Полная версия
Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках
С восстановлением между Францией и Российской империей в 1814 году мира связывали надежды на гарантии «каждого народа безопасности, всеобщего и продолжительного спокойствия»172. На внутренней территории империи населению были отданы распоряжения сдать оружие, что означало восстановление государственной монополии на насилие и «водворение тишины»173.
Межгосударственный мир и согласие держав считались основой для спокойствия и безопасности каждой из стран в отдельности174. Эта часто выражавшаяся надежда получила новую интерпретацию в форме Священного союза, заключенного в 1815 году между Пруссией, Российской и Австрийской империями. «Трактат братского христианского союза»175 провозглашал единство «народа христианского» и следование христианским заповедям как единственную основу прочного мира176. Провозглашая идею христианско-универсалистских основ политики в будущем, Союз нивелировал разделение между внутренней и внешней безопасностью177. Отныне державы должны были позаботиться не только о безопасности границ, но и о защите легитимного порядка в союзных странах. Новая доминанта христианских принципов проявилась и в изгнании ордена иезуитов из Российской империи. В 1815 году Александр I объявил, что иезуиты подвергают опасности православную церковь, на которой как «на твердом и непоколебимом камени, почивает тишина и благоденствие тьмочисленного под Скипетром Нашим народа»178. Наконец, манифест на Новый, 1816 год по завершении войны провозглашал, что «безопасность людей» в конечном счете может быть достигнута «в едином страхе Господнем»179. Недавняя война («ужасный пример») приводилась в манифесте как доказательство тому, что светское внутригосударственное устройство без религиозного фундамента, как это было во Франции, нежизнеспособно180.
ЗаключениеКонтексты, в которых получили свое значение понятия «спокойствие» и «безопасность», обозначают правовое оформление российского самодержавия и становление общественно-политического модерного пространства в XVIII веке. Традиционных понятий о покое для описания этой расширившейся деятельности государства уже не хватало. В этом качестве утвердился неологизм «спокойствие», основанный на представлении о порядке без нарушений. Параллельно ему правовую коннотацию получило и понятие «безопасности», на практике связанное с появлением новых институтов и их режимов безопасности. Сочетание понятий «спокойствие» и «безопасность» с определениями «общий» и «особый» демонстрировало их отношение как к индивидуальному, так и к коллективному уровню. При этом, так же как и в случае «общего блага», постулировалась взаимосвязь между собственными «приватными» и коллективными, «общественными/государственными», покоем и безопасностью181.
Сравнение поля понятий с английским и французским языками демонстрирует большее разнообразие терминов безопасности: «safety», «security»; «sûreté», «sécurité». Тогда как в русском, в контексте становления государства, расширялось лексическое поле «покоя». Теперь это понятие охватывало общественное бытие в целом и тем самым в употреблении становилось доминирующим над «безопасностью». «Спокойствие» означало позитивные стороны безопасности и, в отличие от самой «безопасности», несло в себе эмоциональный заряд, описывая чувство уверенности/защищенности182. Это связывало в идеале владык и подданных, встраиваясь в концепцию воображаемой общности «Отечества». «Безопасность» же подразумевала лишь институционально очерченные сферы ее реализации – например, в праве, торговле, судоходстве или на границах. Более слабая семантика безопасности проявлялась и на индивидуальном уровне. Неприкосновенность личности и собственности провозглашалась лишь в отношении определенных и привилегированных категорий лиц.
Особой темой было установление «спокойствия» и «безопасности» в империи. Здесь гарантии безопасности гражданина и его имущества становились аргументом в пользу империи. В многонациональной империи должны были господствовать спокойствие, безопасность и согласие; эта модель должна была способствовать ее интеграции при смене власти, инкорпорировании новых территорий и новых подданных. «Беспокойства» и «беспорядки» противопоставлялись внутреннему миру в империи, то есть состоянию «тишины», «покоя» и «спокойствия».
С середины XVIII века правительства ожидали от подданных более активного участия и деятельности на благо Отечества. Были введены новые сословные представительные органы, в городах открыты школы. Хороший порядок требовал просвещения, интенсивная деятельность правительства привносила новшества и тем самым «беспокойства». Состояние покоя следовало заработать повиновением, выполнением долга и службы Отечеству183. Безопасность служила аргументом в пользу государственного строительства и обязывала к службе и сбору налогов. Этот долг подданных перед монархом в учебнике для народных училищ империи 1785 года формулировался так:
Все подданные или члены общества обязаны правителей своих, за благодеяния и покровительство от них получаемое, почитать, <…> Богу о них молиться, <…> законам и уставам их повиноваться: <…> подати и службы, без которых правители держав общего благосостояния и безопасности сохранить не могут, так как оные на них возложены, доброхотно и усердно давать184.
