда где-то изыскивала. И вот на такое совсем роскошное удовольствие тоже где-то нашла.

Ещё перед входом Женечка разглядывала афишу. И смотрела почему-то именно на руки Николая Арнольдовича. Потом вынула из варежек на резинках свои. Растопырила ладонь. Оглядела. Ещё раз внимательно глянула на афишу. Ей было совершенно непонятно, как такими огромными, похожими на сардельки, пальцами Петров будет попадать по клавишам.

Готический зал с органом и чёрный рояль на сцене. Полно народу. Только что на люстрах не висят. Красивые красные бархатные стулья с высокими деревянными спинками.

Когда крупный и грузный Петров вышел на сцену, большой концертный инструмент рядом с ним тут же превратился чуть ли не в игрушечный. А стоило ему положить руки на клавиши, Женя уже серьёзно занервничала. Как? Как он будет играть?

Но вот первые ноты из-под рук этого совсем не изящного человека прозвучали. И у Женечки дыхание замерло. Тысячи раз она потом слушала исполнение Петрова. Прокофьева, Листа, особенно любимого Николаем Арнольдовичем Щедрина. И каждый раз живо представляла себе этого музыканта именно в зале филармонии в Архангельске. Фигуру вполне земного человека с руками работяги, из-под совсем не изящных пальцев которого лилась музыка божественной ясности и красоты!

Руки музыканта - его просто главный рабочий инструмент. Так вот, оказывается, в чём дело! Женя припомнила интервью Николая Цискаридзе. Тот как раз говорил о том, что обращает внимание и указывает на ошибки только тем, кого действительно считает способным. Кому есть, зачем объяснять. Из кого выйдет что-то вразумительное в профессии. А на остальных просто не тратит время.

Эта мысль сначала окрылила. Но Богуславская моментально поймала её за хвост на взлете и приземлила. Ишь как вдруг захотелось поверить в то, что слова Котэ - правда!

И ещё захотелось, чтобы его внимание было адресовано не её рукам и способностями, а ей лично. А вот это уже куда опаснее, чем вера в собственный талант.

Глава 4

Глава 4.

И всё же в юности отчаянно хочется видеть в людях хорошее и верить в любовь. Особенно, когда на весенний ветер становится тёплым и сладким. Рассветы яркими. Небо - высоким, голубым и чистым. Москва − буйно цветущей тюльпанами всех возможных сортов и оттенков.

Весна в Москве началась как-то резко. Будто неожиданно нажали кнопку. Одновременно отключили вентилятор северного ветра и душ холодного дождя, а включили прожектор яркого солнца, заливающий светом весь город, проникающий в окна и греющий сердце.

Женя загадала, что в этом чудесном огромном городе она однажды обязательно встретит настоящую любовь. Вероятность мала? Но чудеса же случаются! И в этот момент почему-то встретилась взглядом с Котэ.

Тот стоял, опираясь спиной на белую колонну главного входа. Руки в карманах. Высокий. С модной вьющейся шевелюрой. Спина прямая. Выдающиеся профиль, как с монет времен Римской империи. Константин. Как император!

Богуславская сразу вспомнила про Константина Великого и его свершения. Интересно, такие "глыбы" рода человеческого рождались только тогда? Или сейчас, в современном мире, человек всё так же способен на великие дела? Говорят, что нынешние люди мельче. Не в физическом смысле, разумеется. Но надеяться на лучшее никто не запрещает.

Женя отвела глаза первой. Вчитываться во взгляд Джапаридзе стало страшновато. Таилось там что-то такое стихийное, похожее по ощущениям на прыжок со скалы. Или на на "La Companella" Франца Листа. Совсем другое. Почти противоположное.

Это она определить не успела. Вот только сердце забилось часто-часто. И ладони стали мокрыми.

Мимо в модных туфлях на изящных каблуках продефилировала их староста. Сначала мельком глянула на Джапаридзе. Потом, уже намного пристальнее − на Богуславскую. Осмотрела её от кудрявых тёмных волос до стареньких туфель-лодочек на плоском ходу. И очень выразительно хмыкнула.

Женя вспыхнула. Не только лицом. А всем телом. Знала, что шея у неё сейчас точно в некрасивых ярких красных пятнах.

