Фиктивный брак. Тень за ее спиной

Федор молча протянул руку. Подержал ее сумку, пока она искала. Не касаясь пальцев. Только помогая не рассыпаться.

Женщина взяла паспорта. Развернула. Сначала его. Потом ее.

— Петрова? — переспросила она.

Олеся вздрогнула.

Федор ответил раньше нее:

— Пока да.

Женщина подняла бровь. Любопытство в ней жило крепче сна.

— А будет?

— Ветровая, — сказал он.

Олеся перевела на него взгляд. Он произнес это так ровно, будто уже все решил. Новое имя существовало давно. Просто ждало ее.

— Берете фамилию мужа? — спросила женщина уже у нее.

Надо было ответить сразу. Просто. Но голос не шел. Олеся смотрела на слово в собственном паспорте и чувствовала к нему только одну вещь. Отвращение. Эта фамилия досталась ей ненадолго. Но успела стать клеймом.

— Да, — сказала она. — Беру.

Женщина смягчилась.

— Ну и правильно. Красивая фамилия.

Олеся подумала, что слово «красивая» тут вообще ни при чем. Эта фамилия была не красивой. Она была спасательной. Как дверь, которую успели захлопнуть перед пожаром.

Их провели в маленький кабинет. На стене висели фото чужих свадеб. Букеты. Ленты. Улыбки. Все это выглядело нелепо. Слишком нарядно для них. Олеся сидела за столом с лицом человека, который подписывает не брак, а соглашение о переносе собственной жизни в другой город. Под другое имя и чужую крышу.

Женщина листала бумаги и вдруг спросила:

— Кольца есть?

Олеся замерла.

Федор ответил:

— Нет.

— Плохо, — сказала та. — Совсем без колец как-то грустно.

Она полезла в ящик. Достала две тонкие медные обручалки на ленточке.

— Это реквизит для фото. Но на пять минут сойдет. Потом вернете.

Олеся смотрела на кольца и не знала. Смеяться ей, плакать или бояться. У нее начинался фиктивный брак с прокатными кольцами. Лучше уже не придумаешь.

Федор, кажется, уловил эту мысль. Чуть повернул голову в ее сторону.

— Временные решения иногда самые надежные.

— Ты сейчас меня успокаиваешь? — шепотом спросила она.

— Да.

— У тебя плохо выходит.

— Я стараюсь.

Это был первый почти смешной обмен колкостями между ними. И он почему-то не ранил. Наоборот. Воздуха стало чуть больше. Когда дело дошло до подписи, ее ладонь снова вспотела. Ручка дрожала. Чернила легли жирной линией. Олеся вывела новую фамилию медленно. Неуверенно. Буква за буквой. Ветровая.

Незнакомое слово. Но уже ее.

Федор подписал рядом быстро. Четко. Без паузы. У него даже почерк был собранный. Ему и буквы служили по уставу.

Женщина встала. Поправила кофту. Включила настольную лампу ярче. И вдруг перешла на торжественный голос. Он доставался всем, даже тем, кто пришел сюда ночью с чемоданами и лицами людей после аварии.

— В соответствии с Семейным кодексом

Олеся почти не слушала. Слова текли мимо. Закон. Союз. Добровольное согласие. Взаимное уважение. Она слышала только движение собственной крови. И стук часов на стене. Да то, как рядом дышал Федор. Спокойно. Точно происходил не безумный поступок, а давно продуманная операция.

— Согласны ли вы — донеслось до нее.

— Да, — подтвердил Федор.

Она ответила через миг.

— Да.

— Объявляю вас мужем и женой.

Вот и все. Никакой музыки. Поцелуя. Только лампа. Усталый голос регистратора. Два медных кольца. И бумага, от которой зависело слишком много. Женщина подала им свидетельство. Потом смутилась.

— Ну поздравляю.

Олеся кивнула. Федор сказал спасибо.

На улице стало еще холоднее. Она крепче сжала документ. Как будто его могли отнять. Федор забрал у нее медное кольцо и вернул регистратору через окошко. Потом посмотрел на контору, что напротив.

— Теперь туда.

— Обязательно?

— Обязательно.

— Мы уже женаты.

— Брак — это эмоция для посторонних. Договор — это защита.

Она ничего не ответила. Он не играл. Действительно так думал. В юридической конторе пахло пылью, бумагой и старым линолеумом. За столом сидел мужчина лет пятидесяти. В очках и жилете. С лицом, на котором давно умерло удивление. Он выслушал Федора до конца. Не моргнул. Только спросил:

— Срочно?

