Фиктивный брак. Тень за ее спиной

Федор шагнул было к ней. Потом остановился. И это его сдержанное движение вдруг оказалось важнее любого объятия. Он не лез. Не исправлял. Не присваивал ее боль.

Екатерина перевела взгляд с нее на сына. И все поняла. Не факты. Не детали. Главное.

— Иди, — тихо сказала она Федору. — А я пока сделаю чай.

В спальне было темно. Только лампа у кровати. Олеся села на край матраса и сняла серьги. Положила на тумбочку. Очень аккуратно. Как будто боялась, что если сделает резкое движение, день развалится окончательно.

Федор остался у двери.

— Я могу войти?

Она подняла на него усталые глаза.

— Это и твоя комната.

— Не всегда.

— Входи.

Он подошел. Сел на стул. Не рядом. Напротив. И в этом снова было что-то поразительно правильное.

— Ты хочешь поговорить? — спросил он.

— Нет.

— Хорошо.

— Но ты все равно останешься.

— Да.

Она закрыла лицо ладонями.

— Я ненавижу это.

— Что именно?

— Что один чужой шепот может испортить целый вечер. Что я иду туда как человек, а потом одно слово — и снова становлюсь приложением к чьему-то кошмару.

Он молчал. И она заговорила дальше. Тише. Уже почти себе самой.

— Я ведь почти поверила. На какой-то час. За столом. Когда они говорили про ногти, про цвет, про клиентов. Когда твоя мать смотрела на нас и светилась. Когда мы танцевали. Я почти поверила, что могу быть просто женщиной. Без этого хвоста за спиной.

Федор поднял взгляд.

— Ты и была ей.

— Нет. Потому что этого оказалось достаточно, чтобы все вернуть.

— Одной фразой ничего не вернуть.

— Ты опять говоришь как человек, который умеет отрезать лишнее.

— А ты сейчас говоришь как человек, который верит только в худшее.

Она опустила руки. Посмотрела прямо.

— Потому что худшее уже было.

Тишина в комнате стала густой. Почти осязаемой.

Он встал. Подошел к окну. Потом сказал, не оборачиваясь:

— Я не могу стереть твое прошлое.

— Знаю.

— Но я могу сделать так, чтобы оно не управляло каждым вечером.

— Каким образом?

Теперь он повернулся.

— По частям.

Она горько усмехнулась.

— Ты опять все делишь на части.

— Иначе это невозможно вынести.

Олеся долго смотрела на него. На прямую спину. На усталые глаза. На ту сдержанность, за которой он прятал почти все.

— Ты всегда такой? — тихо спросила она.

— Какой?

— Как будто собираешь разрушенный дом и даже не надеешься, что в нем кто-то будет жить. Но все равно собираешь.

Он ответил не сразу.

— Да.

Она отвернулась.

Снизу позвала Екатерина:

— Чай готов!

Олеся вздохнула. Медленно. Глубоко.

— Я не хочу спускаться.

— Тогда не надо.

— Она обидится.

— Нет.

— Почему?

— Потому что она тоже умеет слышать тишину.

Они все-таки спустились. На кухне горел мягкий свет. На столе стояли чашки, мед, лимон, сухари и маленькая вазочка с клубничным вареньем. Екатерина ничего не спрашивала. Просто поставила чай перед Олесей и сказала:

— Пей. Потом станет легче. Не сразу. Но станет.

И в этот момент Олеся вдруг ясно поняла: сегодня вечером она устала не от чужих глаз. Не от платья. Не от танца. Она устала от того, как сильно ей самой захотелось поверить в эту новую роль.

Потому что именно это делало ее опасной.

Потому что если слишком поверить, потом будет нечем защищаться.

Она взяла чашку. Подняла взгляд на Федора. Он сидел напротив. Спокойный. Молчаливый. Такой же невозможный, как в поезде. И уже совсем не чужой.

Но верить в это было рано.

Слишком рано.

Глава 7. СЕКРЕТЫ СТАРОГО МИРА

Утро после вечера у Савельевых было тихим. Почти бережным. Как будто дом сам понял, что Олесе нужно не участие, а пауза.

Она проснулась рано. Еще до будильника, которого не ставила. Просто открыла глаза и сразу вспомнила все. Шепот за столом. Имя. Танец. Веранду. Чай с вареньем. Свой голос, который вчера держался из последних сил и все-таки не сорвался.

