Фиктивный брак. Тень за ее спиной

— Не надо так говорить.

— Почему?

— Потому что это звучит... — Она запнулась. — Не так.

— А как?

— Как будто у нас все меньше контракта.

Он ответил не сразу.

— Возможно.

Этого она не ожидала.

Ни отрицания. Ни улыбки. Ни тебе показалось. Просто возможно.

Она отвернулась. Прошла к кровати. Поправила подушку, хотя та лежала идеально. Потом снова повернулась к нему.

— Мы договорились иначе.

— Да.

— Ты сам настаивал.

— Да.

— И сам первый нарушил.

Он чуть склонил голову.

— Да.

Эта тройная, спокойная честность обезоруживала хуже любой нежности.

— Ты ужасный человек, — сказала она почти беззлобно.

— Это тоже уже было.

— Но сейчас я говорю серьезно.

— Я понял.

Она села на край кровати. Смотрела в пол.

— Мне нельзя привыкать к этому.

— К чему?

— К тому, что ты рядом. И видишь. И делаешь что-то до того, как я попрошу.

Слова выходили неровно. Слишком правдиво. И именно потому стыдно.

Он молчал долго. Потом встал. Подошел к окну. Но не открыл его. Просто встал спиной к стеклу.

— Привычка — не всегда плохая вещь, — сказал он.

— В моем случае почти всегда.

— Это уже не твое прошлое говорит. Это страх.

— А ты у нас большой специалист по страху?

— Да.

— Скромно.

— Зато честно.

Она покачала головой.

— Ты невозможен.

— Знаю.

Снова тишина. На этот раз не тяжелая. Просто вязкая. Дом за стенами жил своей вечерней жизнью. Где-то звякнула чашка. Екатерина, наверное, убирала со стола. Скрипнула половица. За окном прошел ветер.

Олеся подняла руку и потерла висок.

Федор заметил это мгновенно.

— До конца не прошло?

Она резко опустила руку.

— Вот. Вот именно это.

— Что?

— Ты опять.

Он почти усмехнулся. Почти.

— Прости.

— Нет. Не извиняйся. От этого хуже.

— Почему?

— Потому что тогда все это становится еще более... настоящим.

Слово далось ей с трудом.

Он тоже услышал это. Конечно.

— А если не извиняться? — спросил он тихо.

— Тогда я не знаю, что делать.

— Это честный ответ.

Она подняла глаза.

— А у тебя есть нечестные?

— Сколько угодно. Просто я сегодня устал их выбирать.

Вот тут у нее внутри что-то дрогнуло. Почти жалость. Почти желание подойти ближе. Почти доверие. Все это было слишком рано. Слишком опасно. Слишком не по плану.

Она встала.

— Мне нужен душ.

— Хорошо.

Он отошел от двери прежде, чем она успела попросить. Освободил проход. Не коснулся. Не задержал взгляд слишком долго. И именно эта аккуратность добила ее окончательно. Потому что если бы он был грубее, было бы проще.

В ванной Олеся долго стояла под горячей водой. Не двигаясь. Просто позволяла струям стекать по плечам и спине. Пыталась смыть усталость, головную боль, растерянность. Не вышло.

Она слишком хорошо помнила все, что произошло за этот вечер. Как он смотрел на ее тарелку. Как подвинул воду. Как сказал пей так, будто давно имеет на это право. Хотя права у него не было. И не должно было быть.

Когда она вернулась в спальню, он уже выключил верхний свет. Горела только лампа у кровати. Его сторона была разобрана. Ее — тоже. Два одеяла лежали ровно. Почти смешно. Почти символично. Так они держали границы. Текстилем.

Она легла молча. Спиной к нему. Под свое одеяло. Закрыла глаза.

Через минуту он тихо сказал:

— Олеся.

— Что?

— Я не собираюсь делать вид, что ничего не было.

Она открыла глаза. В темноте это не имело значения. Но все равно.

— Это очень благородно.

— Нет. Просто бессмысленно.

— И что ты предлагаешь?

— Ничего.

— В каком смысле?

— В смысле ничего не решать сегодня.

Она помолчала.

— Удобная позиция.

— Разумная.

— Для кого?

— Для двух уставших людей с плохим вечером за плечами.

Вот за это она и ненавидела его. И за это же постепенно начинала доверять. Он не тянул разговор туда, где они оба могли наломать слов. Не требовал ясности. Не выжимал из момента лишнее. Просто предлагал не ломать.

Она выдохнула.

— Хорошо.

— Хорошо.