— Да.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

— Хорошо. Тогда без лирики. Что нужно прописать?

Федор сел. Олеся осталась стоять. Ей казалось, что если она сядет, то уже не встанет. А он спокойно начал перечислять пункты. Сухо. Ясно. Как будто составлял план покупок.

Срок брака. Совместное проживание. Раздельная собственность. Личные доходы. Публичное поведение. Отсутствие взаимных материальных претензий. Основания расторжения. Обязанность сообщать о реальной опасности. Запрет на разглашение обстоятельств союза третьим лицам.

Олеся слушала и чувствовала странное. Не обиду или благодарность даже. Что-то другое. Он строил для нее каркас. Жесткий. Холодный. Но крепкий. А она так давно жила без каркаса, что уже почти забыла, как это бывает. Чувствовать себя защищенной. Хоть так.

Юрист поднял голову:

— Супруга согласна?

Супруга.

Это слово достало ее сильнее, чем «жена» в загсе.

Олеся наконец села.

— Не на все, — жестко проговорила она.

Федор повернулся к ней.

— Что именно?

— Про совместное проживание.

— Это необходимо.

— Я понимаю. Но мне нужны условия.

Юрист оживился. Вот теперь пошла жизнь. Не просто ночная формальность. А семейная дипломатия.

— Слушаю вас, — заинтересовался он почти бодро.

Олеся сжала пальцы.

— У нас будет одна комната. Так?

— Да, — ответил Федор.

— Одна кровать?

Он выдержал паузу.

— Скорее всего.

— Тогда я хочу отдельное одеяло.

Юрист кашлянул. Спрятал улыбку за ладонью.

Федор посмотрел на нее так, будто не ожидал именно этого.

— Это принципиально?

— Очень.

— Почему?

— Потому что я не собираюсь всю ночь бороться за край одеяла с человеком, которого знаю несколько часов.

Юрист уже не кашлял. Он явно наслаждался редким случаем в своей практике.

Федор чуть склонил голову.

— Хорошо. Отдельное одеяло.

— И право спать у стены или с краю по моему выбору.

— Это зачем?

— Чтобы не чувствовать себя в ловушке.

Он сразу перестал спорить.

— Согласен.

Олеся выдохнула. Маленькая победа. Почти смешная. И очень важная.

— И еще, — сказала она. — Прикосновений без предупреждения не должно быть и точка.

Юрист снова стал серьезным. Застучал по клавишам.

Федор ответил сразу:

— Разумно.

— И без вопросов о прошлом, если я не готова.

Он посмотрел прямо.

— Тогда это касается обоих.

— Хорошо.

— И ты не исчезаешь без слов.

Она опустила глаза.

— Если ты тоже.

— Тоже.

Юрист печатал быстро. Как будто боялся потерять вдохновение. В комнате трещала батарея. За окном шла чужая жизнь. А у них рождался документ, который был похож не на брачный договор, а на инструкцию по выживанию рядом.

Когда текст лег перед ними, Олеся стала читать. Медленно. Почти по слогам. Там было все. Срок — три года. Дом его матери. Видимость нормального брака. Финансы. Ее работа. Его обязательства по жилью и расходам. Запрет на ложь при угрозе. Запрет на вмешательство в личные вещи. Обязанность сохранять уважительный тон на людях. Пункт о недопустимости потрясений для Екатерины Ветровой в связи с состоянием здоровья.

— Это обязательно? — спросила Олеся, указывая на строчку про мать.

— Да, — тихо сказал Федор.

— Ей правда так плохо?

— Иногда лучше. Иногда нет.

Он не добавил ничего. Но этого хватило. Строчка перестала быть сухой. В ней появилась боль.

Олеся дочитала до конца. В самом низу было: «При исчезновении оснований, ради которых заключен брак, стороны обязуются обсудить его прекращение в разумный срок».

Она перечитала фразу дважды.

Основания. Как будто она сама была не человеком. А обстоятельством.

— Не нравится? — спросил Федор.

— Звучит жестоко.

— Зато честно.

— Ты всегда такой?

— Почти.

— И тебе с этим удобно?

Он чуть повел плечом.

— Привычно.

Ей захотелось сказать что-нибудь колкое. Но не вышло. За привычкой слышалась усталость. Давняя. Глухая.

Они подписали бумаги.

Юрист промокнул печать. Поставил штамп. Потом посмотрел на них поверх очков и неожиданно сказал:

— Самые крепкие союзы иногда начинаются без романтики. А самые шумные разваливаются к осени. Не переживайте раньше времени.

