Маляроштукатуры особого назначения

– Нет, не отвалятся, но, если мы с напарником будет заниматься переноской ваших… картин, да? Это же картины?

– Да, – недовольно буркнула Фомина.

– Так вот, если мы будем их переносить, а на вас в это время нападут, то ни один из нас не успеет должным образом среагировать.

– А! Вы об этом… – Устинья пренебрежительно махнула рукой. – Сейчас ничего не будет…

– Так, то есть вы всё-таки знаете, о ком идёт речь? – насторожились и Бошинов, и Петровский.

Устинья недовольно поморщилась:

– Нет, конечно…

– А давайте мы с вами в комнату пройдём и побеседуем! – ни один из безопасников ни на секунду не поверил в то, что эта девица не знает того, кто ей угрожает.

Нет, правда, как бы повела себя девушка, на вид отнюдь не оторва, не мастер спорта по вбиванию зубов в плечи, не истеричная скандалистка при реальной угрозе от неизвестного? Явно бы не пыталась использовать охрану как носильщиков, отмахиваясь от разумных предупреждений!

Устинья фыркнула, но в комнату их пропустила, правда, тут же из неё выглянула, чтобы махнуть рукой уходящей по делам матери, а потом повернулась к охране и мрачно на них уставилась:

– И о чём нам с вами беседовать?

– О том, кто вам угрожает, – объяснил Бошинов.

– Я же вам русским языком сказала, что не знаю! Вы что, русский не понимаете? Могу по-английски сказать!

– Если правду, можете и по-английски, – согласился Петровский. – Даже по-немецки и по-французски можете – мы поймём. А вот врать не нужно.

– Что? Да как вы смеете? – разозлилась Устинья. – Вас прислали, чтобы меня охранять, вот и охраняйте, а будете оскорблять, я отцу позвоню, вас вообще уволят!

– Вась, набирай Палашова! – вздохнул Петровский.

– Кто это ещё такой? – Устинья гневно сверкала глазами на этих двух болванов, которые вместо того, чтобы помогать, начали её подозревать во вранье.

– Слушаю! – отозвался суховатый голос Палашова в смартфоне Василия.

– Игорь Игоревич, у нас тут объект явно знает, кто именно ей угрожает, но рассказывать не хочет, зато хочет, чтобы мы ей картины грузили… – объяснил Бошинов.

– Понятно! – Палашов прекрасно понял, что именно подчинённые хотели ему сказать. – Раз так, снимаем охрану. Её отцу я сам позвоню, а вы возвращайтесь.

– Да вы что! Да как вы так можете! – взвизгнула Устинья. – Я папе позвоню! Он вас уволит!

– Увольнение сотрудников, обеспечивающих безопасность, не входит в компетенцию вашего отца, – педантичная, правильная до скрипа на зубах речь Палашова, как-то разом утихомирила бушующую гневом Устинью. – Если вам действительно что-то угрожает, то вы обязаны рассказать детали, которые вам известны. Если вы пытаетесь использовать моих подчинённых в качестве носильщиков, то это означает одно – никакая опасность вам сейчас не угрожает.

– Так и есть, – крайне неохотно признала Устинья. – В данный момент и не грозит, он сейчас побоится подойти – у вас охранники здоровые, а он… ну, субтильный.

– Кто он? – тем же скучным голосом осведомился Палашов. – Если вы не отвечаете, я отзываю своих людей! – напомнил Игорь Игоревич подзамолкшей Фоминой.

– Мой… мой бывший бойфренд, – наконец-то призналась Устинья.

– Письмо было от него?

– Да, он и звонил, и писал в мессенджерах и через соцсети. Я его везде заблочила, вот он и написал на бумаге.

– Почему он угрожает?

– Он… он не хочет, чтобы я участвовала в выставке… требует уничтожить работы!

– Причина?

– Он… тоже художник! Но так, как я, он не умеет рисовать.

– Понятно, – Палашов заметил, что при ответе на два последних вопроса их охраняемая явно притормаживала, скорее всего, говорила не всю правду, а может, и вовсе ложь.

Более того, он знал, что и Петровский с Бошиновым это заметили, а значит, учтут в работе.

– Просьба наших сотрудников грузчиками не делать – это вы думаете, что ваш бывший знакомый не нападёт, а им, если что, за вас отвечать. Вызовите водителя, он вам поможет, – распорядился Палашов. – Дмитрий, Василий, действуете по обстоятельствам.

