Фиктивный брак. Тень за ее спиной

Казалось, напряжение спало. Но только на поверхности. Потому что после чая, когда они поднялись в спальню. Тишина снова стала другой. Более плотной и личной.

Олеся закрыла дверь и сразу прислонилась к ней спиной.

— На вокзале?

Федор расстегивал часы.

— Простая версия.

— А «когда стало тихо» — это тоже версия?

Он положил часы на тумбочку.

— Частично.

— Ты умеешь говорить страшные вещи спокойным голосом.

— Это профессия.

— Бывшая.

— Некоторые навыки не уходят.

Она подошла к окну. За стеклом темнел сад. На яблоне качалась ветка. В доме уже почти все стихло.

— Твоя мать не поверила бы в красивую сказку, да?

— Нет.

— Она вообще многое видит.

— Да.

— Это плохо.

— И хорошо тоже.

Олеся обернулась.

— Ты так уверен?

— Она тебя приняла.

Слова прозвучали очень просто. Но в них было тепло. Глухое. Неумелое. И оттого особенно сильное.

— Она приняла вывеску, — сказала Олеся. — Не меня.

— Нет.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что она не любит фальшь. А к тебе тянется.

Олеся ничего не ответила. Внутри все сжалось. Ее давно никто не принимал без оговорок. Ее или жалели, или боялись, или хотели расспросить. Здесь впервые кто-то просто тянулся. Федор подошел к комоду. Достал из ящика папку. Положил на кровать.

— Что это?

— Копия договора. Тебе.

Она села. Открыла. Пролистала страницы. Строчки были знакомые. Надежные. И вдруг в конце она заметила пункт, которого не запомнила.

— Это что?

— Где?

— «При возникновении обстоятельств, требующих срочной защиты одной из сторон, вторая сторона действует без дополнительного согласования».

Он молчал.

— Ты это добавил?

— Да.

— Когда?

— Ночью.

Олеся медленно подняла голову.

— И не сказал?

— Это не ухудшало твое положение.

— Ты не имел права.

Он кивнул.

— Возможно.

— Федор.

Она встала. Сердце колотилось уже не от страха. От злости. Почти забытой. Живой.

— Ты не можешь решать за меня. Даже если тебе кажется, что так лучше.

Он посмотрел прямо.

— Я знаю.

— Нет. Не знаешь. Потому что уже сделал.

— Если возникнет реальная угроза, у меня не будет времени спрашивать разрешение.

— Это мой выбор.

— Пока нет опасности — да.

— А если я скажу, что уберу этот пункт?

Он выдержал паузу.

— Уберем.

Сказано было слишком быстро. Без торга. И от этого ее злость споткнулась.

— Вот так просто?

— Да.

— Почему?

— Потому что это твоя жизнь.

Стоял рядом. Спокойный. Но в этой спокойной поверхности уже чувствовалось напряжение. Настоящее. Глубокое.

Олеся медленно закрыла папку.

— Тогда зачем добавил?

Он отвернулся к окну. Ответил не сразу.

— Потому что видел людей, которые не успевали выбрать. А потом было поздно. Ничего уже не было.

В комнате стало тихо. Очень.

Она вдруг ясно поняла, откуда в нем эта жесткость. Не от характера. Из опыта и вины. Памяти о чьей-то смерти. Может быть, о которой он пока не рассказал до конца.

— Ты все равно не имеешь права, — повторила она еще тише.

— Знаю.

— Но хотел бы иметь.

— Да.

— Опасно.

— Да.

Они стояли в полумраке и говорили коротко. Рубленными фразами. Но впервые не прятались за общими словами. Олеся положила папку на комод.

— Пока оставим так. Но больше ничего не меняй без меня.

— Хорошо.

— Никогда.

— Хорошо.

— Даже если решишь, что прав.

— Я понял.

Ей хотелось верить. Не получалось. Но хотя бы было что держать под контролем. Когда они легли, сон снова не шел. Дом поскрипывал. На тумбочке тихо тикали его часы. За стеной кашлянула Екатерина. Олеся уставилась в темноту.

— Федор.

— Да.

— Мы подписали контракт. Никто не говорил, что будет легко.

Он ответил не сразу. Тихо произнес:

— Мы вообще многое подписали, не читая мелкий шрифт.

Она невольно усмехнулась в подушку. Нервы сдали неожиданно и мягко.

— Слишком много тайн, — пробурчала она уже почти шепотом.

— Да.