Снова пауза.

— Но это все равно было нарушением, — сказала она в темноту.

— Да.

— И я не знаю, что с ним делать.

— Я тоже.

— Ты меня сейчас пугаешь.

— Почему?

— Потому что ты впервые не знаешь.

Он тихо усмехнулся.

— Я много чего не знаю. Просто не всегда говорю это вслух.

Она почти улыбнулась в подушку. Почти.

А потом вдруг произнесла то, чего не собиралась:

— Спасибо за воду.

Он ответил не сразу.

— Пожалуйста.

— И за таблетку.

— Это уже было сложнее.

— Почему?

— Потому что ты смотрела так, будто готова меня ударить.

— Я была близка.

— Я понял.

Теперь она точно улыбнулась. Слабо. В темноте. Без свидетелей.

Сон пришел не сразу. Но уже ближе, чем в предыдущие ночи. И перед тем как окончательно провалиться в дрему, Олеся успела подумать одну очень неприятную вещь.

Контракт треснул не тогда, когда они легли в одну комнату. Не тогда, когда он помог ей надеть серьги. Не тогда, когда они танцевали у Савельевых.

Он треснул сегодня.

За ужином.

Из-за тарелки с пюре. Из-за стакана воды. Из-за таблетки от головы.

Из-за мелочей, которым вообще-то не место в фиктивном браке.

И именно поэтому это было так опасно.

Глава 10. ОТВЕТ

Утром Олеся проснулась с ясной головой и очень плохой идеей.

Не возвращаться к вчерашнему ужину. Не разбирать по косточкам стакан воды, таблетку, его спокойное «пей». Честное: «Да, нарушил». Не давать этому моменту больше веса, чем он уже получил.

Решение казалось самым разумным. И опасным.

Она лежала с закрытыми глазами и слушала дом. На кухне уже двигалась Екатерина. Звенела чашками. Что-то открывала, закрывала. Во дворе коротко скрипнула калитка. Потом стихло. Рядом Федор еще не встал. Это удивило. Обычно он поднимался раньше нее. Был внутренне заведён на чужую тревогу и не умел валяться в кровати просто так.

Она чуть повернула голову.

Он спал на спине. Или делал вид, что спит. Лицо спокойное. Но между бровями складка, которая выдавала напряжение лучше любых слов. Волосы растрепались. Рука лежала поверх одеяла. Ладонь открытая. Беззащитная. Почти чужая и совсем не такая, как его обычный собранный образ.

Олеся резко отвернулась.

Вот этого тоже нельзя было. Смотреть на него, когда он не видит. Замечать то, что не положено замечать по контракту. И уж тем более чувствовать к этому что-то, кроме раздражения.

Она тихо выбралась из-под одеяла. Взяла одежду. Ушла в ванную. Долго умывалась холодной водой, пока лицо не стало почти бесстрастным. Потом посмотрела на себя в зеркало и мысленно сказала: «Все». Никаких разговоров, сцен, намеков. Живем дальше.

На кухне Екатерина как раз ставила на стол творожную запеканку. Милый домашний запах. Невыносимо мирный.

— Доброе утро, — приветствовала Олеся.

— Доброе. Ты сегодня бодрая.

— Это плохо?

— Подозрительно, — честно ответила Екатерина. — После ваших лиц вчера я ждала хотя бы одну драму к завтраку.

Олеся села. Взяла чашку. Улыбнулась очень спокойно.

— Вы меня переоцениваете.

— Боюсь, наоборот. Я тебя пока еще недооцениваю.

Вот в этом была вся мать Федора. Она и пирог могла поставить, и диагноз.

Через минуту вошел он. Уже собранный. В темной футболке. С мокрыми после душа волосами. Увидел ее за столом. Остановился на полшага. Совсем ненадолго. Но она заметила.

— Доброе утро, — наклонил голову в приветственном жесте.

— Доброе.

И все.

Никакой неловкости в голосе. Даже тени вчерашнего разговора. Никакого «нам надо обсудить». Она даже не подняла глаза сразу. Только отломила ложкой кусок запеканки и медленно положила в рот.

Это было ее решение. Спокойствие. Ровность. Вежливость. Если он хочет жить дальше, как будто нарушение контракта — просто мелкая трещина, пусть попробует. Она тоже попробует. И посмотрим, кому первому станет не по себе.

Федор сел, напротив. Очень тихо. Взял чашку. Сделал глоток кофе. Потом еще один. Олеся чувствовала его взгляд слишком отчетливо, чтобы это было случайностью.

