Фиктивный брак. Тень за ее спиной

— Вот.

— Что?

— Вот мое спасение.

Федор проследил за ее взглядом.

— Это плед матери.

— Значит, не спасение.

— Я принесу другой.

Он говорил так ровно, что у Олеси исчезала почва под ногами. Ей хотелось, чтобы он хотя бы один раз потерял самообладание. Хоть немного. Но нет. Перед ней стоял человек, который и апокалипсис, встречал бы с блокнотом.

— Ты вообще нервничаешь? — переспросила она.

Он посмотрел прямо.

— Да.

— И где это видно?

— Нигде.

— Очень удобно.

— Не всегда.

Она ничего не ответила. Просто села на край кровати. Матрас и правда был новым. От этого стало еще хуже. Все вокруг старательно намекало на супружескую жизнь.

Федор стоял у окна. Потом сказал:

— Ты можешь принять душ. Слева по коридору. Я пока разберу вещи.

— Мои не трогай.

— Не буду.

— Совсем.

— Совсем.

— Даже если там бардак.

— Особенно если там бардак.

Она прищурилась.

— Ты это с осуждением сказал?

— С интересом.

Это было почти мило. И хотелось насторожиться вдвойне.

После душа стало легче. Совсем чуть-чуть. Горячая вода смыла дорогу, усталость и запах поезда. Но не тревогу. Она надела домашние брюки, длинную рубашку и долго смотрела на себя в зеркало. Фамилия сменилась быстро. Лицо — нет. Под глазами синяки. Губы бледные. Взгляд осторожный. Новая жизнь, говорили ей обстоятельства. А тело отвечало: не ври.

Когда она вышла, в комнате уже стоял второй стул, а на кровати лежало сложенное пополам еще одно одеяло. Темно-синее. Обычное. Не пуховое. Но отдельное.

Олеся остановилась.

— Где ты его взял?

— В шкафу на веранде.

— Так быстро?

— Я умею искать. В этом доме – точно.

— Я заметила.

Она подошла ближе. Осторожно тронула ткань ладонью. И почему-то именно этот глупый предмет — второе одеяло — растрогал ее больше, чем весь брачный договор. Потому что бумага обещала правила. А это было действие. Тихое. Без слов. Просьбы напомнить дважды.

— Спасибо, — благодарно сказала она.

Он кивнул. Принял, не ожидая благодарности.

— Мать позовет обедать через десять минут, — объявил он. — Потом покажу тебе помещение.

— Какое помещение?

— Для работы.

Олеся замерла.

— Ты уже нашел?

— Посмотрел. Решил, что подойдет.

— Где?

— На веранде с отдельным входом со двора.

У нее внутри вдруг шевельнулось что-то живое. Не страх или стыд. Почти интерес.

— Там есть свет?

— Есть.

— Вода?

— Рядом раковина.

— Места хватит?

— На стол, лампу, полку и кресло — да.

Она поймала себя на том, что уже мысленно расставляет инструменты. Пилки. Базы. Фрезы. Обезжириватель. Палитру. Салфетки. УФ-лампу. На секунду стало так знакомо, что больно.

— Я хочу посмотреть.

— После обеда.

— Почему не сейчас?

— Потому что мать решит, что я морю тебя голодом.

Олеся вздохнула.

— Умная у тебя мать.

— Это семейное.

Обед прошел под знаком тонкого допроса. Очень вежливого. По-домашнему. Оттого особенно опасного. Екатерина спрашивала, где они познакомились. Кто из них первым заговорил. Что Олеся любит на завтрак. Ест ли рыбу. Не мерзнет ли ночью. Не пьет ли слишком крепкий кофе. Какой цвет ей нравится. Сколько лет она работает. Бывала ли раньше в маленьких городах. Не скучно ли ей будет здесь. Не обижает ли Федор молчанием.

На последнем вопросе Олеся едва не подавилась.

— Мам, — простонал Федор.

— Что мама? Я просто хочу знать, не сидит ли она возле тебя как сирота при живом человеке.

— Нет, — быстро ответила Олеся. — Не сижу.

Екатерина вздохнула.

— Это хорошо. А то он способен. У него иногда такой вид, будто он женился не на женщине, а на служебной инструкции.

Федор молча ел суп. Олеся не выдержала. Усмехнулась в ложку. Екатерина оживилась.

— Вот. Уже лучше. Смех в доме — к жизни.

После обеда они вышли во двор. День выдался прохладным, но ясным. За домом был небольшой сад. Голые ветки. Дорожка из плитки. Старая лавка. Сарай. И веранда сбоку. Застекленная, с отдельной дверью.