Именно из-за этого своего свойства – моментально предательски краснеть, когда на неё критически смотрят, Богуславская и носила на выступления платья с высоким закрытым воротом и длинными объемными рукавами. А тут Лапина её врасплох застала.

Стало неловко. Она и без этого не чета московским сокурсницам. Оставалось одно − позорно сбежать. Могла бы – испарилась. Не стоять же светофором у всех на виду.

Женя спешно шла по тротуару в сторону общежития. Её не покидало чувство, что Котэ идёт следом. Она даже останавливалась и оборачивалась несколько раз, будто в шпионском фильме.

Добравшись, закрыла дверь. И тихо сползла по ней на пол. Колотило так, что зуб на зуб не попадал.

Через несколько дней Женя вдруг увидела Котэ за роялем. Нет, она и раньше видела, как он играет. Но тем утром ей показалось, что она видит его впервые.

И фигуру. И длинные ноги. Ступни на педали. Округлую линию кисти. Широкие плечи. И лицо. Особенно лицо!

Константин Джапаридзе за роялем вдруг оказался произведение искусства сам по себе. Да ещё и играл из Жениного любимого - "Вальс ми минор" Шопена.

Сейчас вступление. Всё громче и громче. А потом музыка будто рассыплется ярким блестящим бисером из какой-то диковинной шкатулки. Жене не надо было видеть ноты. Она их помнила глазами и руками. Они летели по строчкам, будто птицы. И такими же птицами летели сейчас звуки из-под мужских талантливых рук Котэ Джапаридзе.

Женя глянула в открытое окно. Поймала левым глазом тёплый солнечный луч. Подставила щеку. И вдруг сама себе улыбнулась.

− Стоп! − громкий голос профессора прервал исполнение довольно резко.

Женя вздрогнула от неожиданности. Ей стало очевидно, что сейчас последует критика. Но разве не сам Котэ говорил, что критика преподавателя − это хорошо. И по его же словам получается, что это надо особенно ценить.

− Я не стану сейчас разбирать Ваше исполнение, Константин!

Жене показалось, что Котэ выдохнул с облегчением. Ещё бы. Кому хочется слушать подробный разбор в присутствии всей группы. Уж она-то нахлебалась полной ложкой этого больше всех за учебный год.

− Я не стану только по одной причине, − профессор подвесил длинную паузу в воздух, − Богуславская улыбалась, слушая Вас. А значит, в Вашем исполнении таки была душа, а не только эта ваша хвалёная механическая техника.

Все снова уставились на Женю. Два десятка жалящих лазерных лучей.

Ей хотелось провалиться сквозь пол, а потом и сквозь землю. Прямо на крышу какого-нибудь поезда метро.

Закрыв лицо руками, она опрометью, не спросив разрешения преподавателя, выскочила из аудитории. Рыдания душили.

Зачем же профессор так с ней? За что? За улыбку? Женя прижалась лбом к холодному стеклу окна, выходящего на дворы.

− А ведь Соколов прав..., − буквально через минуту раздался у неё за спиной голос Котэ, − Я играл это для тебя. И ты почувствовала.

Глава 5

Глава 5

Женя аж зажмурилась. Перед закрытыми веками побежали цветные точки. А потом она сильно ущипнула себя.

Нереальщина же! Нет? Не сон?

Ноги мгновенно стали ватными. Она ухватилась за массивный подоконник. Всё же раньше строили на века. Подоконник оказался крепким и выдержал натиск её эмоций.

Мысли в голову лезли самые дурацкие. Вовсе не подходящие к моменту. Котэ Джапаридзе только что сказал, что играл этот вальс для неё! А в её бестолкового голове крутится фамилия архитектора здания Московской консерватории. Что-то про какой-то город. И никак не вспомнится. Точно про город. Не лошадиная фамилия. Да как же его?!

Другие мысли отказывались двигаться дальше, будто на пути образовалась пробка.

− Как фамилия архитектора, который консу строил? − выдала Женя вслух мучивший её вопрос совершенно обалдевшему Константину.

Тот прищурился. И потёр указательным пальцем левый висок. Он левша?