Олеся не знала, что на это отвечают. Федор тоже. Они просто встали.

На улице уже светлело. Небо было сизое. Площадь опустела еще сильнее, хотя, казалось, дальше некуда. Поезд стоял. Ждал. Время сжалось. Им надо было вернуться до отправления.

Олеся шла быстро. Почти не чувствуя ног. В одной руке — свидетельство. В другой — договор. Бумаги легкие. Но тяжесть у них была такая, будто она несла кирпичи.

У вагона проводница посмотрела на них сонно. Потом на документы. На чемоданы. И, видимо, что-то поняла по-своему.

— Ой, — сказала она, расплываясь в улыбке. — Успели?

Олеся открыла рот. Закрыла. Федор ответил:

— Да.

— Молодцы какие, — восхитилась проводница. — А я сразу поняла. Искра. Судьба. Поездное дело.

Олеся едва не поперхнулась воздухом. Федор взял ее под локоть. Легко. Осторожно. И только тогда, когда она сама не отстранилась.

— Нам в купе, — сказал он.

— Конечно-конечно, — закивала проводница. — Я вам сейчас чай принесу. Семейный.

Это слово опять шарахнуло нелепо. Но уже не так больно. Скорее странно. Когда дверь купе закрылась, стало тихо. Очень. Поезд еще стоял. За окном мелькнул фонарь. Потом другой. Внутри пахло чаем и ночной пылью. На столике лежали салфетки. На полке — забытый кем-то журнал.

Олеся села. Свидетельство положила перед собой. Договор рядом. Смотрела на них и не верила.

Федор поставил чемоданы. Снял пиджак. Ослабил ворот. Первый раз за все время он выглядел не железным. Просто уставшим.

— Ты можешь передумать, — сказала она вдруг.

Он обернулся.

— Уже нет.

— Почему?

— Потому что мы оба зашли слишком далеко за один час.

— Это аргумент следователя?

Он задержал на ней взгляд.

— Бывшего.

Вот. Оно прозвучало. Не прямо. Но почти.

— Ты был следователем, — тихо уточнила она.

Не вопрос. Констатация.

— Был.

— По каким делам?

— По разным.

— По опасным?

— Да.

Она отвела глаза. Теперь многое встало на место. Спина. Манера смотреть. Точность. Паузы. И то, как он сразу понял ее страх.

— Ты поэтому предложил мне это? Потому что увидел меня в деле?

Он подошел ближе. Но остановился на расстоянии.

— Нет.

— А почему тогда?

Он долго молчал. И это молчание было не пустым. Тяжелым. Настоящим.

— Потому что ты сидела напротив и делала вид, что еще держишься. А я видел, что это не так.

У нее защипало глаза. От усталости и нервов. От того, что он сказал без жалости. Просто как факт.

— Это плохая причина для брака.

— Для обычного — да.

— А для нашего?

— Для нашего хватило.

Поезд дернулся. Тронулся. Площадь поплыла назад. Олеся посмотрела в окно. Станция исчезала. Там остались ее старая фамилия, прокатные кольца и женщина в вязаной кофте. А впереди был город, которого она не знала. Дом чужой матери. Одна спальня. Отдельное одеяло. Контракт. И мужчина, которого она все еще боялась, но уже иначе.

Проводница принесла чай. Поставила два стакана. И, подмигнув Олесе, сказала:

— Муж у вас серьезный. Зато надежный. Это лучше.

Дверь закрылась, Олеся невольно усмехнулась.

— Она права, — сказал Федор.

— Ты самоуверен.

— Нет. Я просто редко спорю с очевидным.

— Это шутка?

— Возможно.

Она впервые улыбнулась по-настоящему. Слабо. Но без усилия. И сразу устала от собственной смелости. Он подвинул ей стакан.

— Пей. Ты совсем белая.

— А ты всегда командуешь?

— Когда человек на грани обморока, да.

Она взяла чай. Сделала глоток. Горячо. Горько. Хорошо.

— Значит, теперь я Ветровая, — сказала она, пробуя звук.

— Да.

— Странно.

— Привыкнешь.

— Не уверена.

— Я тоже не был уверен во многом.

— И как?

Он взял свой стакан. Не улыбнулся.

— Некоторые вещи все равно случились.

Олеся посмотрела на договор. Потом на его руки. Сильные. На них не было кольца. И у нее тоже. Это почему-то показалось правильным.