В эпоху войн на рубеже XVIII–XIX веков формулировки «покоя и безопасности» обрели отчетливый христианский акцент. Безопасность общества, как и ее результат – «спокойствие» как состояние доброго порядка, была теперь увязана с утверждением в вере. Прочный внешний и внутренний мир казался возможным только при твердой вере и с упорядочением Священного союза между монархами. Параллельно с этим сохранялись, однако, зафиксированные юридически и институционализированные понятия о безопасности и покое в тех формулировках, которые возникли в XVIII веке в контексте развития строительства государства. Естественно-правовая концепция безопасности гражданина была неизменным аргументом в законодательстве. В сочетании с всеобщим благоденствием спокойствие и безопасность оставались в правительственной риторике доминирующими целями государства и неизменным выражением универсальной охранительной функции правителя.
Перевод с нем.: Л. В. Ланник, Д. А. СдвижковСписок использованной литературы и источниковБабкова Г. O. Личные преступления в проекте Уголовного уложения // «Понятия о России». К исторической семантике имперского периода / Ред. А. Миллер, Д. Сдвижков, И. Ширле. Т. 1. М., 2012. С. 175–196.
Беккария. Рассуждение о преступлениях и наказаниях / Пер. с фр. Д. Языков. СПб., 1803.
Маслов Б. П. «Жилище тишины преобразилось в ад»: о судьбе старорежимных понятий в Новое время // Понятия, идеи, конструкции: очерки сравнительной исторической семантики / Ред. Ю. Кагарлицкий, Д. Калугин, Б. Маслов. М., 2019. С. 324–372.
Маслов Б. П. «Любя вселенныя покой»: замечания к исторической семантике состояния покоя // Труды Института русского языка им. В. В. Виноградова. 2016. Вып. 9. С. 358–376.
Мельникова Л. В. Армия и православная церковь Российской Империи в эпоху наполеоновских войн. М., 2007.
Наказ императрицы Екатерины II, данный Комиссии о сочинении проекта нового Уложения, изд. Н. Д. Чечулин. СПб., 1907.
Наставления политические барона Бильфельда: В 2 т. М., 1768–1775.
О должностях человека и гражданина, книга к чтению определенная в народных городских училищах Российской Империи, изданная по Высочайшему повелению царствующей Императрицы Екатерины Вторыя. СПб., 1783.
Омельченко О. А. «Законная монархия» Екатерины II. Просвещенный абсолютизм в России. М., 1993.
О преступлениях и наказаниях / Пер. с фр. Александр Хрущов. СПб., 1806.
Очерки и речи. Второй сборник статей В. Ключевского. М., б. г.
Павленко Н. И. Идеи абсолютизма в законодательстве XVIII в. // Абсолютизм в России (XVII–XVIII вв.): Сборник статей к семидесятилетию со дня рождения и сорокапятилетию научной и педагогической деятельности Б. Б. Кафенгауза. М., 1964. С. 389–427.
Панченко А. М. О русской истории и культуре. СПб., 2000.
Плавинская Н. Ю. Итальянские переводы Наказа Екатерины II. в XVIII веке // Век просвещения. География эпохи Просвещения: между воображением и реальностью. М., 2015. С. 261–280.
Поликарпов Ф. Лексикон треязычный. Dictionarium trilingue. М., 1704 / Hrsg. von H. Keipert. München, 1988.
Полное собрание законов Российской Империи. Собрание первое. СПб., 1830.
Пуфендорф С. О должности человека и гражданина по закону естественному. Русский перевод 1726 года. Т. 1. СПб., 2011.
Российской лексикон по алфавиту, с немецким и латинским переводом. М., 1778.
Сборник Императорского Русского исторического общества. Т. 6. СПб., 1871.
Словарь Академии Российской. Ч. 1. СПб., 1789; Ч. 4. СПб., 1793; Ч. 5. СПб., 1794.
Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 1. М., 1975; Вып. 9. М., 1982; Вып. 16. М., 1990; Вып. 29. М., 1990; Вып. 27. М., 2006.