«По обстоятельствам» – это такая всеобъемлющая формулировка, куда включается и то, и это, и пятое, и десятое, и даже несколько кусочков стомиллионного, конечно, если потребуется, но… Но вот лекция о средствах художественного выражения, а также о тяжкой судьбинушке истинных художников в это явление была, на памяти Петровского и Бошинова, включена впервые.

– Понимаете… у нас люди тупые! – вещала Устинья с заднего сидения автомобиля. – Им только красивую картинку подавай, а я считаю, что главное в искусстве – внутренний мир художника! Вот возьмём «Чёрный квадрат» Малевича.

Бошинов и Петровский синхронно подумали о том, что брать ЭТО категорически не хотят, но увы… никто их не спрашивал, а выйти из машины и пойти пешком не представлялось возможным, равно как и заткнуть охраняемый объект силой.

– Так вот – это ценнейшее достижение искусства, потому что это – отражение внутреннего мира художника, его душевной драмы, глубины, понимаете?

– Угу, – по-совиному согласилась охрана, отчаянно надеясь, что если они согласятся, то продолжения лекции не будет.

Тщетные надежды – дева оседлала любимого конька и не собиралась прерывать процесс просвещения.

– Так вот, любое творение художника несоизмеримо ценнее красивенькой картинки, которую можно наляпать на планшете, или, тем более, сгенерировать в ИИ!

– Извините… а вот такое, тоже ценнее? – осторожно прервал лектора Бошинов, кивнув на эпохальную скульптуру, установленную на набережной Москвы-реки каким-то художественным злодеем.

Огромная скульптура напоминала… гм… некую кучку чего-то. Возможно, что-то и символизирующую, но крайне неаппетитную.

– А! Это скульптура Урса Фишера «Большая глина №4»! – обрадовалась Устинья этой кучке, словно что-то родное и близкое увидела. – Ну, конечно, ценнее! Это же именно что отражение внутреннего мира художника, понимаете? Это его богатство, его внутренний конфликт, его развитие, его…

Бошинов затосковал, отчаянно жалея, что вообще рот открыл.

Петровский тоже затосковал, потому что был железно уверен, что заказчику, который нанимает художника, чтобы он нарисовал какой-то рисунок, как-то слегка плевать на богатство внутреннего мира этого самого художника, ему картина на заданную тему нужна, а не внутренние конфликты чужого человека.

Водитель вообще почти впал в транс, потому что они застряли в пробке, и, как назло, в аккурат напротив «Большой глины», прозванной в народе далеко не так… изящно. А ему, как человеку, далёкому от художественных самовыражений, всё это напоминало некие природные образования, которые остаются от его собаки на газоне, и которые он честно убирает.

И тут Бошинов, который чувствовал себя перед собратьями по несчастью слегка виноватым, сообразил, как исправить ситуацию:

– Устинья, а можно где-то посмотреть ваши работы?

– О, да! Конечно! У меня есть своё сообщество в соцсетях! Сейчас я вам всё покажу, пришлю ссылку! Это вот те работы, которые я везу на выставку! – она нежно оглянулась на багажник автомобиля. – Смотрите, ну как вам?

Петровский и Бошинов перелистывали на экранах «работы», которые вообще-то представляли собой… комикс. Да-да, герои что-то делали, куда-то бежали, общались, причём некоторые рисунки были настолько откровенными, что странно, как это сообщество не было заблокировано.

Особенно доставалось одному из персонажей – тощему типу с длинными тёмными волосами. Практически все рискованные моменты, унизительные и мерзкие для любого мужчины, происходили именно с ним.

– Это я вам сейчас платный раздел показываю, – пояснила Устинья, по-своему расценив их изумление. – В бесплатном, который доступен для всех, такого сейчас уже не выложить. Такое ханжество, да?

Оба её охранника промолчали – обоим категорически не хотелось бы, чтобы на что-то подобное наткнулись через несколько лет их дети.

– Ну и как вам? – не выдержала Устинья.

– Эээ, везде очень чётко прорисовано лицо… у некоторых персонажей… – обтекаемо отозвался Петровский.

– Да, это прямо моя гордость! – довольно рассмеялась Устинья. – Я хорошо потрудилась! Теперь вы понимаете, да? Внутренний мир – вот что главное и ценное!

На смартфон Петровского пришло сообщение от Бошинова, он покосился на экран и согласно кивнул, благо знал, что напарник увидит его ответ на послание: «Сидит такая и булькает своим богатым внутренним миром».