— Как голова? — спросил он.

Она подняла глаза.

— Хорошо. Спасибо.

И снова уткнулась в тарелку. Екатерина перевела взгляд с одного на другую. Потом на всякий случай сделала вид, что занята вареньем. Федор еще секунду смотрел на жену. Вот так и начался ее ответ.

Не скандалом, холодной войной, упреком. Именно молчанием. Четким. Почти безупречным.

После завтрака она сразу ушла в веранду. Не задержалась на кухне. Не дала ему ни одного шанса заговорить без повода. Достала расходники. Проверила запись. Села за стол. Включила лампу.

Работа всегда была ее способом держать себя в руках. Когда не знаешь, что делать с человеком — делай ногти. Когда не понимаешь, что происходит внутри — выравнивай линию кутикулы. Когда слишком хочется обернуться — смотри на кисть и молчи.

Первая клиентка пришла рано. Молодая учительница истории. Тонкие руки. Сбитые ногти. Усталый взгляд.

— Доброе утро, — поздоровалась она. — Я записана на укрепление.

— Да. Проходите.

Олеся работала почти механически. Сама себе удивлялась. Внутри было не пусто, кипело. Просто снаружи — гладь. И гладь, как ни странно, придавала ей силы. Не объяснять. Не выяснять. Не быть женщиной, которую можно успокоить словами. Пусть теперь он понервничает.

К полудню она уже понимала, что ее план действует.

Федор заходил на веранду дважды. Первый раз спросил, не нужен ли ей новый удлинитель. Второй — сказал, что в пять привезут полку. Все. Оба раза он говорил по делу. Но при этом слишком внимательно следил за ее лицом. И за тем, как она говорит.

Она отвечала идеально.

— Нет, удлинитель не нужен. — Хорошо, полку приму. — Спасибо. — Да, поняла.

Ни одной лишней интонации. Или намека на вчерашний вечер. Вот это бесило его больше, чем если бы она устроила сцену. Во второй половине дня пришла Марина-почтальонша. Она всегда говорила много. Громко и быстро. Поэтому на ее фоне даже внутренний ураган Олеси казался дисциплинированным.

— А у вас с мужем, я гляжу, тишина в доме крепкая, — сказала Марина, пока Олеся снимала старое покрытие.

— Почему вы так решили?

— Потому что тихие пары всегда опаснее шумных. Шумные утром поорали, вечером обнялись. А тихие ходят, думают. Потом либо золото, либо развод.

Олеся чуть не усмехнулась.

— Умеете вы поддержать.

— Я не поддерживаю. Наблюдаю.

Вот и еще одна наблюдательница. Этот город был полон людей, которые с одинаковым азартом следили за грядками, чужими окнами и отношениями.

— А вы ссоритесь красиво? — не унималась Марина.

— Я не люблю ссориться.

— А он?

Олеся замедлила движение пилки. Совсем на секунду.

— Он тоже.

— Это плохо.

— Почему?

— Когда оба молчат, потом кто-то начинает любить сильнее. А кто-то делает вид, что ничего не заметил.

Вот после этой фразы Олеся едва не испортила форму ногтя. Пришлось остановиться. Выдохнуть. Продолжить. Почему именно сегодня весь мир решил говорить ей в лицо вещи, которые она сама еще не готова была сформулировать?

Когда Марина ушла, Олеся вышла во двор и встала под яблоней. Голые ветки скрипели на ветру. Земля еще не оттаяла. Воздух был жесткий, но чистый. Ей нужно было несколько минут, чтобы не слышать людей.

— Ты избегаешь меня, — сказал голос сзади.

Она не вздрогнула. Хотя сердце дернулось. Федор стоял у крыльца. Только в свитере. Руки в карманах. Слишком спокойный на вид. И напряженный внутри.

— Нет.

— Да.

Она повернулась к нему.

— Ты опять все знаешь лучше меня?

— Нет. Я вижу.

— У тебя опасная привычка.

— Ты не ответила ни на один вопрос нормально с утра.

— Я ответила на все вопросы.

— Именно.

Олеся скрестила руки на груди.

— И что тебя не устраивает?

Он помолчал. Достаточно долго, чтобы ее злость успела снова поднять голову.

— Ты слишком спокойная, — сказал он растеряно.

Она даже коротко рассмеялась. Безрадостно.

— Прости. В следующий раз буду кидаться вилками.

— Не надо.

— Тогда чего ты хочешь?

— Честности.

— Серьезно? От человека, который сам живет на недосказанности?