Рядом было пусто. Федор опять встал раньше. Но в этот раз его одеяло не лежало на стуле идеально ровным прямоугольником. Один край свисал. Мелочь. Ерунда. Но почему-то именно она подсказала: спал он тоже плохо.

Олеся села. Потерла ладонями лицо. В комнате было прохладно. Из кухни тянуло хлебом. В доме уже кто-то двигался. Наверное, Екатерина. Или он. Или оба. Здесь люди не умели валяться в постели до полудня и делать вид, что жизни нет.

Она оделась быстро. Собрала волосы. Застегнула кофту до горла. Перед зеркалом задержалась на секунду. Лицо было бледным. Но не разбитым. Уже хорошо.

На кухне Федор сидел у окна с чашкой кофе и телефоном в руке. Екатерина раскладывала по тарелкам сырники. Оба подняли головы одновременно. Как будто ждали.

— Доброе утро, — сказала Олеся.

— Доброе, — мягко ответила Екатерина. — Как ты?

— Нормально.

Это слово уже начинало ей надоедать. В нем было слишком много лжи для четырех букв.

Федор молча встал. Подвинул ей стул. Она села. На столе уже стояла чашка. Чай. Не кофе. Он запомнил, что по утрам она выбирает чай. Эта маленькая точность раздражала и успокаивала одновременно.

Екатерина не спрашивала про вчерашнее. Только один раз внимательно посмотрела на сына. Потом на Олесю. И сказала:

— Сегодня никто вас никуда не тянет. Живите спокойно.

Вот это «живите спокойно» почему-то зацепило сильнее заботы. Будто спокойствие было чем-то отдельным. Почти предметом. Почти роскошью.

После завтрака Олеся ушла в кабинет. Ей нужно было занять руки. Обязательно. Иначе голова начнет жить своей жизнью и потащит ее туда, куда не надо.

Она распаковала последние коробки. Расставила фрезы. Отдельно базы. Отдельно цвета. Протерла стол. Проверила лампу. Потом села и стала делать палитру. Первый нюд. Второй. Третий. Молочный. Пыльная роза. Холодный беж. Руки работали уверенно. Точно. Вот только мысли все равно ползли обратно.

Петрову его бывшую тоже Олеся звали, да?

Фраза была пустяковой. Почти случайной. А ощущение от нее осталось такое, будто кто-то пальцем нажал на старый синяк.

Она положила кисть. Выдохнула. Потом услышала шаги за дверью.

Федор вошел без стука. Но остановился на пороге. Не пересек границу сразу.

— Можно?

— Уже вошел.

— Значит, можно.

В руках у него была папка. Простая. Серая. Не местная. Не бытовая. Слишком рабочая для домашнего утра.

Олеся напряглась мгновенно.

— Что это?

— То, о чем нам надо поговорить.

— Уже не нравится.

Он вошел. Закрыл дверь. Положил папку на край стола. Не придвинул. Дал ей самой решить, смотреть или нет.

— Мне утром написал один человек из Москвы, — сказал он.

У Олеси внутри все сжалось.

— Кто?

— Бывший коллега.

— Я думала, ты больше не работаешь.

— Не работаю. Но связи остались.

Она медленно подняла на него взгляд.

— Ты копал под меня?

Он выдержал паузу.

— Да.

Честно. Спокойно. Без оправданий.

— Замечательно.

— Я должен был понимать масштаб.

— Не должен.

— Должен.

— Это уже становится привычкой.

— Возможно.

Олеся встала. Слишком резко. Кресло тихо скрипнуло.

— И что ты узнал? Что я правда была женой чудовища? Что фамилия у меня не выдуманная? Что газетам было весело? Поздравляю. Тайна века раскрыта.

Он смотрел на нее очень прямо.

— Я узнал не это.

— А что?

— Что родственники двух погибших девушек действительно пытались выйти на тебя после ареста Петрова.

Она застыла.

— Что значит пытались?

— Запрашивали адрес через знакомых. Искали старые фото. Поднимали твои соцсети. Один раз приезжали к дому, где ты раньше жила.

Воздух в маленьком кабинете будто стал жестче.

— Когда?

— После его смерти по документам. Через пару недель.

— По документам?

Он понял, что оговорился. Поздно.

Олеся шагнула к нему.

— Что значит «по документам»?

Федор медленно выдохнул.

— Сейчас это не главное.

— Для меня главное.

— Олеся.

— Нет. Не уходи в сторону. Ты сказал «по документам». Это что значит?

Он молчал слишком долго. И в этом молчании уже был ответ. Не весь. Но достаточно страшный.