— Здесь? — спросила Олеся.

— Здесь.

Внутри было пусто. Почти. Стол у стены. Старый шкаф. Табурет. Белая крашеная рама окна. Много света. Даже зимой. Она сразу это увидела. Свет был главным. Для маникюра без него нельзя. И тишина. Не мертвая. Рабочая.

Олеся прошлась по помещению медленно. Коснулась подоконника. Проверила высоту стола. Открыла шкаф. Внутри пахло деревом и сухой мятой. Наверное, раньше тут хранили банки или рассаду. А теперь это могло быть ее кабинетом.

— Нужен другой стол, — сказала она уже деловым голосом. — Уже. Нормальный. Под лампу. Кресло с регулировкой. Вытяжка. Полка. Контейнеры. Мой аппарат. И свет.

— Записывать? — спросил Федор.

Олеся повернулась. Он стоял у двери. И держал в руках телефон с заметками.

— Издеваешься?

— Нет.

— Тогда почему у тебя такое лицо?

— Рабочее.

— Ужас.

— Стол. Кресло. Вытяжка. Полка. Контейнеры. Свет. Что еще?

Она на миг растерялась. Потом вдруг увидела главное.

— Штора.

— Зачем?

— Чтобы люди с улицы не смотрели.

— Хорошо.

— И чайник.

— Для клиентов?

— Для меня.

— Это разумно.

Она обошла комнату еще раз. Уже иначе. Не как беглянка. Как мастер. Человек, который умеет делать что-то руками. Точно. Красиво. И эта простая мысль вдруг дала ей воздух.

— Я смогу здесь работать, — утвердительно сказала она.

— Я знаю.

— Откуда?

— Ты впервые за день сказала что-то без страха.

Она резко обернулась. Хотела возразить. Не смогла. Потому что он был прав.

Во двор выглянула Екатерина.

— Ну что? Понравилось?

— Очень, — честно ответила Олеся.

— Вот и славно. А я давно говорила Феде, что это помещение надо отдать под дело. Не стоять же ему пустым. Жизнь любит, когда в доме кто-то работает, а не только думает.

Последняя реплика явно предназначалась сыну.

Федор не спорил. Видимо, спор был старым. К вечеру в доме началось странное оживление. Екатерина позвонила соседке. Потом еще кому-то. Потом пришла женщина с короткой стрижкой и глазами человека, который знает всё про всех. Явилась девушка-почтальон. Потом соседка тетя Лида в тапках с мехом. Все они заходили на чай, как будто случайно. И все одинаково смотрели на Олесю. С живым интересом. И мгновенной оценкой. С тем видом, который бывает только в маленьких городах, когда в доме появляется новая женщина.

— Из Москвы? — переспросила тетя Лида. — Ой. Да у нас тут теперь прямо столичный филиал.

— Олеся мастер, — с гордостью сообщила Екатерина. — Маникюр. Очень хороший.

— Правда? — оживилась почтальонша. — А красный делаете?

Олеся замерла на долю секунды. Красный. Самый обычный вопрос. А внутри почему-то кольнуло.

— Делаю, — ответила она.

— И мне надо, — объявила соседка. — К восьмому марта.

— И мне, — вставила другая.

— И мне френч, если можно, — сказала девушка с таким видом, будто уже сидела у нее за столом.

Федор стоял у дверного косяка и молча наблюдал, как вокруг Олеси за пять минут образуется первая очередь. В его взгляде было что-то, чего она не поняла. Удивление? Одобрение? Тревога? Наверное, всё сразу.

Когда женщины ушли, Екатерина сияла.

— Я знала. У хорошей мастерицы работа сама найдется. Завтра еще Нина придет. У нее юбилей. И Зоя запишется. У нее руки ужасные, но характер золотой. А у Гали характер наоборот, зато ногти хорошие. Ты справишься.

Олеся смотрела на нее почти с ужасом.

— Завтра?

— А чего тянуть? — искренне удивилась Екатерина. — Люди себя в порядок хотят привести. Весна скоро. Даже если календарь врет.

Федор очень тихо сказал:

— Мам.

— Что мам? Девочке надо работать. Женщине легче дышится, когда у нее есть свое дело. Я по себе знаю.

Олеся неожиданно почувствовала благодарность. Не за спешку. За тон. Такое простое «девочке надо работать». Без жалости и осторожного сочувствия. Как будто она была не сломанной. Просто новой.