Словарь русского языка XVIII века. Вып. 1. Л., 1984.
Словарь языка Пушкина: В 4 т. 2‑е изд. Т. 4. М., 2000.
Сокращение Естественного права, выбранное из разных авторов для пользы Российского общества […], изд. Владимир Золотницкий. СПб., 1764.
Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. Т. 2. СПб., 1895; Т. 3. СПб., 1912.
Фонвизин Д. И. Опыт российского сословника // Избранные произведения русских мыслителей второй половины XVIII века. Т. 2. Б. м., 1952. С. 234–247.
Чечулин Н. Д. Источники Наказа // Наказ императрицы Екатерины II. СПб., 1907. С. CXXIX–CXLVII.
Шмелев А. Д. В поисках мира и лада // А. А. Зализняк, И. Б. Левонтина, А. Д. Шмелев. Константы и переменные русской языковой картины мира. М., 2012. С. 66–82.
Acten des Wiener Congresses in den Jahren 1814 und 1815. Bd. 1, 2. Aufl / Hrsg. J. L. Klüber. Erlangen, 1819.
Amburger E. Geschichte der Behördenorganisation Russlands von Peter dem Grossen bis 1917. Leiden, 1966.
Aufruf des Allerheiligsten Synods vom 6. Juli 1812 // Geschichte des vaterländischen Krieges im Jahre 1812, auf Allerhöchsten Befehl Sr. Majestät des Kaisers von Rußland verfaßt von [Alexander Iwanowitsch] Michailowsky Danilewsky, übers. aus dem Russischen v. Carl R. Goldhammer, Teil 2. Riga/Leipzig, 1840. S. 2–4.
Aust M. Adlige Landstreitigkeiten in Russland. Eine Studie zum Wandel der Nachbarschaftsverhältnisse 1676–1796. Wiesbaden, 2003.
Bielfeld J. F. von. Institutions politiques. Vol. 1. Den Haag, 1760.
Buzan B., Wæver O., Wilde J. de. Security. A New Framework for Analysis. Boulder, 1998.
Conze E. Geschichte der Sicherheit: Entwicklung – Themen – Perspektiven. Göttingen, 2018.
Conze W. Sicherheit, Schutz // Geschichtliche Grundbegriffe. Historisches Lexikon zur politisch-sozialen Sprache in Deutschland. Bd. 5 / Hrsg. O. Brunner, W. Conze, R. Koselleck. Stuttgart, 1984. S. 831–862.
Frühwald W. Ruhe und Ordnung: Literatursprache – Sprache der politischen Werbung; Texte, Materialien, Kommentar. München, 1976.
Härter K. Die Sicherheit des Rechts und die Produktion von Sicherheit im frühneuzeitlichen Strafrecht // Sicherheit in der Frühen Neuzeit. Norm, Praxis, Präsentation / Hrsg. C. Kampmann, U. Niggemann. Köln/Weimar/Wien, 2013. S. 661–672.
Härter K. Security and «Gute Policey» in Early Modern Europe: Concepts, Laws, and Instruments // Historical Social Research. 2010. Bd. 35. № 4. S. 41–65.
Ihrer Kayserlichen Majestät Instruction für die zu Verfertigung des Entwurfs zu einem neuen Gesetzbuche verordnete Commission. St. Petersburg, 1770.
Ihro Kaiserlichen Majestät Catherina der Zweiten […] Verordnungen zur Verwaltung der Gouvernements des Russischen Reichs, übers. aus dem Russ. v. C. G. Arndt. St. Petersburg, 1776.
Janssen W. Friede // Geschichtliche Grundbegriffe. Historisches Lexikon zur politisch-sozialen Sprache in Deutschland. Bd. 2 / Hrsg. O. Brunner, W. Conze, R. Koselleck. Stuttgart, 1975. S. 543–591.
Kahn A. «Blaženstvo ne v lučach porfira»: histoire et fonction de la tranquillité (spokojstvie) dans la pensée et la poésie russes du XVIIIe siècle, de Kantemir au sentimentalisme, übers. von Jean Breuillard // Revue des études slaves. 2004. Vol. 74. № 4. P. 669–688.
Kampmann C., Mathieu С. «Sicherheit» // Enzyklopädie der Neuzeit. Bd. 11 / Hrsg. F. Jaeger. Stuttgart, 2011. S. 1143–1150.