— Иногда, чтобы выжить, приходится делать то, что не хочешь, — сказала она тихо. Не ему. Себе.

Федор поднял взгляд.

— Ты сделала правильный выбор.

Слова простые. Но легли надежно. Как замок на двери. Не обещанием счастья или утешения. Опорой. На первое время этого хватало. Вполне.

Поезд набирал ход. Старый паспорт со штампом и новой фамилией лежала на столе. Договор трещал под весом реальности уже в ту минуту, когда высохла печать. Но пока он держался.

И Олеся тоже.

Глава 4. НАЧАЛО НОВОЙ ЖИЗНИ

Камышинский встретил их серым утром. Не злым и не ласковым. Просто сонным. Поезд выплюнул людей на короткий перрон и сразу стал чужим. Как будто своей задачей он считал только довезти. Дальше — сами.

Олеся спустилась осторожно. Ноги были ватные. Спина ныла. В голове шумело. За одну ночь она успела сменить фамилию, подписать договор и стать женой человека, которого знала меньше суток. Редкое достижение. Ни одна подруга из прежней жизни не поверила бы. Если бы ей было кому писать.

Федор поставил чемоданы рядом. Оглядел привокзальную площадь так, будто проверял обстановку. У Олеси от этой его привычки уже начинало дергаться сердце. Он смотрел не просто по сторонам. А как будто сразу раскладывал всё на части. Выходы. Людей. Машины. Слепые зоны. Она заметила это еще ночью, на перроне. Теперь убедилась окончательно.

— Далеко? — спросила она.

— Нет. Пятнадцать минут.

— Пешком?

— На машине.

Он кивнул куда-то вправо. У самого края площади стояла темная «Лада». Чистая. Без показной новизны. Аккуратная. Такая же сдержанная, как ее владелец. Ни царапин, ни висящих игрушек на зеркале. Даже это почему-то заставило Олесю насторожиться. У нормальных людей в машине всегда бардак. Чеки из аптеки. Смятые салфетки. Ручка без колпачка. Сломанная разовая вилочка. И крошки. А у него, наверное, и воздух лежал по инструкции.

— Твоя?

— Да.

— Ты все еще не похож на человека, который ездит на такой машине.

Он взял чемодан.

— А на какой, похож?

Олеся пожала плечом.

— На той, где двери тяжелые. Все боятся испачкать коврики.

Он коротко посмотрел на нее. Почти удивленно.

— Это комплимент или упрек?

— Наблюдение.

— Тогда принимается.

Он открыл багажник. Внутри действительно было пусто. Ни пакета. Ни старого пледа. Бутылки с водой. Олеся вздохнула.

— Ну конечно.

— Что?

— Ничего. Просто у тебя даже багажник пугает стерильностью.

— Это поправимо.

— Не смейся.

Он не ответил. Но уголок рта дрогнул. Совсем чуть-чуть. Утро от этого стало терпимее.

Дорога в город шла мимо одноэтажных домов, голых деревьев и сонных магазинов. С вывесками, которые не обновляли лет десять. Здесь все было ниже. Тише. Уже. Даже небо казалось ближе к крышам. Москва осталась где-то в другой жизни. В той, где у нее был салон на Таганке. Хороший дизайнерский стол, лампа с холодным светом, две постоянные клиентки с капризами, один глупый фикус. Муж, который оказался чудовищем. Ее чудовищем. Или для нее.

Олеся быстро отвернулась к окну.

Федор вел спокойно. Не включал музыку. Не задавал лишних вопросов. Только один раз протянул ей бутылку воды.

— Пей.

— Ты всегда говоришь приказами?

— Когда человек сутки на нервах — да.

— А если я не хочу?

— Тогда будешь хотеть позже. С головной болью.

Она взяла воду.

— Ужасный характер.

— Удобный.

— Для кого?

— Для критической ситуации.

Олеся открыла крышку. Сделала глоток. Губы пересохли. Вода была холодная. Простая. От нее стало легче. И это раздражало. Потому что он снова оказался прав.

Город выступал почти незаметно. Частные дома теснились ближе к дороге. Потом появился рынок. Аптечный крест. Потом школа с облупившимся фасадом. Памятник кому-то очень серьезному. Камышинский не старался нравиться. Жил своей жизнью. Настолько честно, насколько мог.

— Здесь все друг друга знают? — спросила Олеся.

— Почти.

— Прекрасно.

— Это плохо для тебя?

— Это плохо для любой женщины, которая хочет просто дышать. А объяснять, почему она приехала.

— Тогда придется быстро придумать версию.