— Ты что-то еще знаешь, — сказала она очень тихо.

— Пока нет подтверждения.

— На что?

Он посмотрел на папку. Потом снова на нее.

— На то, что история с его смертью может быть не такой чистой, как тебе сообщили.

Мир не качнулся. Не провалился. Просто вдруг стал очень, очень узким. До края стола. До папки. До его лица напротив.

— Нет, — сказала она сразу.

Не возразила. Просто отказалась впускать.

— Я не утверждаю, — сказал он. — Я проверяю.

— Нет.

— Олеся.

— Нет.

Она отступила на шаг. Потом еще. Уперлась бедром в подоконник. Холод стекла отдался в спину.

— Мне пришло уведомление. Официальное. Из колонии. Подпись. Печать. Справка.

— Я знаю.

— Тогда что ты сейчас делаешь? Зачем?

— Потому что если там есть ошибка, я должен знать раньше, чем она доберется до тебя.

Вот. Опять. Должен. Раньше. Доберется. У него даже страх звучал как инструкция к действию.

Олеся закрыла глаза. На секунду. Только чтобы не видеть эту проклятую папку.

— Что еще? — спросила она.

— Вчера после вечера я позвонил в Москву. Попросил проверить, остались ли активные запросы по твоему имени.

Она открыла глаза.

— Вчера? Когда?

— Поздно.

— Пока я спала?

— Да.

— Прекрасно.

— Не прекрасно. Но нужно.

— Для кого?

— Для нас обоих.

Ее вдруг затрясло. Не сильно. Но противно. Изнутри.

— Я устала от того, что мою жизнь все время кто-то проверяет. Следователи. Полиция. Журналисты. Родственники. Теперь еще ты.

Он не дернулся. Не оправдался. Просто сказал:

— Я бы предпочел, чтобы это делал только я.

Фраза прозвучала ужасно. Почти по-хозяйски. Почти опасно. И он сам это понял в ту же секунду.

— Не так, — сказал он сразу. — Я не про контроль.

— А про что?

— Про защиту.

— Люди вроде тебя всегда считают, что между этими словами маленькая разница.

Тишина стала тяжелой. Почти металлической.

Потом он медленно открыл папку. Достал один лист. Протянул ей.

— Вот.

Она не хотела брать. Очень. Но взяла.

Это была распечатка. Несколько строк. Сухих. Служебных. И оттого особенно страшных.

... в неофициальных разговорах упоминалась бывшая супруга Петрова. Сохраняется убежденность части потерпевших, что она знала больше, чем сообщила...

Олеся перечитала один абзац дважды. Потом третий раз. Буквы не плыли. Они, наоборот, становились все четче.

— «Знала больше», — повторила она тихо. — Конечно. Это же так удобно. Если рядом стояла жена, значит, точно что-то видела. Точно молчала. Точно покрывала.

— Люди ищут, куда деть свою боль.

— А я, значит, удобная мишень.

— Да.

Он ответил слишком быстро. И именно это заставило ее вскинуть голову.

— Ты тоже так думал?

— Нет.

— Сразу?

Он помолчал.

— Сначала я думал, что ты недоговариваешь.

— Спасибо.

— А потом понял, что ты просто выживала.

Вот теперь стало тише. Не легче. Просто тише.

Она села. Очень медленно. Папка лежала перед ней. Серый картон. Ничего особенного. А ощущение такое, будто на стол положили старую могильную плиту.

— И что теперь?

Федор тоже сел. На подоконник. Как раньше. Но сейчас между ними было уже не расстояние, а что-то другое. Общее напряжение.

— Теперь мы понимаем, что твое прошлое не закрыто.

— Я и без папки это понимала.

— Нет. Теперь мы понимаем, что оно не только в твоей голове.

Олеся провела ладонью по лбу.

— Это жестоко.

— Да.

— И ты решил сказать мне прямо с утра?

— Лучше от меня.

— Это тоже твоя любимая фраза?

— Одна из.

Она вдруг усмехнулась. Криво. Без радости.

— У тебя удивительный талант делать еще хуже, чем уже есть.

— Я стараюсь делать точнее.

— В обычной жизни людей за это не любят.

— Я заметил.

От этой короткой сухой реплики у нее опять дрогнуло что-то внутри. Неуместно. Почти нежно. Как будто за всей его жесткостью стояла усталость человека, который слишком давно привык быть плохим вестником.

Она положила бумагу обратно.

— И что с родственниками?

— Сейчас тише. Но не пусто.