Позже, когда дом затих, а Екатерина ушла к себе, началась другая часть реальности. Самая неловкая.

Олеся вошла в спальню и сразу увидела на тумбочке две чашки. Рядом лежала маленькая коробочка с сердечками. Она подошла. Открыла. Внутри оказался успокаивающий травяной сбор. На крышке записка рукой Екатерины: «На ночь. Чтобы вы оба спали крепче и думали о хорошем».

Олеся молча села на кровать.

Федор вошел через минуту. Увидел коробку. Закрыл глаза.

— Твоя мать решила нас долечить до полного счастья.

— Похоже на то.

— Если там окажется что-то для повышения рождаемости, я уйду жить на веранду.

Он взял записку. Прочитал. Лицо его стало странным. Почти беззащитным.

— Она боится за меня, — тихо пробормотал он. — Поэтому так давит.

Олеся подняла взгляд.

— А ты?

— Что я?

— Боишься за нее?

Он помолчал. Очень коротко. Но этого хватило.

— Да.

Она кивнула. Без слов.

Потом посмотрела на кровать. На два одеяла и подушки. Расстояние, которое вдруг стало очень материальным.

— Как мы будем спать? — спросила она.

— Нормально.

— Это не ответ.

— Тогда так. Я с краю. Ты у стены. Тебе будет спокойнее.

Олеся удивилась.

— С чего ты решил?

— Ты везде садишься так, чтобы видеть дверь.

Она отвела глаза. Он опять заметил то, что не должен был.

— Хорошо, — подтвердила она. — Но одеяла не путать.

— Я не собираюсь вести войну за тряпки.

— Ты просто не видел, как я сплю.

— И не планирую изучать.

— Отлично.

Он выключил верхний свет. Осталась только лампа у кровати. Комната стала мягче. Олеся скользнула под свое одеяло, натянула его до подбородка и уставилась в потолок. Федор лег поверх покрывала. Потом снял его, аккуратно сложил на стул и только после этого лег нормально. Даже в этом была дисциплина. Он устраивался на ночлег так, будто составлял протокол.

— Ты всегда так долго укладываешься? — не выдержала она.

— Нет.

— А сегодня?

— Сегодня рядом чужой человек.

— Очень утешительно.

— Зато честно.

Она повернулась к стене.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Тишина легла между ними. Не враждебная. Но настороженная. Дом поскрипывал. Где-то в глубине тикали часы. За окном прошел ветер. Олеся слушала чужое дыхание за спиной и понимала, что заснуть будет почти невозможно.

— Федор, — прошептала она в темноту.

— Да.

— Если завтра я не справлюсь?

— С чем?

— Со всем этим.

Он ответил не сразу.

— Тогда будем разбираться по частям.

Простой ответ. Без красивостей и обещаний. И почему-то именно он подействовал сильнее любого утешения. Она закрыла глаза. Но сон не шел. Вместо него пришла другая мысль. Тяжелая. Странная. Почти смешная в своей нелепости.

— Кажется, я живу чьей-то чужой жизнью, — пробормотала она.

Он, видимо, услышал. Но ничего не сказал.

И это молчание вдруг оказалось лучшим, что он мог дать ей в ту минуту.

Глава 5. МОЛЧАНИЕ И СЕКРЕТЫ

Утро началось слишком рано. Для Олеси — точно. Она проснулась от тихого стука в дверь и на миг не поняла, где находится. Потолок был чужой. Шторы тоже. Сладковатый запах чистого белья раздражал. За стеной тикали часы. Рядом было пусто.

Она резко села.

Вторая половина кровати уже остыла. Одеяло Федора было сложено. Ровно. На стуле. Как будто он не спал, а сдавал номер в гостинице. Олеся провела ладонью по лицу. Вспомнила все сразу. Поезд. Загс. Договор. Дом. Чужая мать. Новая фамилия.

Тихий стук повторился.

— Олеся? — донесся голос Екатерины. — Вы проснулись, милая?

— Да, — быстро ответила она. — Да, сейчас.

— Не торопитесь. Я только чай поставила. И Федя уже ушел во двор. С утра что-то чинит. Когда нервничает, у него всегда руки ищут работу.

Олеся замерла. Эта деталь почему-то зацепила сильнее многих других. Значит, нервничает. Не только она здесь держится на одном упрямстве.

Она поднялась. На стуле лежали вещи. На тумбочке — стакан воды. Вечером его не было. Она посмотрела на дверь. Потом на стакан. Ничего не сказала. Только выпила почти до дна.