Kampmann C., Niggemann U. Sicherheit in der Frühen Neuzeit – Zur Einführung // Sicherheit in der Frühen Neuzeit. Norm, Praxis, Präsentation / Hrsg. C. Kampmann, U. Niggemann. Köln/Weimar/Wien, 2013. S. 12–27.
Konersmann R. Ruhe oder der Entwurf der Welt aus der doppelten Negation // Wörterbuch der Unruhe. Frankfurt am Main, 2017. S. 150–158.
Landwehr A. «Gute Policey». Zur Permanenz der Ausnahme // Staats-Gewalt: Ausnahmezustand und Sicherheitsregimes / Hrsg. A. Lüdtke, M. Wildt. Göttingen, 2008. S. 39–63.
Lindenberger T. Ruhe und Ordnung // Deutsche Erinnerungsorte. Bd. 2 / Hrsg. E. François, H. Schulze. München, 2001. S. 469–484.
Madariaga I. de. Der Ursprung der Bürgerrechte in Rußland im 18. Jh. // Katharina II., Rußland und Europa. Beiträge zur internationalen Forschung / Hrsg. C. Scharf. Mainz, 2001. S. 365–384.
Makropoulos M. «Sicherheit» // Historisches Wörterbuch der Philosophie. Bd. 9 / Hrsg. J. Ritter, K. Gründer. Darmstadt, 1995. S. 745–750.
Mel’nikova L. V. Orthodox Russia against «Godless» France: The Russian Church and the «Holy War» of 1812 // Russia and the Napoleonic Wars / Ed. by J. M. Hartley, D. Lieven, P. Keenan. Basingstoke, 2015. S. 179–195.
Montesquieu C. L. de. De L’Esprit des Lois. Genève, 1748. XII. 4 (3–4).
Nolte H.-H. «Verständnis und Bedeutung der religiösen Toleranz in Rußland» // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 1969. Bd. 17. S. 494–530.
Pravica S. (In-) Security: Sicherheit und Nichtverfügbarkeit // Forum Interdisziplinäre Begriffsgeschichte. 2017. Bd. 6. № 1. S. 41–48.
Raeff M. The Well-Ordered Police State. Social and Institutional Change through Law in the Germanies and Russia, 1600–1800. New Haven and London, 1983.
Rede bey der Feier des Friedens in öffentlicher Versammlung der Kaiserlichen Moskovischen Universität gehalten von dem ordentlichen Professor der Geschichte Johann Gottfried Reichel // Торжество, в котором ея императорскому величеству Августейшей […] Екатерине Алексеевне […] по заключении преславного с Портой Оттоманскою мира, июля 10 дня, 1774 года, Императорский Московский университет публичными речами на разных языках всеподданнейшия приносит поздравления, июля […] дня, 1775 года. М., 1775.
Rest M. Die russische Judengesetzgebung von der ersten polnischen Teilung bis zum «Položenie dlja evreev» (1804). Wiesbaden, 1975.
Rußisch-Kaiserliche Polizeyordnung, Teil 1, übers. aus dem Russ. v. C. G. Arndt. St. Petersburg, 1782.
Rustemeyer A. Dissens und Ehre. Majestätsverbrechen in Russland (1600–1800). Wiesbaden, 2006.
Rustemeyer A. Majestät und Policey im Russland des 18. Jhs. // Vom Majestätsverbrechen zum Terrorismus. Politische Kriminalität, Recht, Justiz und Polizei zwischen Früher Neuzeit und 20. Jh. / Hrsg. K. Härter, B. de Graaf. Frankfurt am Main, 2012. S. 23–47.
Scharf C. Alte und neue Erkenntnisse zu den Staatszielen Katharinas II. // Weibliche Herrschaft im 18. Jh. Maria Theresia und Katharina die Große / Hrsg. B. Braun, J. Kusber, M. Schnetger. Bielefeld, 2020. S. 211–242.
Scharf C. Aufklärung von «oben»: Das Russische Reich // Die Aufklärung und ihre Weltwirkung / Hrsg. W. Hardtwig. Göttingen, 2010. S. 169–202.
Scharf C. «Ruhe und Wohlfahrt» im Russischen Reich. Naturrechtliche Ziele der Staatsmacht in den Manifesten Pugačevs. Неопубл. рукопись. 2002.
Schierle I. Der Bürgerbegriff im Zeitalter Katharinas II. Zur politisch-sozialen Begriffssprache des Aufgeklärten Absolutismus in Russland // Das Achtzehnte Jahrhundert. 1995. Bd. 19. S. 68–80.
