По белым клавишам в четыре руки

— Константин, не смотрите сейчас в ноты, там не написано, какие у Вас должны быть мысли на этих трех фразах. Думайте, чёрт возьми, своей кудрявой головой! Должны же быть там мозги!

Профессор порывисто поднялся.

— Всё на сегодня. Хватит с меня безмозглого исполнения. Гаммы играют в школе! У нас тут консерватория. Это образование не для всех! — Соколов большими шагами покинул аудиторию, увесисто хлопнув дверью.

Группа испуганно притихла. В принципе, никого уже не удивляли резкие высказывания профессора. Доставалось, справедливости ради, всем его студентам. Но каждый из них, поступая целенаправленно на его курс, знал, на что шёл. Ради высокого уровня образования стоило терпеть резкость. Тем более, что она никогда не была направлена на личность исполнителя. А только на конкретное исполнение.

Котэ, даже не собрав ноты, выскочил следом за профессором, тоже громко хлопнув дверью.

Из коридора через несколько секунд донеслись звуки громкого спора.

Глава 22

22.

Возле лестницы на повышенных тонах разговаривали Соколов и Джапаридзе. Рядом стояла дама из деканата с папкой каких-то документов. Всё время трогала профессора за рукав. А тот отмахивался от неё, как от назойливой мухи, даже не оборачиваясь, глядя в упор только на своего студента.

Профессор выговаривал Константину, грозно сверкая глазами.

— Никакое Ваше настроение и состояние не должно мешать работе над программой! Пришли учиться — учитесь!

Это Женя расслышала приближаясь.

— Мне ничего не мешает! Я стараюсь! А Вы придираетесь! Никому больше столько замечаний не делаете! — Джапаридзе уже размахивал руками.

Богуславская испугалась. Этот идиот сейчас доведёт себя до исключения!

— Котэ, ты же сам мне говорил, что внимание профессора — это важно, что это полезно, — тихо почти на ухо Джапаридзе примирительно проговорила Евгения, ухватив его за локоть.

— Что ты лезешь, идиотка! Это вообще всё из-за тебя! — Константин резко скинул руку Жени со своей.

— Из-за меня?!

Женя не знала, откуда взялись силы и решительность — она со всей силы припечатала свою ладонь к щеке Котэ Джапаридзе. Развернулась на каблуках. И кинулась к выходу.

Лестничные пролёты мелькали под ногами. Ладонь горела. В голове стоял гул. Тяжёлую входную дверь Богуславская буквально вынесла. Выскочила в переулок. Её сумка больно била по левому бедру.

Глаза заволокло пеленой слёз. Женя шагнула вперёд. Мокрый асфальт проезжей части слился с тротуаром.

Резкий звук стартующей с места машины ворвался в Женино сознание. Испуг был коротким. Богуславская рухнула коленями на тротуар, выставив вперёд правую руку.

Последнее, что она почувствовала, теряя сознание от резкой боли в руке, это как её обдало холодной грязной водой из большой лужи на проезжей части.

Сколько прошло времени, было не понятно. Слух вернулся первым. Было слышно голоса прохожих.

— Пьяная она, что ли? — спросил женский голос.

— Нет, не похоже, – ответил мужской.

— Ты посмотри, грязная же вся. Напьются, накурится, потом валяются в самом центре.

— Ну и что... Девушка! Девушка! Вы слишите? — Женю тронули за правую руку.

Острая боль окончательно привела её в сознание.

— Вам больно? — участливо спросил мужчина.

Женя поморщилась, стараясь не стонать в голос. Рука горела огнём. Сознание снова ускользало.

Следующий раз Женя очнулась от резкого запаха нашатыря. Оказывается, уже приехала скорая.

— Девушка, документы у Вас есть? Паспорт, полис? — резковато спросила фельдшер.

— Есть... Да, конечно, — Женя привычно попыталась полезть в сумочку, но правая рука не слушалась.

— Перелом. До премного довезем. Там посмотрят, — фельдшер критически оглядела Женю.

Из всего, что происходило в приёмном отделении больницы, Богуславская ясно запомнила только фамилию врача — Бабохонов. И то, только потому, что она была созвучна тому, что произошло. Стуку тяжёлых дверей Консерватории и звуку падения Жени на асфальт. Бабахнуло так бабахнуло.