— Что это значит?

— Кто-то из них все еще считает, что ты избежала своей части наказания.

— Какой именно части? Быть замужем за психопатом? Или не умереть рядом?

Голос все-таки сорвался. Не в крик. В резкость.

Он ничего не сказал. Только выдержал ее взгляд.

— Прости, — выдохнула она через секунду. — Это не тебе.

— Знаю.

— Но ты принес.

— Да.

— Значит, тебе тоже досталось.

— Нормально.

Опять это слово. Нормально. Все у них было нормально. Прямо клуб любителей вранья короткими фразами.

В дверь постучали. На этот раз по-настоящему. Осторожно.

— Можно? — это была Екатерина.

Олеся быстро провела ладонью по лицу. Федор уже закрыл папку.

— Да, — ответил он.

Мать вошла с тарелкой яблочных оладий и сразу почувствовала воздух в комнате. Хорошие женщины всегда чувствуют воздух. Особенно плохой.

— Я не вовремя?

— Вовремя, — сказала Олеся слишком поспешно.

Екатерина поставила тарелку на стол. Посмотрела на сына. Потом на жену. Потом на папку.

— Я не спрашиваю. Просто напоминаю. В этом доме есть чай. Еда. И дверь, которую можно закрыть, если внешний мир опять решил вести себя мерзко.

Олеся опустила глаза. В горле вдруг стало горячо.

— Спасибо.

— Не за что. И еще. Тебя после обеда Нина ждет. На покрытие. Не сбежишь?

Вот это было спасение. Самое простое. Самое глупое. Клиентка. Ногти. Цвет. Пыль от опила. Обычная женская рутина. То, за что можно зацепиться руками.

— Не сбегу, — сказала Олеся.

— Вот и славно.

Когда Екатерина ушла, в комнате стало чуть легче. Не потому что угроза исчезла. Просто жизнь снова напомнила о себе самым бытовым способом.

Олеся открыла верхний ящик стола. Достала новую палитру.

— Какой у Нины характер? — спросила она, не поднимая глаз.

Федор чуть удивился смене темы. Но ответил сразу:

— Громкий.

— Это полезно?

— Иногда утомительно. Но честно.

— Уже хорошо.

Он встал.

— Мне надо в город.

Она напряглась.

— Куда?

— В отдел.

Слово прозвучало буднично. Но не для нее.

— В МВД?

— Да.

— Зачем?

— Проверить кое-что по своим каналам.

— По моему делу?

— По возможным связям.

— Я не хочу, чтобы ты ходил туда из-за меня.

— Поздно.

— Федор.

— Я не собираюсь поднимать шум. Просто сверю информацию.

Она вцепилась пальцами в край стола.

— А если кто-то узнает?

— Уже знают.

— Ты понимаешь, как это звучит? Молодая жена бывшего следователя — бывшая жена маньяка. Да тут половина города сгорит от счастья.

Он подошел ближе.

— Поэтому я иду туда один.

— Это не ответ.

— Это решение.

— Я ненавижу, когда ты так делаешь.

— Я знаю.

— И все равно делаешь.

— Да.

Вот за это ей хотелось одновременно швырнуть в него палитрой и схватиться за пиджак. Потому что он опять принимал удар на себя. И опять не спрашивал, нравится ли ей такой способ защиты.

— Вернешься быстро? — спросила она уже тише.

— Да.

— Обещаешь?

Он замер на долю секунды.

— Постараюсь.

— Ненавижу это слово.

— Я тоже.

Он ушел, а Олеся еще минуту сидела неподвижно. Потом резко поднялась. Открыла окно. Впустила в кабинет холодный воздух. Нужен был кислород. Нужна была ясность. Нужна была хоть какая-то поверхность, на которую можно поставить ноги.

После обеда пришла Нина. Крупная. Румяная. В ярком пуховике. С голосом женщины, которая способна перекричать маршрутку, телевизор и собственную свекровь.

— Ну здравствуй, красавица. Катя мне все уши про тебя прожужжала. Сразу говорю: я вредная. Но плачу честно.

— Это уже хороший набор, — сказала Олеся.

Нина уселась в кресло, вытянула руки и с любопытством огляделась.

— Уютно. Свет хороший. Это правильно. Мастеру свет нужен. И терпение. Особенно с такими, как я. Мне красный.

Олеся замерла на секунду.

— Красный какой?

— Глубокий. Не бабский. И не девичий. Чтобы как будто я женщина, которая может простить, но лучше не проверять.