Мысль у Жени просто перепрыгнула барьер из предыдущего вопроса. Но потом дисциплинированно вернулась в строй.

− Загорский, кажется... А почему ты спрашиваешь? − выдал Котэ после небольшой паузы.

− Точно! Загорский. Помню, что фамилия про город. Загорск. Есть же такой? − Женя вдруг осмелела и даже глаза на Костю подняла.

− Есть. Только ему вернули старое название. Сергиев Посад называется. Но был Загорск. Это точно. Там Лавра. А зачем тебе?

Женя пожала плечами. Надо было, наверное, что-то объяснить. Но не перескажешь же весь ход своих мыслей. Снова стало неловко. Хотелось казаться умной, но не получалось. Ничего толкового она ни про Загорск, ни про архитектора Загорского не знала.

−Давай съездим в выходные. На машине. Вдвоём. Если хочешь...

− Куда? − Женя часто заморгала.

− В Загорск. Тот, что теперь Сергиев Посад. Если тебе интересно.

Как ответить? Стоит ли сделать равнодушное лицо? Или дать волю своим настоящим эмоциям?

Женя старалась думать очень быстро. Но чем больше старалась ускориться, тем медленнее у неё получалось.

− Я за тобой в субботу заеду. В общагу. Давай часов в десять. Нормально? Успеешь собраться? − Джапаридзе думал явно быстрее.

Зря. Ох, зря Котэ задал Жене этот вопрос. В ночь с пятницы она почти не спала. Мысли метались. Никакой стройной мелодии в голове не складывалось. Хотелось поймать их за длинные хвосты, как птиц, и рассадить на нотный стан в каком-то вменяемом порядке. Чтобы стройно звучало. Пусть не мелодией, но хотя бы самой простой гаммой.

Субботним утром Богуславская была готова к выходу ещё без четверти девять. Она в пятнадцатый раз посмотрела на себя в зеркало. Двадцатый раз проверила содержимое сумочки. И примерно сотый раз посмотрела на часы.

В голове у неё звучал "Танец с саблями" Арама Хачатуряна. Между прочим, хит Чикагского симфонического оркестра конца сороковых годов.

Иногда Женя не могла понять, зачем в её голове оседает куча всякой околомузыкальной информации. Но все же ей казалось, что когда знаешь больше, чем просто ноты произведения, то можешь понять его глубже.

Котэ подъехал вовремя. Женя дёрнула ручку пассажирской двери. Она не поддалась. Парень со своего места открыл ей дверь изнутри.

Богуславская совсем не изящно влезла в машину на переднее сидение. Внутри предательски царапнуло, что он не вышел, не открыл ей дверь и не помог сесть.

− Ремень, - напомнил Котэ.

− Что?

− Ремень пристегни.

− Как?

Женя непонимающе оглянулась. Нашла конструкцию. Попробовала. Дернула. Потом ещё раз. И ещё.

Ремень заклинило.

− Погоди, я сам. Ты не умеешь, что ли? – в голосе Котэ промелькнуло что-то чуть большее, чем просто недоумение. Но этот небольшой оттенок Жена не смогла идентифицировать. Уж очень нервничала.

Богуславская замотала головой. Она не умела. Да и откуда. В её семье машины не было. Сама себе она сейчас напоминала самку кенгуру. Лапки у груди сжимали сумочку. Было ужасно неловко.

Можно же было, наверное, не так сильно переживать. А Котэ так органично смотрелся за рулём, что Женя залюбовалась.

Надо же! Как же мужчине может подходить автомобиль, а не только рояль! Доехали быстро. Женя старательно пыталась запомнить каждую деталь этой поездки. Но чем больше старалась, тем хуже получалось.

По радио звучала какая-то вполне современная музыка. Слова толком нельзя было разобрать. Только простенький ритм.

Упца-упца-та-та-та... Без изысков. Пейзажи мелькали.

Фонари были похожи на тактовые черты. А мыслей в голове у Богуславской не осталось. Она была будто под каким-то неведомым кайфом.

Глава 6

Глава 6

Белые стены и золотые купола в зелени свежей листвы появились в поле зрения неожиданно. Женя успела только обалдеть от такой мощи и изящества в одном флаконе. Древняя архитектура веяла силой и основательностью.