— И это плохо.

— Да.

— Но ты все равно не отступишь.

— Нет.

Она повернулась к стене. Закрыла глаза.

И почему-то именно в эту ночь впервые подумала не о том, как сбежать. А о том, сколько еще сможет выдержать такая странная, натянутая, опасная близость. В которой оба молчали больше, чем говорили. И все равно слышали друг друга слишком очень хорошо.

Глава 6. ПУБЛИЧНОСТЬ

К утру в доме уже знали, что вечером придется выйти «в люди».

Новость принесла не соседка и не случайная знакомая. Даже не сам Федор. Ее, как приговор, озвучила Екатерина за завтраком, намазывая масло на хлеб. С той невозмутимостью, с какой обычно сообщают о погоде.

— В шесть мы идем к Савельевым.

Олеся подняла взгляд.

— К кому?

— К Савельевым. У Ларисы день рождения. Ничего большого. Свои. Но быть надо.

Федор не сразу оторвался от чашки.

— Мам.

— Что мам? Они сто лет нас зовут. Я уже два раза отказывалась. Третий будет подозрительным.

Олеся медленно положила вилку.

— А почему обязательно нам?

Екатерина посмотрела на нее с мягким удивлением.

— Потому что вы муж и жена. Потому что город маленький. Люди хотят посмотреть на мою невестку. И если вас не показать сейчас, потом начнут сочинять такое, что никакой врач не успокоит.

Федор тихо вздохнул. Он явно понимал, что это не приглашение. Очередной этап. И уклониться от него будет трудно.

— Нас и так уже все обсуждают, — заметил он.

— Обсуждают. Но по кусочкам. А после вечера соберут цельную картину. Так лучше.

Олеся поняла главное. В Камышинском даже торт на чужом юбилее может выполнять функцию официального подтверждения брака.

— А если я не хочу? — спросила она.

Екатерина не обиделась. Даже не удивилась. Просто убрала нож на блюдце.

— Тогда тем более надо идти. Когда женщина не хочет выходить к людям, люди начинают ходить к ней сами.

Фраза прозвучала так точно, что спорить стало бессмысленно.

Федор наконец вмешался:

— Это будет недолго.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я так сделаю.

Екатерина хмыкнула.

— Ты всегда уверен, что можешь управлять временем и людьми. Ни с тем, ни с другим у тебя толком не вышло.

Олеся опустила глаза в чашку, чтобы скрыть улыбку. Мать Федора снова била без промаха.

После завтрака Олеся ушла на веранду. Там уже стоял новый стол. Кресло. Лампа. Полка еще не висела. Коробки с расходниками, которые она успела разобрать, уже придавали помещению вид рабочего места. Ее места. Это ощущение пока было хрупким. Почти декоративным. Но оно спасало.

Она достала палитру. Баночки. Салфетки. Разложила все по цветам. По размерам и необходимости. Пальцы работали привычно. Голова — нет. Там снова крутилась только одна мысль: вечером придется играть жену. Не перед матерью. Перед чужими. И городом. Федор появился в дверях ближе к полудню. Постоял молча. Потом спросил:

— Нужна помощь?

— Уже нет.

— Это был не вопрос, про мебель.

Олеся не подняла глаз.

— Я поняла.

— Тогда?

Она поставила на стол флакон базы чуть резче, чем собиралась.

— Мне не нравится идти туда, где все будут смотреть.

— Мне тоже.

— Но ты, кажется, умеешь жить под чужими взглядами.

— Умею не реагировать.

— Это не одно и то же.

Он вошел. Остановился у шкафа. Не слишком близко. Как всегда. С учетом ее границ.

— Там не будет опасности, — сказал он спокойно.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я знаю этих людей.

Она наконец подняла голову.

— А если опасность не в них? А во мне?

Он молчал пару секунд. Потом сел на край подоконника. Не как хозяин. Скорее как человек, который понимает, что разговор нельзя прервать.

— Объясни.

Олеся сжала в руках пилочку. Тонкую. Почти игрушечную.

— Я не умею больше быть обычной. Понимаешь? Женщины там будут говорить про пироги, детей, мужей, отпуск, ногти, давление, новых соседей. А я все время думаю о том, не появится ли из прошлого кто-то, кто знает мою фамилию. Или лицо. Или мой старый адрес. Я больше не умею просто сидеть и есть салат.

Он слушал молча. Без привычной сухой вставки. Без советов. Только потом сказал:

— Значит, сегодня будешь не обычной. Будешь моей женой.