Евгения не обращала внимание, ни на резкость пожилой женищины-регистратора, требовавшей полис, хотя в скорой его номер уже переписывали, ни на усталого рентген-лаборанта, крутившего её руку для снимка. Ни на невнятного помятого и явно бестолкового врача Бабохонова. Он очень больно повернул ей кисть, потом уложил её на скользкий холодный противный гипс.

На улицу она вышла уже в сумерках. С гипсом на правой руке, который весил, кажется, как пудовая гиря. И диагностированным переломом правого запястья.

Глава 23

С весной!

23.

В общежитии Богуславская появилась уже ближе к вечеру. Одной левой рукой не получалось даже позвонить. Правая рука в гипсе и на ленточке бинта весила прилично. И болела. Обезболивающее, которое ещё в скорой вкололи, уже закончилось своё действие.

Паровозова давно металась по комнате, как тигр в клетке, не зная, что и думать.

— Женька! — кинулась она к подруге, появившейся на пороге, — Господи...

Женя боковым зрением поймала своё отражение в зеркале. Краше в гроб кладут! Волосы слиплись, будто она голову неделю не мыла. Круги под глазами.

Вика вопросов не задавала. Хотя Женя видела, как той хочется подробностей произошедшего.

— Я вышла из консы. И неудачно перешла дорогу. Дождь же. Упала. Вот..., — Богуславская показала руку с гипсом.

– М-да..., — многозначительно промычала Паровозова, – Давай хоть помогу переодеться. И ужинать будем. Чем бог послал. Шёл, упал, очнулся — гипс*, —попыталась пошутить.

От шока и боли Женя не соображала ничего. Одной левой и кончиками правой руки, торчащими из гипса, управляться было практически нереально. Вика впихала в неё ужин. И заставила лечь в постель, выложив на тумбочку обезболивающие таблетки.

Весь ужас случившегося дошёл до Богуславской только утром следующего дня, когда Вика, предусмотрительно приготовив завтрак на двоих, ушла на занятия.

Женя разглядывала ставшую неподвижной кисть. Будто она чья-то чужая. Но не её. Пальцы были синюшного оттенка. Как будто это рука какого-то маникена. А не пианистки.

Примерно шесть недель в гипсе. Потом период восстановления. Для пианиста это катастрофа.

Все остальные занятия она сможет посещать. Писать лекции можно, в конце концов, на диктофон. Но играть! Как играть?!

Ответ был прост, ужасен и безжалостен - никак! Совсем никак. Вообще никак. Без вариантов.

Правой рукой точно. Ещё очень и очень долго. И та самая беглость, про которую говорил профессор, теперь останется только воспоминанием. Какой уж там конкурс имени Чайковского!

Женя рыдала долго и горько, уткнувшись лицом в подушку. Слезы заканчивались. Мысли смешивались в большой клубок, будто скользкие змеи. В голове не было ни одной мелодии, которая бы отражала её состояние. Ни одного даже самого примитивного мотивчика. Будто ваты напихали. И за инструмент не сядешь, не успокоишься привычным и таким действенным способом.

Вернувшаяся Паровозова обнаружила Женю обессиленно спящей. Глянула внимательно. Выходило, что Богуславская не только не обедала, но и не завтракала.

Рука у Жени болела сильно. Особенно почему-то по ночам. Она старательно глубоко дышала, стараясь не рыдать, чтобы не разбудить Вику. Та и так помогала, чем могла.

Женя несколько дней напролет просто лежала, глядя в потолок. Оказалось, что есть в этом что-то медитативное. Просто лежать. И только боль выдергивала из состояния полной прострации.

— Нет, Женька, так не пойдёт! Подъём! — села к ней на кровать Вика уже в первый выходной, — Лучший самурай — это мертвый самурай. Так Хакамада говорит.

— При чём тут самураи? Ещё и мёртвые, — вяло отозвалась Женя, глядя в стену. Хорошо, что стена была слева можно было почти спокойно отворачиваться.

— А притом, дорогая моя, что нужно сесть и продумать план на самый худший случай. Прям решить, что самое худшее может случиться. И что ты тогда будешь делать. Я читала, что тогда всё даже самое тяжёлое окажется не таким уж устрашающим.

— Ну да, а еще надо думать не "За что мне это?", а "Для чего?", - саркастично хмыкнула Богуславская.