Олеся повернулась.

— Версию?

— Да. Простую. Чем проще, тем надежнее.

— Ты уже придумал?

— Частично.

— Конечно. Кто бы сомневался.

Он свернул на узкую улицу с тополями. Дома здесь были старые. Добротные. С заборами и калитками. Бельем на веревках. И коврами, выбитыми до состояния философии.

— Мы познакомились в Москве, — рассказывал он. — Поженились быстро. Ты переехала ко мне. Работаешь мастером маникюра. Раньше снимала место в салоне. Потом решила уйти на себя.

— Почему так быстро поженились?

— Потому что мать знает мой характер. От долгих романов она бы удивилась сильнее.

Олеся невольно хмыкнула.

— Удобно.

— Практично.

— А что ей известно про меня?

— Что тебя зовут Олеся. Что ты из Москвы. Что ты спокойная. И что мне с тобой хорошо.

Последнюю фразу он произнес без нажима. Почти так же, как сказал бы: «На улице сыро». Но у Олеси внутри что-то дернулось.

— И ей этого хватило?

— Она больна. Но не глупа. Ей не хватило. Она ждет подробностей.

— Чудесно.

— Поэтому не спорь со мной при ней.

— А если ты будешь нести ерунду?

— Тогда улыбайся.

— Я могу не успеть.

— Учись быстрее.

Машина остановилась у дома с высоким крыльцом и узкими окнами. Дом был старый. Не ветхий. Именно старый. Из тех, что стоят упрямо. С яблоней у ворот. С шиферной крышей. Крашеным забором цвета темной вишни. Возле калитки торчали сухие стебли прошлогодних цветов. Кто-то здесь любил лето и не сдавался зимой.

Олеся вышла и замерла.

Дом был живой. Это чувствовалось сразу. В окне шевельнулась тюлевая занавеска. Где-то внутри хлопнула дверь. На крыльце стояли резиновые сапоги, лейка и коврик с надписью, «Добро пожаловать». Все это разом ударило по ней неожиданной волной. Чужая семья. Быт. Чужая мать. И она — в роли молодой жены.

Ей захотелось сесть обратно в машину и уехать куда угодно. Федор уже доставал чемоданы.

— Поздно, — сказал он негромко.

Олеся резко обернулась.

— Что поздно?

— Лицо у тебя такое, будто ты собераешься сбежать.

— Я так не думаю.

— Думаешь.

— Ужасный ты человек.

— Было. Уже.

Калитка открылась прежде, чем они подошли. На крыльцо вышла женщина в теплом кардигане и с накинутым на плечи платком. Невысокая. Светлоглазая. С лицом, на котором тревога давно устроилась на правах хозяйки. Вот толькотак и не смогла победить доброту. Она спустилась на одну ступеньку. Прижала ладонь к груди. Потом к губам.

— Федя.

Голос дрогнул. Не от болезни. От любви.

Он сразу изменился. Не сильно, но заметно. Плечи стали мягче. Взгляд — теплее. Даже шаг другой.

— Мам.

Он поднялся к ней, обнял осторожно. Очень бережно. Олеся стояла внизу и смотрела. «Вот оно» - подумала она. Настоящее. Не служебное.

Женщина отстранилась. Осмотрела сына как будто с претензией к расстоянию, времени и судьбе сразу.

— Ты похудел.

— Неправда.

— Мм, что, свет неудачный?

Потом она перевела взгляд на Олесю. И вся переменилась. Словно вспомнила, что теперь надо не только любить сына, но и оценивать его выбор.

Олеся поднялась на крыльцо. Сдержанно. Почти не чувствуя ног.

— Здравствуйте.

— Боже мой, — тихо сказала Екатерина Ветровая. — Какая вы красивая.

Олеся растерялась. После последних месяцев она привыкла слышать совсем другое. Или не слышать ничего.

— Спасибо.

— Заходите скорее. Замерзли ведь. Федя, что ты стоишь. Возьми у жены сумку.

Слово «жена» снова ударило мимо. Федор, впрочем, даже бровью не повел. Взял не только сумку, но и второй чемодан. Как будто этого от него и ждали всю жизнь.

Внутри дом пах яблоками, лекарствами, выпечкой и каким-то тихим порядком. В прихожей висели старые фотографии в рамках. На полке стояла ваза с засохшими веточками вербы. На стене тикали часы. Настоящие. С маятником. Олеся разулась и почувствовала теплый пол под тонкими носками. От этого стало еще тревожнее. Слишком быстро чужое пространство начинало касаться кожи. И проникать в поры.