Фраза прозвучала ровно. Но ее все равно обдало теплом и тревогой одновременно.

— Это одно и то же? — спросила она.

— Сегодня — да.

Она отвела взгляд. На палитру. На лампу. На окно.

— Ты говоришь слишком уверенно.

— Это помогает.

— Тебе.

— Нам обоим.

И снова он был прав так спокойно, что хотелось спорить только из упрямства.

К обеду Екатерина взялась за Олесю всерьез. Не как мать, не как хозяйка, а как женщина, которая считает, что внешний вид способен спасти полмира и половину нервов.

— Так. Показывай, что у тебя есть.

— Что именно?

— Платье.

Олеся замерла.

— У меня нет платья.

Екатерина перестала дышать на секунду.

— Как это нет?

— Так. Есть юбка. Рубашка. Брюки. Свитер. Еще один свитер. И жизнь, в которой мне давно было не до красивых выходов.

Сказано вышло жестче, чем она хотела. Но Екатерина не обиделась. Только посмотрела очень внимательно. Потом кивнула.

— Понятно.

И ушла к себе.

Вернулась через пять минут с коробкой.

— Вот.

— Что это?

— Открывай.

Внутри лежало платье. Темно-синее. Простое. Тонкое. Не праздничное, а именно хорошее. Такое, которое не кричит о себе, но держит спину.

Олеся тронула ткань.

— Нет.

— Да.

— Я не могу взять.

— Можешь.

— Екате... мама, это ваше.

Екатерина улыбнулась. Совсем мягко.

— Оно куплено было не мне. Я еще надеялась, что однажды у моего сына появится женщина, которой понадобится нормальное платье, а не допрос.

Олеся не знала, смеяться ей или плакать.

— Вы покупали платье для невестки заранее?

— Я женщина с больным сердцем и тревожным умом. Я многое покупаю заранее.

Из коридора донесся очень тихий звук. Кажется, Федор кашлянул, пряча смех.

Олеся все-таки взяла коробку.

— Если не подойдет?

— Тогда подгоним. Я не зря тридцать лет шила половину этого города.

Вот еще одна новая деталь. Мать Федора не просто жила красиво. Она еще и умела руками. Становилось понятно, откуда в доме так много текстиля, салфеток, штор и точных складок на скатертях.

Платье подошло почти идеально. Чуть тесно в талии. Совсем немного свободно в плечах. Но в целом — как будто его действительно ждали.

Олеся стояла перед зеркалом и смотрела на себя с тем странным ощущением, когда лицо знакомое, а жизнь нет.

Темные волосы она собрала низко. У висков оставила несколько прядей. Макияж сделала очень легкий. Только тон, тушь и губы. Не хотелось быть яркой. Хотелось выжить.

На столике в спальне лежала маленькая коробочка. Когда она открыла, внутри оказались серьги. Небольшие. Серебряные. Тонкие. Явно тоже от Екатерины.

— Нет, — сказала она вслух пустой комнате. — Нет. Нет.

— Да, — ответил голос от двери.

Олеся резко обернулась. Федор стоял, прислонившись плечом к косяку. Уже в темной рубашке и пиджаке. Строгий. Собранный. Такой, будто вечер — это просто очередная операция под прикрытием.

— Ты подслушивал?

— Я зашел постучать. Ты спорила с серьгами.

— И они пока выигрывают.

Он подошел ближе. Взял коробочку. Достал одну серьгу.

— Можно?

Она замерла. Горло сразу пересохло.

— Что именно?

— Помочь.

Всего одно слово. Простое. Но внутри тут же поднялась старая волна. Чужие руки. Чужая близость. Непрошеное движение.

Он все понял еще до того, как она ответила. И уже хотел отступить. Она сама остановила.

— Подожди.

Федор замер.

Олеся медленно повернулась к зеркалу. Убрала волосы за ухо.

— Только осторожно.

— Конечно.

Он подошел. Почти вплотную. Не касаясь лишнего. Только пальцы у мочки уха. Очень теплые. Очень спокойные. Запах у него был простой. Чистый. Без тяжелого парфюма. Только рубашка, мыло и что-то мужское, почти неуловимое.

Серьга вошла не сразу. Она чуть вздрогнула.

— Больно?

— Нет.

— Я не очень часто это делаю.

— Я догадалась.

— Неудачная шутка?

— Слабая.

— Принято.