На кухне пахло сырниками и кофе. Екатерина стояла у плиты в светлом фартуке с мелкими синими цветами. На столе уже лежала скатерть. В вазочке — яблочное варенье. Как будто в этом доме каждое утро кто-то проводил репетицию нормальной жизни.

— Доброе утро, — поздоровалась Олеся.

— Доброе, — просияла Екатерина. — Как спалось?

Вопрос прозвучал слишком просто. Но в нем было больше смысла, чем в половине вчерашнего разговора. Олеся почувствовала, как мгновенно вспыхнули щеки.

— Нормально.

— Это хорошо. А то я переживала. После дороги, перемен. Да еще в новом доме.

Она поставила на стол тарелку. Села рядом. И посмотрела так внимательно, что Олесе захотелось немедленно уйти на веранду и жить там с вытяжкой и пилками до конца века.

— Вы не обижайтесь на меня, — вдруг сказала Екатерина. — Я, может, лезу. Но Федя молчит так, что с ума можно сойти. А мне хочется верить, что у вас все ладится.

Олеся взяла чашку обеими руками. Прятаться было некуда. Лгать напрямик — опасно. Говорить правду — нельзя.

— Мы просто оба уставшие, — осторожно сказала она.

— Это я вижу. Но усталость бывает разная.

Олеся не нашла ответа. Повисла пауза. Не злая, но вязкая.

Екатерина мягко вздохнула.

— Понимаете, милая. Я мать. И у меня глаз старый, но не слепой. Вы оба очень вежливые. А молодые муж и жена так вежливо друг на друга обычно не смотрят. Они или воркуют, или спорят, или хотя бы мешают друг другу на кухне.

Олеся едва не поперхнулась кофе.

— Мы... просто не любим показывать чувства.

— Ох, — сказала Екатерина с тихой иронией. — Вот это уже очень по-фединому.

И тут в кухню вошел он сам. В темной футболке. Со следами пыли на запястье. И спокойным лицом человека, которого не смутить ничем, кроме конца света. Или криво повешенной полки.

— Доброе утро.

Екатерина повернулась к сыну с такой скоростью, будто ждала именно его.

— Федя, скажи честно. Ты опять что-то недоговариваешь?

Он налил себе кофе. Даже не моргнул.

— Доброе утро, мама.

— Не уходи в сторону.

— Я не ухожу.

— Тогда сядь.

Он сел. Олеся невольно отметила, что сейчас он выглядел не как бывший следователь. А как сын, которого всю жизнь ловили на молчании. И все равно не могли победить.

Екатерина сложила руки на столе.

— Я не спрашиваю ничего лишнего. Но хочу понимать, почему вы смотрите друг на друга как соседи по коридору.

Федор поднял взгляд. Олеся — тоже. И оба сделали это одновременно. На секунду вышло почти смешно. Словно их и правда готовили к совместному допросу.

— Мы просто недавно вместе, — осторожно сказал он.

— Это не объяснение.

— Это факт.

— Факт слишком сухой.

Олеся не выдержала.

— Екатерина Ивановна, у нас все в порядке.

— Тогда называй меня мамой.

Тишина упала сразу. И очень тяжелая.

Олеся услышала, как тихо звякнула ложка о чашку в руке Федора. Он не вмешался. Не стал спасать и отводить разговор. Ждал.

— Я... постараюсь, — выдавила она.

Екатерина смягчилась.

— Вот и хорошо. А то «Екатерина Ивановна» звучит так, будто я у вас нотариус.

Федор вдруг произнес:

— Это было бы даже проще.

— Вот именно поэтому, — немедленно отрезала мать, — я и переживаю.

Олеся опустила глаза в чашку, чтобы не рассмеяться. Нельзя было. Совсем нельзя. Но смешно до боли. Мать Федора била точно и без жалости. Умела. И могла.

После завтрака он показал ей кабинет еще раз. Уже спокойно. Без вчерашнего первого впечатления. Свет действительно ложился хорошо. Стол можно было переставить к окну. Возле стены поместится полка. Рядом — узкая тумба. Она начала думать руками. Где будет лампа. Тут фрезер. Там баночки. Здесь палитры. От этого внутри вдруг стало тише и спокойнее.

Федор стоял у двери.

— Я заказал кресло.

Она резко повернулась.

— Когда успел?

— Утром.

— Ты ненормальный.

— Возможно.

— И стол?

— После обеда привезут.

— А вытяжка?

— Нашел. Завтра будет.