Schierle I. «Sich sowohl in verschiedenen Wissensgebieten als auch in der Landessprache verbessern»: Übersetzungen im Zeitalter Katharinas II. // Russische Aufklärungsrezeption im Kontext offizieller Bildungskonzepte (1700–1825) / Hrsg. G. Lehmann-Carli et al. Berlin, 2001. S. 627–642.
Schierle I. Zur politisch-sozialen Begriffssprache der Regierung Katharinas II. Gesellschaft und Gesellschaften: «Obščestvo» // Katharina II., Rußland und Europa. Beiträge zur internationalen Forschung / Hrsg. C. Scharf. Mainz, 2001. S. 275–306.
Schmidt C. Freiheit in Russland. Eine begriffshistorische Spurensuche // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2007. Bd. 55. № 2. S. 264–275.
Simon T. «Gute Policey»: Ordnungsleitbilder und Zielvorstellungen politischen Handelns in der Frühen Neuzeit. Frankfurt am Main, 2004.
Sunderland W. Imperial Space: Territorial Thought and Practice in the Eighteenth Century // Russian Empire: Space, People, Power, 1700–1930 / Ed. by J. Burbank, M. von Hagen, A. Remnev. Bloomington-Indianapolis, 2007. P. 37–55.
Torke H.-J. Aleksej Michajlovič // Die russischen Zaren, 1547–1917 / Hrsg. H.-J. Torke. München, 1995. S. 109–127.
Traité des Délits et des Peines par Beccaria / Transl. André Morellet. Paris, 1797.
Vom Adel, übers. aus dem Russ. v. C. G. Arndt. St. Petersburg, 1787.
Von den Pflichten des Menschen und Bürgers, ein Lesebuch für die Volksschulen in den Städten des russischen Reichs, herausgegeben auf den allerhöchsten Befehl der regierenden Kaiserinn, Katharina der Zweiten. St. Petersburg, 1785.
Weber F. C. Das veränderte Russland: in welchem die ietzige Verfassung Des Geist- und Weltlichen Regiments; Der Krieges-Staat zu Lande und zu Wasser; Wahre Zustand der Rußischen Finantzen […]. In einem bis 1720 gehenden Journal vorgestellt. Hannover, 1721.
Weissmans Petersburger Lexikon von 1731. Bd. 2. Reprint. München, 1983.
Werth P. The Tsar’s Foreign Faiths. Toleration and the Fate of Religious Freedom in Imperial Russia. Oxford, 2014.
Westphal S., Härter K. Rechtssicherheit: Sicherheit durch Recht oder Sicherheit des Rechts? // Sicherheit in der Frühen Neuzeit. Norm, Praxis, Repräsentation / Hrsg. C. Kampmann, U. Niggemann. Köln/Weimar/Wien, 2013. S. 615–621.
Whittacker C. H. The Reforming Tsar: The Redefinition of Autocratic Duty in Eighteenth-Century Russia // Slavic Review. 1992. Vol. 51. № 1. P. 77–98.
Wortman R. S. Intentions and Realities in 18th-Century Monarchy: New Insights and Discoveries // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2016. Vol. 17. № 2. P. 361–377.
Wortman R. S. Scenarios of Power. From Peter the Great to the Death of Nicholas I. Vol. 1. Princeton, 1995.
Wortman R. S. The «Integrity» (tselost’) of the State in Imperial Russian Representation // Ab Imperio. 2011. № 2. P. 20–45.
Zernack K. Negative Polenpolitik als Grundlagen deutsch-russischer Diplomatie in der Mächtepolitik des 18. Jhs. // Rußland und Deutschland. Festschrift für Georg von Rauch / Hrsg. U. Liszkowski. Stuttgart, 1974. S. 144–159.
Денис Анатольевич Сдвижков
Семантика безопасности в России в XVIII–XIX веках в сфере частной жизни185
Я рассмотрю концепты «внутренней» безопасности в истории соответствующих ключевых понятий. Так же, как в статье Ингрид Ширле из настоящего сборника, здесь будут использованы подходы исторической семантики/истории понятий. Однако в моем тексте «внутреннее» подразумевает не разделение на внешне- и внутриполитическое, а, формулируя кратко, разницу между физической и «метафизической» безопасностью. Я рассматриваю главным образом Россию XVIII–XIX веков, но подобный анализ был бы немыслим без предыстории и сравнения с западноевропейским окружением.