Вторую серьгу он надел быстрее. Потом отступил. Сразу. Будто соблюдал внутренний закон: помог — отойди.

Олеся подняла взгляд на зеркало. И увидела там странную картину. Женщина в темно-синем платье. Слишком прямая спина. Слишком настороженный взгляд. И мужчина рядом. Сдержанный. Собранный. Неприступный. Со стороны они и правда выглядели почти идеально.

— Мы должны быть идеальными для всех, даже если сами в это не верим, — тихо сказала она.

Он встретился с ней глазами в зеркале.

— Нам не нужно быть идеальными.

— А какими?

— Достаточно убедительными.

От этой формулировки стало легче. Совсем чуть-чуть. И одновременно страшнее. Потому что убедительность предполагает игру. А игра у нее всегда ассоциировалась с опасностью.

Дом Савельевых стоял на соседней улице. Идти было недалеко. Екатерина настояла на пешей прогулке.

— Люди должны видеть, как вы идете вместе, — пояснила она. — Это производит хорошее впечатление.

Олеся уже переставала удивляться тому, как прагматично в этом городе понимали романтику.

На улице было прохладно. Фонари уже загорелись. В окнах светились занавески. Где-то тянуло жареным луком. Где-то — печным дымом. Камышинский жил близко. Кожа к коже. Окно к окну. Слух к слуху.

У калитки Федор вдруг негромко сказал:

— Дай руку.

Олеся резко повернулась.

— Что?

— На улице.

— Это обязательно?

— Да.

Она опустила взгляд на его ладонь. Большую. Спокойно раскрытую. Без нажима. Просто предложение. Он не тянул. Не торопил. Ждал.

Олеся вложила пальцы в его руку. И сразу почувствовала себя странно. Не плохо. Не безопасно. Просто странно. Как будто тело не успело согласовать с головой этот поступок.

Его ладонь сжалась ровно настолько, чтобы это выглядело естественно.

— Если хочешь, можно под локоть, — тихо сказал он.

— Уже нет.

— Хорошо.

Они шли молча. Но тишина была не пустой. Она вся состояла из уличного света, шагов, чужих взглядов из-за занавесок и ощущения, что они оба сейчас играют сцену, в которой почему-то слишком много правды.

Савельевы жили широко. Не богато. Именно широко. Дом с большой верандой. С двумя фонарями у крыльца. С клумбами, укрытыми на зиму. Изнутри уже доносились голоса и музыка. Негромкая. Старая. Из тех песен, под которые люди либо ностальгируют, либо спорят на кухне.

Дверь открыла сама Лариса Савельева. Полная. Румяная. В яркой кофте и с глазами женщины, которая любит гостей, сюрпризы и новости в равной степени.

— Наконец-то! — воскликнула она. — Господи, Катя, ну ты не обманула. И правда красавица.

Олеся почувствовала, как ее ладонь в руке Федора чуть напряглась. Он слегка сжал пальцы. Почти незаметно. Но этого хватило.

— Поздравляю, — сказала Олеся и протянула коробку с тортом, которую им вручила Екатерина перед выходом, как дипломатический пропуск.

— Проходите, проходите. Все уже здесь.

В гостиной было тепло. Ярко. Много лиц. Много запахов. Много чужой жизни, слепленной в один вечер. Мужчины стояли у окна с рюмками. Женщины сидели ближе к столу. На диване уже кто-то смеялся. На буфете горела гирлянда, оставшаяся, видимо, еще с Нового года. Все это разом обрушилось на Олесю, как шумный вал.

— Это Федор, все знают. А это его жена Олеся, — громко объявила Лариса, и комната дружно повернулась к ним.

Вот. Началось.

Ей улыбались. Кивали. Присматривались. Не зло. Но внимательно. Как на примерке. Как будто город проверял: настоящая ли.

— Из Москвы? — спросила кто-то справа.

— Да.

— И как вам у нас?

— Тихо, — ответила Олеся.

— Ой, это сначала, — добродушно засмеялась другая. — Потом привыкнете, и начнется.

Федор помог ей снять пальто. Повесил сам. Потом подвел к столу. Не ведя за собой. Просто рядом. И именно эта манера оказалась самой правильной. Не слишком навязчиво. Не слишком холодно.

Лариса усадила их вместе. Очень близко. Так близко, что колено Олеси невольно коснулось ноги Федора под столом. Она тут же отдернулась. Он — нет. Только слегка сместился, давая ей пространство. Без лишнего движения.