— Нууу, не знаю, для чего вся эта хрень тебе..., — вполне серьёзно выдохнула Паровозова, — Но всему этому вашему фортепьянному змеюшнику это шанс. Главный конкурент временно выпал из борьбы.

Глава 24

24.

Первую неделю Женя просидела на больничном. Потом решительно сообщила Вике, что намерена посещать все занятия. Кроме специальности, конечно. Хотя бы слушать. И устно отвечать.

Левой рукой Богуславская владела, разумеется, лучше, чем любой среднестатистический правша. Но всё равно не достаточно для того, чтобы полностью переложить на неё все функции ведущей руки.

Да еще и гипс, будь он неладен. Тяжеленный. Этот Бабохонов набабахал ей столько, что весом не укреплять руку, а сломать можно было. И всё под гипсом немилосердно чешется.

В режиме посещения части занятий Женя протянула ещё неделю. Организм держался исключительно на её энтузиазме. И просто не выдержал нагрузку. От боли в травмированной руке Женя едва не потеряла создание прямо на лекции по теории музыки. Лоб покрылся липкой испариной. Пришлось тихо отползти в коридор.

Ходить пешком в таком состоянии становилось просто небезопасно. Такси вышло бы совсем разорительно для Жениного и без того весьма скромного бюджета.

Богуславская короткими перебежками — от одной скамейки до другой, еле доползла до общежития. Ей хотелось просто упасть на кровать. Но с гипсом такие трюки не проделаешь. Женя медленно и с большим трудом разделась. И, старательно оберегая больную руку, улеглась. Вытянулась во весь рост. Гудело всё тело. От макушки до пяток.

Обидно было очень. Какое-то мгновение — и вся учёба полетела под откос. Да что учёба! Вся жизнь Жени Богуславской полетела к чёртовой бабушке! В своей беде ей винить было некого. Кто виноват, что она сломя голову выскочила? Что бы ни происходило — она сама за себя отвечает. Некого винить.

Надо было смотреть правде в глаза. Учиться она не сможет как минимум ещё целый месяц, пока не снимут гипс. Это уже ноябрь. Специальность в зимнюю сессию шансов сдать — ноль целых и ноль десятых процента. Нет шансов. Совсем.

Вечный вопрос "Что делать?" навис над Евгений. Вопроса "Кто виноват?" она разумно не задавала. Сослагательное наклонение — весьма притягательная штука. Евда начинаешь использовать — и тебя уносит дальше и дальше от реальности. А решать проблему никак не помогает.

Выходила очень невеселая арифметика. Придётся брать академический отпуск. И доучиваться, если каким-то чудом получится восстановить руку, со следующим курсом. Уже не у Соколова.

Про конкурсы придётся забыть. На неопределённый срок. Непонятно, сколько уйдёт времени на полное восстановление. Противный внутренний голос шептал ещё "если ты вообще восстановишься", но Женя старательно его заткнула. Конечно, она сможет восстановиться. Сколько таких примеров!

На самом деле, ни одного известного вдохновляющего примера полного восстановления пианистов после травмы рук в Женином жизненном багаже не было. И это огорчало. Почему-то вспомнился старый анекдот, который сейчас не выглядел забавным.

—«Доктор, когда мне снимут гипс, я смогу играть на скрипке?»

— «Конечно, сможете».

— «Странно, до перелома я не умел играть».

Обидно было ещё и то, что в академическом отпуске перестают выплачивать стипендию. Женина повышенная была для неё неплохим подспорьем. И то, Богуславская планировала начать подрабатывать. Но как это делать, когда одна рука в гипсе? Куда её возьмут?

Пожалуй, стоило всё же заняться планом "мёртвого самурая". Итак, если всё будет плохо, что она будет делать?

Для начала стоило определиться с терминологией. "Всё плохо" уже наступило. Что может быть ещё хуже? Где то дно, в которое не постучать снизу?

Выгонят из общежития? По идее, не должны. Получается, если взять академ, не станет учебы. И чем тогда заниматься весь день? Лежание глазами в потолок годилось в качестве временной меры, а не для игры в долгую.

Стоило попробовать пойти в нотный магазин. Там к ней хорошо относились. Покупателям всегда нравятся продавцы, которые понимают в том, чем торгуют. А Женя понимала. И умела рассказать увлекательно. Так, чтобы непременно захотелось не только ноты купить, но сыграть новое произведение.