Насколько Василий был прав, они оба поняли, когда машина наконец-то доехала до арт-клуба и мрачный водитель начал выгрузку «предметов искусства», на которых был щедро излит внутренний мир Устиньи.

Стоило только водителю занести последний свёрток в приоткрытую дверь, как сбоку вывернулся какой-то худощавый парень. Он быстро подскочил к свёрткам, одним махом резанул плотную бумагу, их упаковывающую, и начал поливать содержимое чем-то из пятилитровой канистры:

– Я тебя просил! Я тебя предупреждал! – крикнул он. – Я сказал, что я всё это уничтожу!

– Что вы стоите? Хватайте его! – завопила Устинья. – Он… он же напал и испортил мои картины!

Впрочем, парень и не собирался бежать и скрываться, он тряхнул длинными волосами, собранными в низкий хвост, и мрачно уставился на охранников.

Петров и Бошинов переглянулись – оба сразу узнали этого человека…

– Да уж, так своему бывшему ещё никто не мстил, – почти беззвучно сказал Петровский.

– Ага, объект наш расстаралась на совесть, да ещё на выставку ЭТО приволокла. И что со всем этим делать?

Глава 9. Вопрос и ответ

Вопрос «Что делать?» периодически возникает у всех людей, но в данном случае очень длительные размышления на эту тему были чреваты…

Нет-нет, никакая опасность объекту охраны не грозила, это и для Петровского, и для Бошинова было абсолютно очевидно. Напротив – это объект, осознав, что её бесценные отпечатки внутреннего мира превращены в грязные куски бумаги, пропитанные растворителем для краски, ринулась на «злоумышленника».

– Да ты… да я тебя сейчас! – взвизгнула она, явно планируя графически отрихтовать тому физиономию.

Парень только руки вскинул, чтобы перехватить вопящую фурию, на что она, вспомнив, что тут у неё охрана имеется, заблажила:

– Что вы стоите? Хватайте его! Он же мне все работы испортил! Он же на меня нападает!

– Эээ, Устинья Валерьевна, это вообще-то вы на него нападаете, – флегматично отозвался Петровский. – А охранять ваши работы мы и не обязаны. Нас прислали исключительно для вашей защиты.

– Вот и защищайте! Сделайте же уже с ним что-нибудь!

По мнению напарников, с парнем «что-нибудь» сделать можно было запросто – по-мужски ему посочувствовать! Правда, оба сильно сомневались, что это устроит объект.

– Звоню Палашову! – вздохнул Бошинов. – Пусть он разбирается.

– Да что там разбираться! Он испортил мои картины! Вызывайте полицию! Пусть его арестуют!

– А вы готовы отвечать по иску об оскорблении чести и достоинства? – тихо и вкрадчиво уточнил Петровский, так, чтобы слышала только Устинья.

– Что?

– Вы неоднократно изображали этого молодого человека в крайне оскорбительном для него виде, и он вполне может подать на вас в суд! – так же тихо ответил неразумной особе Дмитрий, с некоторой завистью поглядывая на напарника – ну вот почему Вася разговаривает с исключительно нормальным, вменяемым, умным мужиком, а ему опять досталось что-то… странное.

Бошинов побеседовал с начальством, покивал головой, словно Палашов мог его видеть, и передал распоряжения Игоря Игоревича:

– Велено с Устиньей Валерьевной, её… картинами и молодым человеком ехать в управление.

– Я никуда не поеду! – независимо отозвался парень.

– Ладно, тогда вызываем полицию – записку-то с угрозами вы Устинье Валерьевне писали? Писали! Ну так что? – осведомился Василий.

– Хорошо, но в одну машину я с ней не сяду!

– Да ты! Тыыы… – заверещала оскорблённая Устинья, правда, тут же заткнулась, потому что из двери вышли несколько человек, с удивлением уставившихся на испорченные картины в бумажных промокших от растворителя свёртках и компанию, стоящую вокруг них.

– Юся, что это? – наигранно изумилась фигуристая девица в чёрно-белом балахоне с мелким буквенным принтом, отчего она казалась завёрнутой в разворот какой-то огромной газеты. – Это же… ой, дай угадаю… это твои картины, которые ты нам обещала показать? Правда, они, похоже, того...

– Да! Ещё говорила, что это просто бомба, и что кто-то рыдать горючими слезами будет и у тебя в ногах валяться? – хихикнула её спутница – худощавая, с мелкими чертами лица и прищуренными глазами, облачённая почему-то в подобие фрака.