— Олеся.

— Нет, правда. Ты вчера нарушил наши правила. Сам признал это. А сегодня ходишь и смотришь так, будто тебе невыносимо, что я не устроила разбор.

Он шагнул ближе. Один раз. И остановился.

— Потому что ты не такая, когда тебе все равно.

Она подняла подбородок.

— А если мне все равно?

— Тогда я совсем перестану понимать, что между нами происходит.

Слова прозвучали просто. Но в этом и была проблема. Он не пытался спорить ради победы. Он правда не понимал. Что неожиданно делало его уязвимым.

Она отвела взгляд на яблоню.

— Это не значит, что я обязана облегчать тебе задачу.

— Не обязана.

— Хорошо.

— Но ты делаешь это нарочно.

— Возможно.

Вот тут он впервые за весь день почти усмехнулся. Почти.

— Значит, я прав.

— Не льсти себе.

— Уже поздно.

Она почувствовала, что еще немного — и этот разговор свернет туда, где станет слишком лично. А ей сегодня нужен был контроль. Хотя бы над чем-то.

— Мне надо обратно, — устало сказала она.

— Хорошо.

Он снова не спорил. И это было подозрительно. Федор Ветровой в последние дни либо спорил, либо делал по-своему. Спокойное «хорошо» от него всегда означало, что он уже что-то понял. Просто не озвучивает до времени.

Вечером приехали с полкой. Двое мужчин. Шумные. В грязных ботинках. Один с дрелью. Другой с вечным «сейчас все будет». Они возились на веранде почти сорок минут. Олеся стояла рядом и следила, чтобы полку не повесили слишком высоко. Федор был рядом. Молчал. Иногда отвечал на бытовые вопросы. Придерживал шкаф. Никаких лишних жестов.

После вчерашнего нарушения она ждала продолжения. Еще одного стакана воды. «Сядь», «поешь», «пей». А он, наоборот, словно убрал руки в карманы. Оставил только дистанцию. Деловую. Удобную. Почти безупречную.

Олеся ловила себя на неприятной мысли, что ее это раздражает.

Значит, вот так. Когда он заботится — плохо. Когда держит границу — тоже плохо.

Она стиснула зубы. Работа. Ей нужна была работа. А не анализ.

За ужином Екатерина сразу почувствовала сдвиг. Не в плохую сторону.

— Вы сегодня оба какие-то... — она поискала слово. — Воспитанные.

Федор налил себе суп.

— Спасибо.

— Это не похвала.

Олеся молча отломила хлеб.

— Я не шучу. Мне не нравится, когда люди за моим столом вдруг становятся похожи на двух дипломатов на скучном приеме.

— Может, нам так удобно, — парировала Олеся.

Екатерина посмотрела на нее так внимательно, что даже суп на секунду перестал иметь значение.

— А тебе удобно?

Олеся подняла глаза. И ответила с той самой ровностью, которую тренировала весь день:

— Мне спокойно.

Федор повернул голову чуть быстрее, чем следовало. Вот. Попала. Екатерина переводила взгляд с одного на другую.

— Ну-ну, — проворчала она наконец. — Только потом не жалуйтесь, что молчание дороже разговоров.

После ужина Олеся помогла убрать со стола. Потому что ей не хотелось оставаться с ним в одной комнате без движения. Пока руки заняты тарелками и полотенцем, можно не думать о том, как он весь вечер почти не смотрел в ее сторону.

— Ты специально? — тихо спросила Екатерина, когда они остались у мойки вдвоем.

Олеся вздрогнула.

— Что именно?

— Мучаешь его.

Она чуть не выронила тарелку.

— С чего вы решили, что я кого-то мучаю?

— Потому что я не слепая. У моего сына сейчас лицо человека, который не понимает, где наступил на мину. А ты слишком спокойная для женщины, у которой внутри пусто.

Олеся медленно вытерла руки.

— Может, мне просто надоело все проговаривать.

— Может. Но тишина — тоже язык, милая. И очень жесткий, если им пользоваться умно.

Вот это прозвучало почти как комплимент. И как предупреждение.

Позже, уже в спальне, Федор долго молчал. Снимал часы. Складывал рубашку. Проверял телефон. Как будто все время искал правильный момент, но не знал, где он.

Олеся читала. Точнее, держала книгу. На одной странице уже десять минут. Текст не шел. Мысли тоже.

Наконец он сказал:

— Ты решила меня наказать?

Она перевернула страницу. Медленно.

— За что?

— За вчерашнее.