Глава 25

25.

Ничто не могло утешить Женечку. Она рыдала уже несколько дней над собственным решением взять-таки академический отпуск. Решение это почти не имело альтернативы. Ну не бросать же консерваторию совсем!

— Женька, всё наладится, вот увидишь. И тот курс, который сейчас первый, гораздо приятнее, чем твой серпентарий. Нагонишь. И перегонишь ещё!

Вика очень старалась говорить максимально уверенно и бодро. Вот только Богуславскую не проведёшь. Встроенный чувствительный эмоциональный локатор ощущал, что Паровозова изо всех сил пытается быть убедительной, но вот только сама совсем не уверена в своих оптимистических прогнозах.

Сложнее всего было разговаривать с профессором.

— Евгения, Вы только, пожалуйста, не отчаивайтесь! — Соколов даже не скрывал, что очень расстроен, — Медицина нынче точно лучше, чем раньше. Вы только не бросайте музыку! Это точно Ваш путь! А Вы — настоящий боец!

Женя могла только кивать, с трудом сдерживая слёзы и всхлипы. Потому что, какая же может быть истерика у "настоящего бойца"?

— Сколько ещё надо быть в гипсе? - кивнул Соколов на Женину руку на перевязи.

— Если всё хорошо, то ещё четыре недели. Снимок надо будет сделать

— Стипендию же отменят, — это профессор сказал будто сам себе.

Женя кивнула. Да, так и будет.

— Евгения, как Вас по-отчеству?

— Владимировна.

— Так вот, Евгения Владимировна, – и Соколов положил обе руки Жене на плечи, — Как только снимут гипс, отправляйтесь-ка Вы, голубушка, преподавать. Да-да! — не дал Жене даже удивление высказать, — Во-первых, это заработок. И не надо краснеть. Музыкант не должен быть голодным. Это чушь! А честным трудом зарабатывать деньги — не стыдно. А во-вторых, пока Вы будете преподавать другим, даже самым маленьким, Вам откроется новое знание о музыке.

Женя подняла на профессора полный удивления взгляд.

— Не удивляйтесь! Это очень интересное явление. И скажу Вам по секрету, многие вещи по-настоящему стали мне понятны только тогда, когда я начал рассказывать об этом другим. Преподавание поднимет Вас на новую высоту.

Женя переминалась с ноги на ногу. Надо было бы вежливо попрощаться. И уже уходить. А потом очень крепко подумать в одиночестве, где ж она в середине учебного года найдёт место в музыкальной школе. Такой почти несбыточный вариант заработка. Того, что платят в нотном магазине, точно будет недостаточно.

— Так, Евгения Владимировна, пойдёте-ка со мной ка кафедру. Я кое-кому нужному и полезному позвоню.

Профессор решительно направился в сторону кафедры. Женя старалась успевать следом.

Соколов жестом предложил Жене сесть. Потом сам налил и поставил перед свой студенткой чашку с чаем. Придвинул блюдце с печеньем. Сам же долго и сосредоточенно листал какую-то записную книжку. Потом звонил по найденному номеру. И разговаривал с "голубушкой Ларисой Сергеевной". Как поняла Женя, с директором школы. Просил место для "своей самой талантливой девочки на курсе, у которой сложная ситуация".

Женя маленькими глотками пила чай, аккуратно держа чашку левой рукой, чтобы снова не разрыдаться. О ней заботились сейчас совершенно чужие люди. Которым, по идее, не должно было быть до неё никакого дела.

Котэ... А кто он ей, собственно? Однокурсник просто. От него никакой реакции не последовало. Так оно, может, и к лучшему. Не зря по роже получил. Гипсом сейчас получилось бы ещё увесистее.

С кафедры в тот день Женя вышла с номером телефона директора и адресом музыкальной школы с назначенной датой выхода на работу. С трудом соображая, что теперь не надо будет беспокоиться о деньгах.

И вот уже февраль на дворе. Время промчалось. Гипс сняли, но проблемы с подвижностью кисти, разумеется, не исчезли. Женя потерла запястье, разминая травмированную руку. Взяла в ладони чашку с чаем. И снова глянула в окно.

Её маленькая ученица выбежала на улицу, размахивая яркой нотной папкой. И кинулась на шею к совсем молодому высокому мужчине.