Понимание того, что такое «безопасность», исторически детерминировано. Оно оформляется в восприятии настоящего и проецируется в реализации безопасности как идеала на будущее: в первоначальном смысле безопасность, латинское se-curitas означает «без-заботность»186. Из сферы частной жизни понятия переносятся на общежитие: в случае семантики «безопасности» это происходит очень рано, и вся дальнейшая история понятия проходит в обеих сферах параллельно, пусть и не вовсе независимо друг от друга.
Жан Делюмо в своей ставшей уже классической работе о «страхе на Западе» убедительно показал, насколько выдающуюся роль сыграли страхи в социальной и культурной истории187. Однако он рассматривал коллективный страх как феномен главным образом Средних веков и раннего Нового времени. Тогда как Новое время, согласно ему, напротив, представляет собой эпоху в общем и целом растущей безопасности188. В настоящей статье речь пойдет как раз о тех страхах, которые имманентны эпохе модерна и появились вместе с крушением традиционной статичной картины мира: новое ощущение бесприютности в слишком быстро меняющейся эпохе, боязнь непредсказуемости будущего и обострившийся экзистенциальный страх перед небытием.
Мы будем говорить о понятиях, представлявших собой своего рода трансцендентную «страховку» от таких базовых страхов. Особенность понятий о безопасности в том, что, являясь нормативными, обращенными в будущее, они в то же время не воплощают «горизонта ожиданий» в классическом понимании истории понятий Райнхарта Козеллека189. Поскольку «стремление к безопасности» как раз «нацелено на то, чтобы преодолеть непредсказуемость будущего»190. Из этого вытекает основополагающее, постоянно присутствующее и в современных общественных дискуссиях противоречие между безопасностью и свободой: цена свободы – отсутствие безопасности, и наоборот.
Предыстория семантики внутренней безопасностиДискурс безопасности в европейском пространстве развивался в целом по следующим линиям:
– Ключевой содержательный вопрос: что именно понимали под состоянием «без-заботности»/se-curitas, каковы были его характеристики и формы. Семантика в этой сфере, с одной стороны, связана с понятием «счастья». С другой стороны, важна связь со «страхом», в том числе «страхом Божьим».
– Поиск источников и пути путей реализации идеала securitas: это мог быть завет или соглашение с высшими силами, которые должны гарантировать покой и безопасность. В обмен требовались духовные или материальные усилия подзащитного. Состояния «беззаботности» можно, однако, достигнуть и, наоборот, отказавшись от зависимости от внешнего мира. Для дальнейшей истории понятия важно существующее в этой связи различение между «внешней» безопасностью, понимаемой как покой общества/государства, и «внутренней» безопасностью индивидуума.
– Семантика безопасности в европейской культуре развивалась на общем фундаменте Античности и христианства, хотя и с существенными временными и пространственными вариациями. Применительно к российскому раннему Новому времени это прежде всего метафорика «покоя» и «тишины»191. Для социального общежития эта метафорика играла также существенную роль (см. текст Ингрид Ширле), поэтому она закономерно оказалась в центре следующих ниже рассуждений.
Исторически семантика покоя/тишины восходит к иудейско-христианской традиции Декалога, к ветхозаветному субботству. Безопасность определяется не только негативно как отсутствие страха/опасности, но и позитивно, как альтернативная форма существования. Последняя описывается парадоксальной для модерна формулой «активного», или «деятельного», покоя, служащего ступенькой к конечному блаженству. В новозаветной традиции покой приобретает выраженный трансцендентный характер: земной покой, который в Ветхом Завете, как, собственно, и в модерне, отождествляется с благосостоянием, в Евангелии прямо назван «безумием» (Лк 12: 19–21).
Другая традиция идет от Античности. Законченное выражение она находит в стоицизме. Покой и счастье здесь идентичны, а безопасность определяется негативно, как отсутствие опасностей, собственно «без-заботность». Европейское Средневековье артикулировало обе традиции в относящихся к безопасности терминах tranquillitas, securitas, requies.
Наконец, в модерне безопасность обретает черты, как выразился Мартин Хайдеггер, «бегства под крышу публичного» («Flucht in das Zuhause der Öffentlichkeit»)192: «Я» индивидуума проецировалось на новые коллективные идентичности – Общество, Государство, Нацию, позволяя преодолеть конечность существования каждого в отдельности.