— Нет.

— Тогда что это?

Она закрыла книгу. Подняла глаза.

— А что именно тебя смущает?

— Ты прекрасно понимаешь.

— Нет. Объясни.

Теперь уже он посмотрел на нее так, будто хотел улыбнуться, но не смог.

— Ты весь день разговариваешь со мной как с человеком, который пришел чинить раковину.

— Это неправда. Я была вежлива.

— Именно.

Она положила книгу на тумбочку.

— Что плохо?

Он подошел к окну. Повернулся. Остался стоять.

— Сбивает.

Она и ждала подобного.

— Чем?

— Тем, что я не понимаю, ты злишься, отстранилась или просто решила оставить вчерашнее без разговора.

Она смотрела на него и чувствовала очень странное удовлетворение. Не злое. Почти спокойное. Значит, вот как. Его и правда выбило. Ее молчание, ровность. Отказ бросаться на каждую неловкость.

— А если все сразу? — переспросила она.

Он чуть сощурился.

— Нечестно.

— Почему?

— Потому что ты знаешь, что я не люблю неясность.

— А я не люблю, когда за меня решают, где заканчивается контракт.

Он медленно кивнул.

— Справедливо.

И снова эта его проклятая честность. Она встала с кровати. Подошла к зеркалу. Начала расчесывать волосы. Медленно. Потому что с зеркалом разговаривать легче. Не так уязвимо.

— Я не хочу устраивать сцен, — проговорила она. — Не хочу выяснений. Но и делать вид, что не заметила, тоже не собираюсь.

Он стоял за ее спиной. Не близко. Но так, что его присутствие ощущалось. Даже в тишине.

— Я заметил, — покоянно ответил он.

— Это хорошо.

— Нет. Неприятно. Очень.

Она поймала его взгляд в зеркале.

— Ты не можешь меня контролировать, ты поймешь.

Слова прозвучали негромко. Почти мягко. Но легли очень точно. Она увидела, как он замер. Не от обиды. От понимания. Вот оно. Самое главное. Он привык действовать. Решать. Предугадывать. Подхватывать. Спасать. А здесь его поставили в точку, где нельзя ничего сделать быстро. Нельзя исправить одним жестом. Организовать безопасность. Проломить стену силой воли.

Федор отвел взгляд первым.

— Уже понял, — тихо сказал он.

— Правда?

Он усмехнулся едва заметно. Почти устало.

— Ты меня пугаешь.

Она замерла с расческой в руке. В комнате стало очень тихо. До того, что было слышно, как в соседней комнате Екатерина закрывает шкаф.

— Я? — переспросила Олеся.

— Да.

— Почему?

Он выдохнул. Подошел к стулу. Сел.

— Потому что ты не устраиваешь истерик. Не хлопаешь дверями. Не требуешь объяснений. Ты просто переставила воздух между нами так, что я весь день чувствую, что-то изменилось. И не могу это починить. Быстро.

Олеся медленно положила расческу.

— А ты хотел бы починить?

— Да.

— Даже если не понимаешь, что именно сломалось?

— Да.

Она отвернулась от зеркала. Села на край кровати.

— Вот поэтому ты и опасный.

Он чуть поднял бровь.

— Я?

— Да. Ты все время хочешь немедленно чинить то, что еще даже не назвало себя.

Он помолчал.

— Возможно.

— Такое не всегда помощь.

— Я знаю.

— Нет. Пока не знаешь.

Он не спорил. Спорящего Федора она уже научилась выдерживать. А вот этого — тихого, растерянного, честного — пока нет.

— Я не хочу, чтобы ты отступал, — заметила она после паузы. — Но и наступать так, как тебе удобно, тоже не надо.

— А как надо?

— Иногда просто ждать.

Он посмотрел на нее внимательно.

— Трудно.

— Для меня тоже.

— Но ты сейчас справляешься лучше.

Она качнула головой.

— Не льсти мне. Я просто очень устала. И не хочу превращать любую мелочь в драму.

— Для тебя это мелочь?

Она замялась всего на секунду. Но он, конечно, заметил.

— Нет, — ответила она честно. — Не мелочь. Именно поэтому я и молчу.

Он закрыл глаза на мгновение. Потом открыл.

— Жестоко.

— Да.

— И умно.

— Возможно.

Теперь уже он почти улыбнулся.

— Значит, ты правда решила меня помучить.

— Нет. Просто оставить внутри тебя немного неясности. Для воспитания.

— Очень по-доброму.

— А я и не обещала быть доброй.