Олеся молчала. Потому что не знала, как это принимать. У нее в прошлой жизни мужчины умели дарить букеты, духи, обещания и тревогу. А этот просто молча собирал для нее рабочее место.

— Ты не обязан все это делать, так быстро, — сказала она наконец.

— Обязан.

— Почему?

— Потому что ты должна встать на ноги.

Фраза была правильная. Почти жесткая. Но в ней опять было нечто большее. Не жалость или желание понравиться. Что-то из его внутреннего кодекса. Очень личное.

— У тебя все через долг? — поинтересовалась она.

Он помолчал.

— Почти.

— Так жить тяжело.

— Я привык.

Она отошла к окну. За стеклом была яблоня. Голые ветки. Сырая земля. Мирный двор. И все равно тревога не отпускала.

— А я не привыкла, — оправдывалась она тихо.

— К чему?

— К тому, что мне помогают без условий. С моей стороны.

Он посмотрел внимательно.

— У нас как раз много условий. Ты их подписала.

Это было так в его духе, что она даже не обиделась. Только кивнула.

— Точно. Забыла.

— Но про рабочее место там ничего не было.

— Вот именно.

Он ничего не ответил.

К полудню в доме снова появились люди. Сначала соседка с банкой варенья. Потом тетя Лида с новостями. Девушка с рынка, которая «просто зашла познакомиться». Олеся быстро поняла две вещи. Первая: Камышинский жил слухами лучше, чем отоплением. Вторая: новость о молодой московской жене Федора уже расползлась по улицам так быстро, будто ее разносили специально обученные птицы.

— А вы и правда мастер? — спросила девушка с рынка, не отрывая взгляда от Олесиных рук.

— Правда.

— А красный лак у вас есть?

Олеся едва заметно замялась.

— Будет.

— Мне надо такой. Короткий квадрат. Но чтобы дорого смотрелось.

— Это уже зависит не только от лака.

Девушка рассмеялась.

— Ну вот. Сразу видно — профи.

Екатерина слушала это с видимым удовольствием. Потом отвела Олесю на кухню и почти шепотом сказала:

— Видишь? Я же говорила. У тебя сразу пойдут.

— Я еще даже ничего не открыла.

— Так откроешь. Город маленький. Хорошие руки тут на вес золота.

Олеся кивнула. И вдруг ощутила странный укол. Хорошие руки. Да. Они всегда у нее были. Именно руками она зарабатывала, успокаивалась, строила себе опору. Ими же когда-то застегивала рубашку Геннадию. И чуть не задохнулась от этой внезапной памяти.

Она поставила чашку слишком резко. Фарфор звякнул.

Екатерина сразу заметила.

— Что с тобой?

— Ничего. Просто устала.

Мать Федора пристально всмотрелась в нее. Потом мягко коснулась локтя.

— Ты не обязана рассказывать мне все. Но я вижу, когда женщине страшно.

Олеся подняла глаза.

— А если я не хочу, чтобы это видели?

— Тогда надо жить рядом с теми, кто делает вид, будто не заметил. Пока сама не заговоришь.

От этих слов у Олеси сжало горло. Потому что именно так последние сутки вел себя Федор. Видел всё. И ни разу не рванул с вопросами в лоб.

К вечеру дом наконец стих. Гости разошлись. Доставили стол для кабинета. Потом кресло. Федор сам собрал его на веранде. Молча. Быстро. Олеся сначала наблюдала из-за двери, потом не выдержала и подошла.

— Дай шуруповерт.

Он поднял голову.

— Ты умеешь?

— Я умею не смотреть, как человек мучает мебель в одиночку.

— Это не ответ.

— Это лучший ответ. Пока.

Он протянул инструмент. Их пальцы на секунду соприкоснулись. Совсем легко. Но Олеся все равно внутренне напряглась. Он сразу это почувствовал. И тут же отдернул руку. Без обиды. Просто отступил на шаг.

От его мгновенной осторожности стало еще более неловко.

— Извини, — попросила она тихо.

— За что?

— За то, что дернулась.

— Не надо извиняться за рефлексы.

Она опустила взгляд.

— Звучит как из учебника по травме.

— Возможно.

— Ты часто так говоришь.

— Как?

— Как будто все уже разобрал по полкам. Реакции, страх, бегство, напряжение.

Он закрутил последний винт.

— Привычка.

— Следовательская?

— Не только.