— Ну рассказывайте, — весело сказала Лариса. — Как это вы так тихо и быстро?

Екатерина, сидевшая чуть поодаль, сделала вид, что слишком занята салатом, чтобы спасать молодых от допроса.

Федор взял слово первым.

— Спокойно.

— Как интересно, — протянула Лариса. — Прямо дух захватывает от страсти.

За столом засмеялись. Олеся тоже улыбнулась. Надо было. И вдруг заметила, что Федор, к ее удивлению, не напрягся. Наоборот. В нем появилось что-то почти живое.

— Это потому, что вы плохо представляете себе мою страсть к тишине, — сказал он.

Смех за столом стал громче.

— Нет, — махнула рукой Лариса. — Вот это я как раз представляю. Но все равно интересно, где ты такую женщину нашел.

Олеся поняла, что сейчас нельзя молчать.

— Он меня не нашел, — сказала она спокойно. — Мы просто вовремя встретились.

Фраза повисла в воздухе. Простая. Но достаточно емкая. Женщины за столом заметно смягчились. Им понравилось. Олеся увидела это почти физически.

Лариса довольно кивнула.

— А вот это хорошо сказано.

Одна из соседок тут же подхватила:

— И работает красиво. Мне Катя уже все уши прожужжала. Маникюр, да?

— Да, — сказала Олеся.

— А на дому?

— Пока да.

— Значит, я первая в записи.

— Нет, — вмешалась Екатерина. — Первая Нина. У нее юбилей.

— Ну и пусть. Я вторая.

Разговор внезапно ушел в ногти, базу, форму, френч, укрепление и красный цвет. Последнее слово опять царапнуло где-то внутри, но Олеся удержала лицо. Отвечала коротко. По делу. Профессионально. И довольно быстро почувствовала: это работает. Когда она говорила как мастер, страх отступал. У профессии был свой голос. Уверенный. Четкий. Без дрожи.

Федор молча слушал. Иногда подливал ей воду. Один раз подвинул тарелку с закуской, когда увидел, что она так и не взяла ничего сама. Движение вышло будничным. Почти супружеским. И именно от этого у Олеси внутри стало неспокойно.

Музыка сменилась. Кто-то предложил тост. Потом еще один. Потом хозяйка вдруг хлопнула в ладоши.

— Так. Молодые у нас сегодня главная новость. Значит, танцевать будут первыми.

Олеся замерла.

— Нет, — сказал Федор сразу.

— Да, — отрезала Лариса. — Нельзя прийти к людям такой красивой парой и не станцевать. Это вообще против этикета.

— Я не танцую, — тихо сказала Олеся.

— Прекрасно, — ответила Лариса. — А он научит.

Федор повернулся к жене.

— Хочешь отказаться?

Она чувствовала на себе слишком много глаз. Слишком много ожидания. И вдруг поняла простую вещь. Отказ сейчас будет замечен сильнее, чем любой неуклюжий шаг.

— Нет, — сказала она. — Уже нет.

Он встал первым. Протянул ей руку. И снова это вышло без давления. Просто как путь, по которому можно пойти. Или не пойти.

Она встала.

Музыка была медленная. Почти старомодная. Не романтичная. Скорее домашняя. Такая, под которую люди вспоминают себя моложе и красивее, чем были на самом деле.

Федор положил ладонь ей на спину. Очень аккуратно. Чуть выше талии. Вторую руку держал с ее пальцами. Олеся сделала вдох. Потом еще один.

— Если наступлю, не умирай, — прошептала она.

— Постараюсь.

— Ты серьезен даже в танце.

— Это защитная реакция.

— От меня?

— От внимания зала.

Она едва не фыркнула. И именно это ее немного расслабило.

Он вел уверенно. Не мягко. Но бережно. Не тянул. Не давил. Просто задавал ритм. Ей оставалось не бороться. И, наверное, впервые за весь вечер Олеся поняла, как сильно устала держать всё под контролем. Иногда можно было просто пойти за чужим движением. На три минуты. На один танец.

— На нас смотрят, — сказала она.

— Пусть.

— Им нравится.

— Это было целью.

— Ты циничный.

— Я практичный.

— Это уже было.

— Значит, правда.

Она подняла глаза. И увидела, что он тоже смотрит на нее не так, как раньше. Взгляд оставался собранным. Но в нем уже не было одной только задачи. Там появилось что-то человеческое. Теплое. Почти удивленное.