— Это я тоже понял.

Снова тишина. Но уже другая. Более живая. Как будто они впервые за долгое время перестали не только играть роли, но и защищаться от самого факта взаимного влияния.

Она легла первой. Под свое одеяло. Отвернулась к стене. Через минуту он выключил лампу.

Темнота сразу сблизила все, что при свете еще можно было разложить по углам.

— Олеся, — сказал он тихо.

— Что?

— Я правда не хотел делать тебе хуже.

— Знаю.

— Но сделал.

— Да.

— И ты все равно не стала бить посуду.

— Не заслужил.

Он тихо усмехнулся.

— Спасибо.

— Не за что.

Пауза.

— И еще, — сказал он. — Я не пытаюсь тебя контролировать.

Она не повернулась.

— Пока нет. Но склонность есть.

— Это обнадеживает.

— Для кого?

— Для тебя. Значит, ты уже меня читаешь.

Она чуть улыбнулась в подушку.

— Не обольщайся. Ты довольно примитивен в некоторых вещах.

— Вот теперь я точно оскорблен.

— Ничего. Переживешь.

Он замолчал. И она уже почти провалилась в сон, когда услышала его очень тихое, почти невесомое:

— Ты меня правда пугаешь.

На этот раз она не ответила. Потому что поняла: это уже не про конфликт или про контроль. И даже не про контракт. А про то, что он начал зависеть от ее молчания сильнее, чем от чужих слов.И это делало их обоих намного уязвимее, чем любой прямой разговор.

Глава 11. СБЛИЖЕНИЕ

После их ночного разговора дом будто сдвинулся на полтона.

Не в сказку или в покой. Но в сторону чего-то более человеческого. Как если бы в комнате, где давно не открывали шторы, кто-то наконец отодвинул ткань. На ладонь. Света мало. Но его уже нельзя не замечать.

Олеся проснулась рано. Не от страха и шума. От тепла.

На секунду она не поняла, что именно изменилось. Потом открыла глаза и увидела, что ее одеяло съехало к ногам. На плечах же лежал плед. Темно-серый. Не ее. Не вчерашний.

Она резко села. Федор уже встал. Его сторона кровати была пуста. Дверь в спальню приоткрыта. Из кухни доносился тихий звон посуды.

Олеся смотрела на плед и чувствовала, как внутри поднимается раздражение. И еще что-то. Намного хуже раздражения. Он заметил, что она замерзла. Ночью. Молча. Не разбудил. Просто укрыл.

Вот оно. Еще одно нарушение. Еще один жест, который не вписывался. И который уже нельзя было списать ни на публику, ни на мать, ни на случайность.

Она взяла плед двумя пальцами, словно улику. Потом сама разозлилась на этот жест. Слишком театрально и по-детски. Она так не поступала. До него.

В кухне пахло овсянкой и кофе. Екатерина что-то тихо напевала у плиты. Федор стоял у окна с кружкой в руке. Услышав шаги, обернулся.

— Доброе утро.

— Доброе, — ответила Олеся.

Спокойно. Очень спокойно. Она положила плед на спинку стула у двери и прошла к столу.

Федор скользнул по пледу взглядом. Не отвел глаза. Только чуть кивнул. Сам себе. Да. Замечательно. Екатерина обернулась с ложкой.

— Ой, какая ты сегодня живая. Это хорошо. А то вчера вы оба были как люди, которые в темноте подписали ипотеку.

Олеся не удержалась. Усмехнулась.

— Очень образно.

— Я умею, — довольно хохотнула Екатерина. — Ешьте, пока не остыло.

Завтрак прошел почти мирно. Плед лежал в углу и молчал громче всех. Олеся чувствовала его спиной. Как доказательство. Или лишнюю строчку в договоре.

Федор же вел себя безукоризненно. Спросил только, во сколько у нее первая запись. Потом сказал, что к обеду привезут новую вытяжку. Поинтересовался, нужен ли удлинитель для лампы. Все по делу. Никаких лишних интонаций. Никаких намеков. Еще сильнее ее раздразнив.

Потому что кто тогда укрыл ее пледом? Неужели это вообще можно было сделать с таким лицом, будто утром ничего особенного не произошло?

После завтрака она специально ушла в веранду раньше обычного. Открыла окно. Впустила холодный воздух. Потом закрыла. Проверила баночки. Переставила пилки. Протерла стол. Сделала все, что уже и так было сделано. Не любила чувствовать себя выбитой из колеи. Особенно из-за чего-то такого глупого, как плед.