Она хотела спросить еще. Про его дела. Про то, что он видел. Но остановилась. У них у обоих были закрытые комнаты. Лезть туда сейчас значило ломать то хрупкое, что только начинало появляться. За ужином Екатерина была необычно тихой. Смотрела то на сына, то на Олесю, то снова в тарелку. Это молчание оказалось тяжелее ее обычной суеты.

— Что случилось? — спросил Федор.

— Ничего.

— Мама.

— Просто думаю.

— Уже опасно, — фыркнул он сухо.

Олеся чуть не поперхнулась супом. Екатерина бросила на сына строгий взгляд.

— Не остри. Мне нельзя волноваться, помнишь?

— Помню.

— Так вот. Я и не хочу волноваться. Поэтому скажите мне честно. Вы не поссорились?

Олеся медленно положила ложку.

— Нет.

— Тогда почему в комнате с утра оба были как после экзамена?

Федор устало провел ладонью по лбу.

— Потому что мы действительно устали.

— Федя.

— Что?

— Не делай из меня дуру.

Тишина повисла над столом. Олеся почувствовала, как под ребрами опять натягивается нерв. Еще немного — и все сорвется. Не фактами или признанием. Просто интонацией. Дистанцией. Любой мелочью.

Екатерина вдруг встала. Подошла к буфету. Достала оттуда маленькую фарфоровую сахарницу и поставила перед ними так торжественно, будто несла семейную реликвию.

— Вот.

— Что это? — спросила Олеся.

— Это сахарница моей мамы. Она говорила: когда в доме молодые, чай надо пить вместе. Иначе люди быстро начинают молчать не к месту. Сегодня будете сидеть в гостиной и пить чай. Вместе. Без побега по углам.

Федор закрыл глаза на секунду.

— Мам.

— Не спорь. У меня сердце.

Это был удар без права на апелляцию. Через десять минут они сидели в гостиной на диване. Рядом. На низком столике стояли чашки, сахарница, печенье и настольная лампа с желтым светом. Екатерина устроилась в кресле напротив с вязанием и таким выражением лица, будто лично организовала спасательную операцию на семейном фронте.

Олеся держала чашку двумя руками. Смотрела в нее так, как будто там могла открыться запасная дверь из ситуации.

— Ну, — сказала Екатерина, — рассказывайте.

— Что именно? — спокойно спросил Федор.

— Что угодно. Как познакомились. Почему поженились. Кто первым сказал «люблю». Хоть что-нибудь человеческое.

Олеся чуть не выронила чашку. Федор тоже застыл. На четверть секунды. Для него это было почти паникой.

— Не слишком быстро? — осторожно спросила Олеся.

Екатерина посмотрела на нее с неожиданной мягкостью.

— Милая. Быстро вы уже расписались. Теперь можно и поговорить.

Вот теперь Олеся по-настоящему оценила масштаб проблемы. Эта женщина не собиралась удовлетворяться красивой вывеской. Ей нужна была жизнь за дверью.

Федор поставил чашку.

— Мы познакомились в Москве.

— Это я знаю.

— На вокзале.

Олеся повернула к нему голову. На вокзале? Вот так, значит. Он придумал на ходу.

— Романтично, — оживилась Екатерина. — А дальше?

— Дальше разговорились.

— И сразу поженились?

— Не сразу, — сказал Федор.

Его голос оставался ровным. Но Олеся уже чувствовала, как он натягивает новую версию на реальность. Осторожно. Как бронежилет на голое тело.

— А когда поняли, что это серьезно? — не отставала мать.

И тут он вдруг посмотрел на Олесю. Не демонстративно. Просто прямо. И ответил:

— Когда стало тихо.

Она замерла.

Екатерина моргнула.

— Что это значит?

Федор не отвел взгляда от жены.

— С ней рядом не надо было изображать из себя кого-то другого.

У Олеси пересохло в горле. Это было неправдой. И в то же время страшно похоже на правду. Потому что в купе они оба и правда сбросили лишнее слишком быстро. От безвыходности и усталости. Чужой темноты за окном.

Екатерина разом смягчилась.

— Вот это уже похоже на моего сына, — тихо самой себе проговорила она. — Редко, но метко.

Олеся поняла, что теперь очередь за ней.

— А вы? — спросила Екатерина.

Она опустила глаза на чай. Потом подняла.

— Мне рядом с ним стало... спокойнее.

Это тоже было правдой. Не полной, но правдой.

Екатерина улыбнулась. И вдруг совсем по-женски вздохнула.

— Ну вот. А я уже надумала, бог знает, что.

Федор фыркнул:

— Это твой любимый спорт.

— А мой сын — любимый повод.