— Проходите на кухню, — хлопотала Екатерина. — Я уже чайник поставила. Пирог есть. И бульон. И не спорьте со мной. С дороги сначала едят, потом разговаривают.

— Мама, мы только...

— Фе - дя.

Он замолчал. Олеся впервые увидела, что кто-то может остановить его, одним словом. Это оказалось неожиданно приятно. Очень.

Кухня была большой. Не модной. Настоящей. С тяжелым столом. Занавесками в мелкий цветок. Банками крупы на полке. Белой эмалированной кастрюлей на плите. На подоконнике стояли фиалки. Не капризные. Такие, какие умеют выживать у хороших женщин.

— Садитесь, — велела Екатерина. — Олеся, вот сюда. К окну. Светлее.

Олеся села. Федор, напротив. Это было неправильно. Супругов обычно сажают рядом. И Екатерина, конечно, заметила это сразу.

— Федя, ты что как в гостях? Сядь с женой.

Он встал молча. Пересел. Олеся чуть не уронила ложку.

— Вот, — удовлетворенно сказала Екатерина. — Уже лучше.

Первый комический удар был нанесен почти сразу.

На столе появились чашки, сырники, пирог, сметана, варенье, хлеб, масло и еще что-то, чему Олеся уже не знала названия. Она смотрела на все это с ужасом человека, который сутки жил на чае и нервной системе.

— Ешьте, — приказала Екатерина уже почти ласково. — В поезде разве кормят нормально.

Федор спокойно взял вилку. Олеся тоже. Но рука дрогнула.

— Вы бледная, — заметила Екатерина. — Совсем себя не бережете. Федя, ты куда смотрел?

Олеся открыла рот. Федор ответил раньше.

— Уже смотрю.

— Поздно. Жену надо было поить, кормить и укрывать.

Олеся кашлянула в чай. Федор невозмутимо подвинул ей салфетку. Уголок его губ снова дрогнул. Почти незаметно. Издевательски.

— Я учту, — буркнул он.

— Ты не учтешь. Ты упрямый. Поэтому теперь я сама присмотрю.

Олеся решила, что эта женщина опаснее, чем кажется. После завтрака Екатерина повела их по дому. Показала гостиную. Маленький кабинет сына. Свою комнату. Веранду, где летом сушили травы. Кладовую. Потом остановилась у двери в конце коридора и вдруг сказала с очень особым выражением лица:

— А здесь ваша спальня.

Олеся почувствовала, как у нее холодеют уши.

Комната была светлая. Большая кровать. Комод. Шкаф. Стул у окна. На покрывале лежали две подушки в кружевных наволочках. Сверху — одно огромное одеяло.

Олеся почти услышала, как где-то в бумагах брачного договора тихо захрустел пункт про отдельные правила сна.

Екатерина сияла.

— Я все перестелила еще вчера. Свежее белье. Матрас новый. И одеяло пуховое. Очень теплое. Молодым нельзя мерзнуть.

Федор кашлянул.

Олеся сказала первое, что пришло в голову:

— Очень красивое.

— Правда? Я знала, что вам понравится. Федя хотел купить серое. Как в казарме. А я сказала нет. Семейная спальня должна быть нарядной.

Федор молча смотрел в окно. Вероятно, вспоминал, где именно в жизни свернул не туда.

Екатерина подмигнула Олесе так, будто между ними уже существовал тайный союз всех женщин против слишком серьезных мужчин.

— Отдыхайте. Потом поговорим.

Дверь закрылась.

Тишина упала сразу. Густая. Знакомая. Та самая. Которая уже не пугала так, как в купе, но все еще держала между ними расстояние.

Олеся медленно повернулась к кровати.

— Это катастрофа.

— Нет.

— Нет?

— Катастрофа была бы, если бы она поставила две односпальные рядом.

Олеся уставилась на него.

— Ты сейчас шутишь?

— Очень слабо.

— Ужасное чувство юмора.

— И это уже было.

Он поставил чемодан у шкафа. Снял часы. Положил на комод. Все движения четкие. Спокойные. Как будто никакой двуспальной кровати в комнате не существовало.

— Мне нужно отдельное одеяло, — сказала Олеся.

— Я помню.

— Нет. Не просто помнишь. Мне правда нужно отдельное одеяло.

— Я понял.

— Сегодня.

— Да.

— До вечера.

— Хорошо.

Она кивнула. Потом вдруг заметила на стуле у окна аккуратно сложенный плед. Старый. Клетчатый.