— Что? — тихо спросила она.

— Ничего.

— Не ври.

Он помолчал. Потом ответил:

— Ты очень красивая.

Олеся сбилась с шага.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что это осложняет.

— Что именно?

— Все.

Он чуть крепче сжал ее пальцы. Не болезненно. Просто не давая окончательно развалиться ритму.

— Тогда считай это констатацией, — сказал он.

Она уже не знала, что хуже. Если бы он сказал красиво. Или вот так. Просто. Сухо. И оттого страшно честно.

Когда танец закончился, зааплодировали даже мужчины у окна. Лариса сияла. Екатерина смотрела на них так, будто ей только что выдали рецепт еще на десять лет жизни.

Олеся села обратно слишком быстро. Щеки горели. Сердце било под горло. Она взяла бокал воды и сделала большой глоток.

— Ты в порядке? — тихо спросил Федор.

— Нет.

— Хочешь выйти?

— Еще не знаю.

И в этот момент одна из женщин за столом, полноватая блондинка с золотой цепочкой, наклонилась к соседке и сказала, как ей казалось, очень тихо:

— А ведь Петрову его бывшую тоже Олеся звали, да?

Мир не рухнул. Не закричал. Не стал темнее. Он просто мгновенно сузился до одной точки.

Олеся перестала слышать музыку.

Федор это уловил сразу. Не слова. Ее. Как она застыла. Как в руке дрогнул бокал. Как плечи стали каменными.

— Олеся, — сказал он почти беззвучно.

Она не ответила.

Женщина рядом уже поняла, что сказала лишнее, и поспешно замолчала. Но поздно. Имя прозвучало. Чужая история царапнула настоящее.

Федор поднялся.

— Извините. Мы на минуту.

Он не дал никому времени на вопросы. Просто помог Олесе встать и вывел ее в коридор. Потом на веранду. Там было темно. Прохладно. Пахло мокрым деревом и дымом из трубы.

Она стояла, вцепившись в перила.

— Ты слышал? — спросила она.

— Да.

— Конечно слышал.

Он молчал.

— Это уже здесь, — сказала она тихо. — Понимаешь? Это не осталось в Москве. Не осталось в бумагах. В новостях. Все уже здесь. В чужом доме. За чужим столом. В чужих языках.

Голос дрожал. Но не срывался. Это было даже страшнее.

Федор встал рядом. Не касаясь.

— Это была не ты.

— Для них — почти я.

— Нет.

Она резко повернулась.

— Ты не понимаешь. Для людей это всегда почти одно и то же. Жена убийцы. Молодая. Красивая. Москва. История. Позор. Жалость. Подозрение. Они не будут разбираться.

— Будут.

— Почему ты так уверен?

— Потому что я не дам им другого.

Он сказал это тихо. Но твердо. Так, как говорят не о надежде. О решении.

Олеся закрыла глаза.

— Мне надо домой.

— Хорошо.

— Прямо сейчас.

— Хорошо.

— И пусть потом думают что хотят.

— Пусть.

Он все время отвечал одинаково. Без паники. Без нажима. И от этого ее собственный страх не разрастался дальше. Оставался в теле. В руках. В горле. Но не захватывал целиком.

Через минуту они уже прощались. Лариса хлопотала, предлагала забрать торт, звала в другой раз без официальностей. Екатерина пыталась понять по лицам, что случилось. Но Федор мягко сказал:

— Олеся устала.

И мать, к удивлению жены, не стала допрашивать. Только коротко кивнула. И пошла за ними домой сама.

Обратная дорога была тихой. Не той спасительной тишиной, что иногда возникала между ними. Другой. Натянутой. После удара.

Дома Екатерина сняла платок, поставила чайник и только тогда спросила:

— Что произошло?

Федор посмотрел на Олесю. Она стояла у окна в гостиной и не оборачивалась.

— Ничего особенного, — сказала она раньше него. — Просто устала.

Екатерина подошла ближе. Очень осторожно.

— Мне не нужно знать лишнее. Но мне нужно понимать, не обидел ли тебя кто-нибудь в моем городе.

Олеся неожиданно почувствовала, как в горле встает ком.

— Ваш город тут ни при чем.

— Нет, — мягко возразила Екатерина. — Если ты плачешь после первого вечера, мой город очень даже при чем.

Только тогда Олеся поняла, что по щеке действительно течет слеза. Одна. Тихая. Без истерики. Просто тело уже не держало.