Олеся вдруг усмехнулась. По-настоящему.

— Поняла.

Работа пошла почти сразу. Обработка. Форма. Разговор. Нина говорила много. Про сына. Про огород. Про давление. Про Савельевых. Про местную продавщицу, которая опять «красит губы как грех». И в этом потоке слов было что-то спасительное. Жизнь не сводилась к одному ужасу. Она упрямо продолжала существовать. С борщом. С маникюром. С юбилеями. С соседями.

— А ты сама где раньше работала? — спросила Нина.

— В Москве.

— В салоне?

— Да.

— Хорошо брала?

— Нормально.

— Это ты зря. Надо говорить: дорого. У хорошей мастерицы руки дешево стоить не могут.

Олеся подняла взгляд. И вдруг поняла, что ей давно никто не говорил ничего настолько нормального.

Когда покрытие было почти готово, в дверь постучали. Не Екатерина. Не ветер. Четко. Мужской ритм.

Олеся вздрогнула. Кисть дернулась.

— Тихо-тихо, — тут же сказала Нина. — Я живая еще. Не режь.

— Извините.

Стук повторился.

— Войдите, — сказала Олеся, и сердце сразу ушло куда-то вниз.

Но это был не Геннадий. И не полицейский. Просто участковый. Молодой. Светловолосый. С вежливым лицом и привычкой смотреть чуть дольше, чем надо.

— Добрый день. Извините. Федор Сергеевич дома?

Олеся почувствовала, как у нее леденеет спина.

— Нет.

— Понял. Я позже зайду.

Он уже хотел выйти, но взгляд зацепился за Нину, за лампу, за баночки, за ее руки в перчатках.

— Вы, значит, и есть новая мастерица?

Нина хмыкнула:

— Ты чего, Паша? Уже записываться пришел?

Парень смутился.

— Нет, я... просто спросил.

Олеся держала лицо. Изо всех сил.

— Если вы ищете Федора, он вернется позже.

— Хорошо. Передайте, пожалуйста, что Сергей Ильич звонил из отдела. Просил его набрать.

Вот и все. Ничего особенного. Но слово «отдел» снова ударило туда же.

Когда дверь закрылась, Нина внимательно посмотрела на Олесю.

— Боишься формы?

Олеся медленно выдохнула.

— Немного.

— Зря. Этот Пашка безобидный. Воробья оформит так, что тот сам от стыда улетит.

Олеся усмехнулась. Криво, но уже лучше, чем ничего.

Рабочий день закончился ближе к вечеру. Нина ушла довольная, с руками, которые и правда выглядели так, будто могут и простить, и не простить. Екатерина зашла позже, ахнула от красоты, похвалила свет, мебель и «профессиональную тишину», которая теперь жила на веранде. Потом ушла ставить чай.

А Федор все не возвращался.

Сумерки сгущались быстро. Олеся сидела на кухне и слушала, как чайник начинает шуметь. Потом затихает. Потом снова. Каждый звук казался слишком громким.

— Он обещал быстро? — спросила Екатерина, будто невзначай.

— Сказал, постарается.

— Значит, задерживается.

— Вы спокойно об этом говорите.

— Потому что с ним иначе нельзя. Если начнешь паниковать каждый раз, когда он задержался, сердце кончится раньше, чем сын исправится.

Олеся смотрела в окно.

— Вам не страшно?

Екатерина пожала плечом.

— Страшно. Но я давно поняла: с такими мужчинами страх нельзя ставить во главе стола. Он и без того в доме живет.

Фраза показалась ей страшно точной. Страх у них и правда уже жил. Не как гость. Как тихий родственник.

Федор вернулся, когда уже совсем стемнело. Вошел быстро. Снял пальто. Положил ключи. Все движения четкие. Но по лицу было видно — день вышел тяжелым.

Олеся встала первой.

— Ну?

Он посмотрел на Екатерину. Та сразу поднялась.

— Я поставлю чай. И не буду мешать. Но если вы меня не позовете через пять минут, я все равно приду.

Когда они остались одни, он достал из внутреннего кармана еще один лист.

У Олеси даже сил злиться не осталось.

— Опять?

— Да.

— Я уже начинаю ненавидеть бумагу.

— Это взаимно.

Она взяла лист. Пробежала глазами.

И сразу увидела главное.

... подтверждений смерти Петрова по внутренним каналам недостаточно. Дело архивировано с несостыковками. Рекомендуется дополнительная проверка...