Женя вгляделась. Кажется, именно его она видела в нотном магазине, когда была её смена. Было заметно, что он-то как раз совсем не специалист в музыке. И ноты выбирал явно для ребёнка.

Глава 26

26.

Упорства Жене было не занимать. Она разрабатывал обе кисти ежедневно. Левая, хоть и не травмированная, тоже потеряла форму. Хотя на неё и легла большая компенсирующая нагрузка. Однако, для бытовых нужд требуются совсем не те мышцы, что для игры на фортепьяно.

Левой рукой уже вполне получалось даже жонглировать карандашом между пальцами. Правая же пока совсем не радовала.

Нейропатия срединного нерва — Богуславской естественно пришлось выучить свой неутешительный диагноз. Существенно снижена чувствительность ладони. И теперь ни о какой дециме на клавишах и говорить не приходится. От силы - шесть. Такой вот предел. Но это курам на смех, а не растяжка кисти профессионального пианиста.

Соколов ближе к концу года интересовался, собирается ли Женя восстанавливаться в этом году, или потребуется ещё год отпуска. Богуславская была настроена весьма решительно. Она и так еле пережила эти несколько месяцев.

Да, в её жизни была работа, любимая и понятная, приносящая невероятную радость. Но без возможности играть и развиваться как музыкант, Богуславская чахла, будто заброшенный на подоконнике в подъезде домашний комнатный цветок.

Визит в консерваторию, всего второй после травмы, оставил у Жени двоякое впечатление. С одной стороны — это был уже второй дом. А с другой — заботы студентов об очереди в буфете, о том, кто будет копировать ноты на группу и как прогулять физкультуру, но получить потом зачёт, теперь казались ей вообще не стоящими переживаний. Бог мой, ей бы такие проблемы!

Соколов оказался прав. Начав преподавать, Женя по-новому осмыслила самые азы. То, что было в неё вложено в музыкальной школе давным-давно и казалось уже частью её самой. Эти базовые знания теперь стали будто объемнее, значительнее и интереснее. Механика возникновения звука проявилась во всей своей ясности.

— О, Женя! Богуславская! — окликнули её на той самой лестнице, с которой Женя скатывалась в день травмы, а сейчас аккуратно и очень медленно практически сползала, держась здоровой рукой за перила.

На верхней ступени стояла староста Жениной бывшей группы Ира Лапина.

— Как ты? — Ира улыбалась вполне доброжелательно, хотя раньше в особых симпатиях к Жене замечена не была, — Вернёшься на следующий год? Говорят, у тебя проблемы серьёзные с рукой. Травма.

В словах Лапиной не было подвоха или насмешки. Это Женя ясно чувствовала. Но всё равно инстинктивно спрятала правую руку за спину.

— Да, я планирую вернуться. Были проблемы, конечно. Время для реабилитации ещё есть. Прости, пожалуйста, мне пора. Рада была увидеть тебя.

Богуславская и правда спешила. Учебный год в музыкальной школе закончился. И дополнительно к нотному магазину она устроилась официанткой в кафе недалеко от общежития.

Про реабилитацию Женя немного лукавила. Для полноценного выздоровления одного её горячего желания и упорства маловато было. Нужен был длительный курс физиотерапии. Специальный массаж, магниты — это как минимум. Плюс специальные препараты и витамины. Бесплатно Жене полагалась лечебная физкультура и электрофорез. Этим не восстановишься. Остальное — только за дополнительную плату. Про массаж Женя прочитала всё, что было в интернете. И очень старалась делать его сама. Насколько это было возможно левой рукой.

Работа в кафе Женю сначала напугала. Как она будет управляться с посудой, если правая рука ещё не очень слушается? Но больше чем за полгода, прошедшие после травмы, левой тоже получалось весьма неплохо. Да и летом это очень неплохая подработка. Не музыка, конечно. Но деньги. Это сейчас было важно.

Посетители бывали разные. Женя любила, когда приходили счастливые семьи с детьми. Ей хотелось верить, что и она когда-нибудь вот так будет сидеть на веранде какого-то кафе, пить капуччино с эклером. Рядом будет сидеть её муж и кормить мороженым их дочку. Или сына. Это не важно. А под столом будет лежать их большая собака и ждать, когда же вся семья снова пойдёт гу