Обе, судя по всему, отлично знали, что было на картинах, поэтому уставились на парня и жадно ожидали от него какой-то реакции. Впрочем, ни рыдать, ни падать в ноги Устинье парень не торопился, зато, обратившись к Бошинову, заявил:

– Я серьёзно… в одну машину я с ней не сяду, могу такси взять…

– Я уже вызвал, – отозвался Василий. – Я еду с вами.

– Боитесь, что сбегу? – невесело хмыкнул бывший молодой человек Устиньи.

– А у меня есть основания вам верить? – пожал плечами Бошинов и добавил: – Канистру захватите. Чего тут мусор оставлять…

Устинья явно была против столь мирной беседы. Она, оскорблённая порчей вместилищ собственного «богатого внутреннего мира», всё пыталась выкрикнуть что-то оскорбительное, добраться до «злоумышленника», но Петровский бдил – перехватывал её броски, аккуратно отодвигая нервную деву к автомобилю.

Испорченные картины пришлось упихать в огромные мусорные мешки, рулон которых, к счастью, был у водителя, иначе в машине просто невозможно было находиться – запах растворителя был невыносимый.

– Завяжите, пожалуйста, поплотнее! – кротко попросил водитель Петровского. – А то надышимся и пoтрaвимся ещё...

Он хотел было добавить, что, судя по всему, дело не только в растворителе, но и в содержимом картинок, но разумно не стал этого делать – молчание-то завсегда золото!

Устинья об этой расхожей истине ничегошеньки не знала, так что всю дорогу трещала по телефону, жалуясь всем знакомым на негодяя, который испортил её бесценные работы!

– Да, представляешь? Алекс пришёл и вылил на них растворитель! Да у меня даже охрана была, но ничего они не сделали! – тут следовал гневный взгляд в сторону невозмутимого Петровского. – Они вообще стояли как… как два истукана! Да, вот сейчас едем к их начальству, будем разбираться! – важно вещала она, покашливая от едкого запаха, проползающего из багажника в салон. – Алекс? Я буду настаивать на том, чтобы его вообще посадили, или… пусть выплачивает мне компенсацию!

Следующий звонок был, видимо, кому-то, кто имел некое отношение к юриспруденции, потому что, после вышеприведённого щебета, Устинья вдруг заинтересовалась:

– Мне тут сказали, что этот гад может на меня в суд подать! Типа за оскорбление! Прикинь? Вот бред, да? – ей что-то начали говорить, и Устинья как-то напряглась:

– Да ладно… ну и что, что похож? Это просто так вышло. Ну да… много раз так и вышло! Нет, что любое сходство случайно, я не писала. А что? Надо было? Да ладно… а я и не знала. Ну всё равно это неважно!

В такси, ехавшем ровно за автомобилем концерна, и разговоры были иными:

– Как вас зовут? – негромко спросил Бошинов.

– Алексей Яров, – представился молодой человек.

– Может, расскажете, что вас сподвигло заниматься порчей чужого имущества? – предложил Василий, незаметно включая запись на смартфоне.

– Я… мы с Устиньей вместе учились и какое-то время близко общались, а потом расстались. По моей инициативе. Она оскорбилась и решила отомстить. Вы… вы же видели её художества?

– Гм… да. Некоторое количество видел.

– Тогда вы меня поймёте! – уверенно кивнул Яров. – Да я бы плюнул на это, не хватало мне ещё всякие глупости рассматривать, но она решила приволочь эту гадость на сегодняшнюю тусовку, а там почти весь наш бывший курс… Все, конечно, меня узнают!

– Н-да… ситуация, – хмыкнул Бошинов. – А почему вы думаете, что ещё не все это видели?

– Да с ней мало кто ладит, поэтому из наших практически никому и в голову не пришло заходить на её платную страницу. А уж на выставке-то она бы всем эту мерзость предъявила.

***

Откровения Алексея были отправлены Палашову вместе с фото «злоумышленника» и ссылочкой на «весёлые картинки» авторства Устиньи. Игорь некоторое время рассматривал эти художества, а потом отправился к Хантерову:

– Кирилл Харитонович, у нас могут быть проблемы… Объект, который охраняется Петровым и Бошиновым, может оказаться в центре некрасивого скандала, а уж потом в него и Фомина запросто втянут.