Дальше читать не хотелось. Но она дочитала. До конца. Потому что страх хуже, когда у него нет формы.

— Несостыковки, — повторила она глухо. — Как долго я смогу прятаться от прошлого?

Это был не вопрос к нему. Вообще ни к кому. Просто то, что уже созрело внутри и наконец нашло слова.

Федор медленно забрал у нее лист. Положил на стол. Потом сказал:

— Недолго. Поэтому будем не прятаться. Будем готовиться.

Она подняла на него глаза.

— Ты так просто это говоришь.

— Нет.

— А как?

Он впервые за весь день позволил себе слабость. Совсем короткую. Провел ладонью по лицу. Закрыл глаза на секунду.

— Как человек, который очень хотел бы ошибиться.

И это было страшнее всех справок. Потому что если даже он хотел ошибиться — значит, беда уже стояла не в прошлом. Где-то гораздо ближе.

Олеся медленно опустилась на стул. Пальцы дрожали. Но голова вдруг стала очень ясной. Почти холодной.

Прошлое не осталось там. Не умерло. Не отцепилось.

Глава 8. ПЕРВАЯ УГРОЗА

Утром Олеся проснулась раньше света. Не от звука. От ощущения. Так бывает, когда тело уже знает то, чего голова еще не успела оформить.

В комнате было темно. Шторы не пропускали рассвет. Дом молчал. Рядом дышал Федор. Ровно. Тихо. Но не глубоко. Значит, и он не спал толком.

Она лежала неподвижно и смотрела в потолок. Вчерашняя бумага не уходила из головы. Несостыковки. Архив. Дополнительная проверка. Слова были сухие. А внутри от них было сыро и холодно.

Потом Федор открыл глаза. Сразу. Как будто ждал сигнала.

— Ты не спишь, — сказал он.

— И ты.

— Да.

Она повернулась на бок. Волосы упали на лицо. Он не двигался. Только смотрел в полумрак над ее плечом.

— Что мы будем делать? — спросила она.

— Сегодня я еще раз выйду на связь с Москвой.

— А я?

— Ты будешь работать.

— Это звучит так, будто у нас обычный четверг.

— Чем обычнее ты выглядишь, тем лучше.

Она невесело усмехнулась.

— Ты опять хочешь сделать вид, что все под контролем.

— Нет. Я хочу, чтобы паника не стала отдельным жильцом в доме.

На это нечего было возразить. Она отвернулась. Через минуту он встал. Тихо. Быстро. Своим бесшумным военным способом. Она услышала, как он надевает часы. Как открывает дверь. Как уходит.

И только тогда позволила себе сжать кулаки под одеялом.

На кухне пахло пшеничной кашей и яблоками. Екатерина уже стояла у плиты. В светлом халате. С заколотыми волосами. С таким лицом, будто мир обязан вести себя прилично хотя бы до обеда.

— Садись, — сказала она Олесе. — Ты сегодня совсем белая.

— Я просто плохо спала.

— Тогда надо есть больше. И думать меньше.

— Это не всегда связано.

— У тебя — связано, — спокойно сказала Екатерина. — У тебя лицо умное. Оно все выдает.

Олеся невольно коснулась щеки.

— Так заметно?

— Мне — да.

Екатерина поставила перед ней тарелку. Потом чашку. Потом села напротив. Посмотрела внимательно.

— Я не люблю, когда мой дом начинает дышать страхом.

Олеся подняла глаза.

— А он начал?

— Еще как. Только вы с Федей оба делаете вид, будто это сквозняк.

Она не нашлась с ответом. В доме и правда уже жила напряженность. Тихая. Сухая. Настойчивая. Ее нельзя было показать соседям. Но и выкинуть в окно было нельзя.

К десяти у нее была запись. Не одна. Сразу три женщины. Нина успела разнести весть о новой мастерице лучше любой рекламы. Сначала пришла почтальонша с круглым лицом и острым языком. Потом молодая продавщица из аптеки. Потом та самая Галя, у которой, по словам Екатерины, характер был хуже ногтей.

Олеся работала спокойно. Почти машинально. Обработка. Пилка. База. Цвет. Слова клиенток текли мимо и помогали. Кто-то жаловался на мужа. Кто-то — на цены. Кто-то — на невестку. Все это было земное. Обычное. И потому спасительное.

Пока не зазвонил телефон.

Номер был незнакомый. Московский.

Она сразу почувствовала, как леденеет позвоночник.

— Извини, — сказала она клиентке и вышла в маленький коридор между верандой и кухней.