– В чём дело? – заинтересовался Хантеров, а прослушав откровения бедолаги, который попался в натурщики к Устинье, покосившись на его фото, а потом узрев комикс, Хак, поморщившись, велел:

– Сегодня отчётный совет директоров, отец этой… художницы у нас на территории, пригласи его ко мне!

Валерий Эдуардович Фомин, получив вызов от Хантерова, встревожился:

– Что-то с Устиньей? Что случилось?

– Нет-нет, с ней всё нормально. Не надо ей пока звонить, – уверенно прервал родительские метания Палашов. – Вы пообщайтесь вначале с Кириллом Харитоновичем.

Кто такой Хантеров, в концерне знали все… Фомин вошёл в святая святых службы безопасности с некоторым трепетом – не мог понять, что именно послужило поводом для приглашения на беседу:

– Присаживайтесь, Валерий Эдуардович, присаживайтесь. Я хотел у вас спросить, а вы в курсе, что именно рисует ваша дочь?

– Ну, конечно, в курсе! – облегчённо рассмеялся Фомин. – У нас вся квартира и дача завешаны её картинами.

– Вот такими? – невинным тоном уточнил Хак, выводя изображение на большой экран, так сказать, для пущей наглядности.

– Эээ… – любящий отец подзавис и даже голову склонил набок, став изумительно похожим на озадаченного пса. – Это что?

– Это творения вашей дочери, которые находятся в платном доступе на её странице в соцсети, – любезно пояснил Хак. – Насколько я понимаю, они там до первой жалобы в Роскомнадзор. После этого её страница будет навсегда заблокирована. Но это ещё полбеды.

– Дааа? – выдохнул Фомин.

– Да! – твёрдо ответил Хак. – Лицо… гм… самого неудачливого персонажа её историй видите?

– Виж… Погодите, но это же Лёшка! Алексей Яров! – изумился несчастный отец, перейдя от общего морального шока к частному.

– Да-да, это бывший молодой человек вашей дочери, он же её сокурсник, и он же написал записку с угрозами, которую вы нам предоставили.

– Лёха? – Фомин соображал как-то медленно, плоховато, с трудом отрывая взгляд от безусловно похожих изображений Лёхи, с которым на картинках что только не происходило, и всё какое-то крайне неприглядное.

– Да, именно! – Хантеров вообще-то сочувствовал своему собеседнику.

Лично ему было бы крайне неприятно узнать, что его дочь марает руки подобными… картинками, да ещё и таким образом мстит бывшему. Но… сочувствие сочувствием, а работа работой!

– Короче говоря, Устинья Валерьевна решила отомстить молодому человеку, прервавшему их общение, таким вот… нетривиальным образом. Но ей мало было это всё нарисовать и выставить в соцсетях, пусть даже в закрытом сообществе, она хотела, чтобы все знакомые Ярова увидели его в таком… малоприличном виде, поэтому собрала бумажные версии этого вот, – Хак кивнул на экран, – и решила их выставить там, где должны были собраться все их с Алексеем бывшие однокурсники.

– Поэтому он ей и угрожал? – дошло до Фомина.

– Судя по записке и предыстории, не столько ей, сколько её идее публично это показать, – любезно пояснил Хантеров.

– Гм… и Устинья ЭТО выставила?

– Нет, Яров облил упаковки с картинами растворителем.

– Дочь… она не пострадала?

– Нет, она бросалась на Ярова, но он её и пальцем не тронул. Зато запросто может подать на неё в суд. Я нигде на её страницах не обнаружил и подобия фразы о том, что все герои вымышлены и любое сходство случайно, хотя, с хорошим юристом, не факт, что и это избавит вашу дочь от проблем.

С этой точки зрения Фомин вопрос не рассматривал, а вот посмотрел, и так ему не понравилось увиденное…

– Да-да, – кивнул Хак. – Если начнётся шумиха, а вы сами понимаете, что это возможно, особенно с учётом того, что наши конкуренты приобрели одно очень скандальное желтушное издание вместе с журналистами, то к вам возникнет много вопросов. А раз к вам, то и к нам…

Хантеров преотлично понимал, что любые вопросы к Фомину, наоборот, могут возникнуть из-за того, что он один из директоров концерна, а значит, уязвим и «вкусен» – одни только вопросы из серии: «как вы воспитывали дочь, что она рисует такую гадость» или «зажравшиеся богатеи наплодили мажорок, а те оскорбляют приличных людей и развращают окружающих» чего стоят!

Фомину уже померещилось, что у него в ушах шумят выкрики журналистов, прорвавшихся на судебное заседания – он вообще был склонен несколько забегать вперёд.

– И где она? – слабым голосом спросил Фомин.

– Охрана везёт её и Ярова сюда. Разумеется, в разных машинах.

– Бедный Лёха… – вздохнул Валерий Эдуардович. – Парень хороший, трудяга, но не сошёлся во взглядах с моей… Он вовсю берёт заказы, хватается за любую возможность заработать, а Устинья только носом крутила, мол, всё, что он делает, это не картины, и он не художник, а так… пустое место без внутреннего мира.

Хантеров покосился на экран и выключил его – неприятно было даже краем глаза видеть те изображения.

– Спасибо, – понуро кивнул Фомин на пустой экран – ему тоже увиденное крайне не нравилось. – Я так понимаю, что… – он покосился на потолок, явно намекая на главу концерна. – Что Пётр Иванович про это узнает?

– Всё будет зависеть от последствий. Если вы сумеете объяснить дочери, что ВОТ ТАК делать не надо, и сможете уладить вопрос с возможными претензиями Ярова, то я не вижу необходимости загружать Петра Ивановича Миронова такими вопросами, – объяснил Хантеров, которому было исключительно интересно, каким образом Фомин будет справляться со своей мстительной дочуркой.

– Мужик порядочный, работает как вол, с производства ничего не тащит, откатов не берёт, родственников на хлебно-денежные места не пристраивает, да и вообще, грамотный и знающий производственник! – размышлял Хантеров. – А что дочь так взбрыкнула… ну, бывает. В конце концов, сложно представить, что отец будет просматривать все профили и закрытые страницы взрослой и совершеннолетней девахи. Вот и посмотрим, сможет он её в чувство-то привести или нет?

К моменту приезда разъярённой Устиньи, которая в дороге начала продумывать сюжеты новых приключений несчастного персонажа с узнаваемой физиономией, в сопровождении Петровского, и такси с Алексеем и Бошиновым, к их встрече уже была готова переговорная – об этом попросил Фомин.

– Пап, а ты здесь что делаешь? – удивилась Устинья.

– Да вот… пригласили меня полюбоваться на твоё творчество, – горько усмехнулся Фомин. – Я посмотрел и пребываю в шоке! Много от тебя слышал о твоём внутреннем мире, но не знал, что он у тебя так заср… в смысле, грязен!

– Папа, как ты можешь! – ахнула Устинья.

– Запросто! Посиди пока тут! – отец кивнул на мягкие банкетки у входа в переговорную. – Алексей, зайди, пожалуйста!

Наверное, Устинья думала, что отец будет ругать нeгoдяя-Ярова, только поэтому и послушалась, усевшись на банкетку. Но… но вышел Алекс с широченной довольной улыбкой на лице, крепко пожал руку её отца:

– Я буду очень рад сотрудничеству, – сказал он Валерию Эдуардовичу. – После праздников, как договорились, я приеду к проходной!

Ему повезло, что Устинья была в шоке. Только поэтому она и смолчала – пыталась найти с ходу растерявшиеся слова, зато, когда нашла…

– Что? ЧТО всё это значит? – прошипела она.

– Дома поговорим, – сурово перебил её отец.

– Дома? Никакого дома! Объясни мне сейчас! – она топнула ногой.

– Ну хорошо, зайди! – Фомин кивнул на переговорную.

А когда дверь закрылась, он чётко, ясно и жёстко объяснил Устинье, что любое действие может иметь свои последствия, что её картинки – нарушение закона, даже если они спрятаны в платный раздел, что, кроме этого, они – оскорбление, за которое можно вполне-вполне получить кое-что неприятное, но и это ещё не всё!

– Если из-за этого будет огласка, мне придётся уволиться. Как ты думаешь, кто будет в этом виноват? И что будет с твоими доходами? – Фомин был достаточно опытным переговорщиком, чтобы аккуратно подталкивать крайне раздражённую дочурку к нужному ходу.

И этот ход не замедлил явиться:

– Да не нужны мне эти деньги! Я сама заработаю! – зло сощурилась Устинья.

– И чем же?

– Моими картинами!

– Вот такими? – Фомин встряхнул мусорный пакет, из которого истошно запахло растворителем.

– Нет, – неохотно процедила Устинья, которая, несмотря на все эмоции, уловила информацию о возможных судебных разбирательствах и блокировке её страничек Роскомнадзором. – Я буду брать заказы. Мне хватит!