Последний кризис капитализма. Идеи современной экономики

Внешний рынок этого разделения может даже не заметить – только обнаружится, что владелец нашей фабрики стал несколько более богатым, чем все ожидали (за счет увеличения прибыли в условиях снижения себестоимости), да еще эта фабрика стала захватывать рынки и ликвидировать конкурентов, поскольку стала немножко снижать цены. Впрочем, если она стала монополистом, то цены снова выросли. Но, опять-таки, для внешних наблюдателей, которые на саму фабрику не заглядывают, ничего не изменилось.

Однако есть еще один вариант действий, который уже принципиально меняет всю систему внешних рынков и экономических отношений. Например, владелец фабрики может решить, что ему выгоднее не продолжать делать булавки для рынка конечных их потребителей, а поставлять булавочные заготовки для других производителей булавок. То есть совершенствовать не вертикальную производственную систему, а выстраивать горизонтальные связи. Тогда он может за счет предложения более дешевой заготовки снова стать монополистом и начать куда более интересный процесс, изменение себестоимости самой булавки.

Если раньше добавленная стоимость была разделена между операциями на одной фабрике и определялась исходя из затрат (стоимости станков и оборудования) и стоимости рабочей силы, то теперь ситуация меняется: производитель заготовок может несколько повысить или понизить стоимость этих самых заготовок, исходя из, условно говоря, рыночной конъюнктуры. А представим себе, что он продает свои заготовки еще кому-то, для совершенно других целей, причем объем таких продаж существенно превышает масштаб продаж в рамках булавочной продукции? Тогда их стоимость для булавочной промышленности может вообще перестать зависеть от состояния дел в ней, от реального спроса. Грубо говоря, производитель заготовок просто делает оферту – и булавочники, в силу его монопольного положения, обязаны согласиться. Либо же кто-то из них должен вложить серьезные деньги в восстановление производства для себя и, возможно, для других.

Классический пример сегодняшнего дня – политика Китая в рамках работы на рынках редкоземельных металлов. Они есть в разных странах мира, но Китай, пользуясь дешевизной рабочей силы, практически монополизировал рынок. А потом стал вытеснять с него альтернативных производителей конечной продукции, подняв цены на сырье и одновременно предложив конечную продукцию своего производства! Да, продукция (на первом этапе) ниже качеством, но зато существенно дешевле – и как бороться с такой политикой? А ведь она существенно меняет отношения в рамках разделения труда!

Еще один вариант: может оказаться, что самый главный элемент добавленной стоимости для булавок – это красивая пимпочка, которая прилепляется к головке. Дальше в дело вступают маркетинговые технологии, отдельно развивается дизайнерская промышленность, которая разрабатывает и продает эти самые пимпочки (отдельно от чисто булавочной промышленности), и в конечную стоимость булавки начинают включаться рекламные расходы, превышающие стоимость производства самой булавки. Это уже, можно сказать, постиндустриальные технологии. При этом, поскольку для потребителя разница в стоимости даже в несколько раз особого значения не имеет в связи с дешевизной продукции (при Адаме Смите, кстати, это было не совсем так), пимпочка может увеличивать продажную стоимость в разы!

А потом появятся компьютерные игры, и в них вероятность перехода на следующий уровень сильно зависит от продвинутости тех пимпочек, которые можно повесить на булавки, выступающие в качестве оружия… А затем на рынок выйдет новая услуга – продажа виртуальных пимпочек (с целью более быстрого прохода уровней) за специальную виртуальную валюту (назовем ее, например, «баткоин»), которую, соответственно, кто-то начнет менять на реальные деньги.

Точнее, для того чтобы сделать отношения в процессе продажи и производства окончательно постиндустриальными, нужно включить в дело кредит. Кредитовать булавочную фабрику легко, но не интересно: все считается, и расходы, и издержки, объемы малы и прибыль низкая. В конце концов некто делает булавочный станок, и никто не запрещает его производить, поскольку себестоимость производства булавок в их стоимости на рынке составляет уже копейки, основная цена зависит от пимпочек. Но станок делает ненужным большое количество работников, которые становятся безработными, больше не могут покупать булавки с пимпочками, в результате серьезные кредиты, выданные под разработку дизайна новых пимпочек и их рекламные кампании, не возвращаются, начинается кризис.

Так вот, главная проблема НТП как модели развития состоит в следующем: углубление разделения труда и использование кредитования все время меняет структуру себестоимости производства, перенося основные центры прибыли с базовых на второстепенные процессы. Это увеличивает риски производителей (поскольку не позволяет на значительный срок прогнозировать прибыль), а значит, стоимость кредита. Отказаться от этого процесса невозможно, поскольку внедрение любой инновации стоит денег – и кто-то должен за него платить.

В некотором смысле феодальная система с цеховым хозяйством решала задачу создания стационарной экономической системы, которая со временем (с учетом, разумеется, годового цикла) не меняется. Точнее, меняется очень слабо. Какие-то вариации неизбежны хотя бы потому, что меняется численность населения, но реализуются они относительно медленно, и система их как-то компенсирует. До тех пор, пока отклонение не станет слишком большим и глобальным.

Собственно, именно таким отклонением и стал малый ледниковый период для Северной Европы. Так вот, в такой устойчиво стационарной экономической системе инновации крайне затруднены: даже если кто-то найдет ресурс для создания соответствующего продукта, его будет крайне сложно продать, вспомните проблемы античного Рима. А значит, возврата вложенных денег не будет. То есть в такой системе есть деньги, есть производство, есть продажи – но нет инвестиций в инновации! В том смысле, что никто не станет вкладывать свои деньги с целью их возврата с прибылью в создание нового продукта! Поскольку очень велика вероятность, что не будет не только прибыли, но даже и возврата вложенных средств.

Кто-то скажет: «Но вот же, есть же рынок юга Европы! Везите свои товары туда!» И будет не прав, поскольку в рамках единой технологической среды производство на севере дороже, чем на юге (нужно отапливать жилище, более плотно питаться и т. д.). То есть для того, чтобы везти продукцию на юг, нужно ее производить в рамках других технологий!

В лучшем случае это будет эксклюзивный продукт, проходящий по разделу «роскошь», т. е. он будет покупаться очень богатыми людьми на деньги, которые в нашей, привычной, экономике идут в сбережения. То есть в терминологии настоящей книги эти вложения не будут влиять на воспроизводственный контур в экономике, хотя формально технология будет существовать, как многие военные технологии в Средние века. В худшем – он просто будет проигнорирован, тому есть тьма примеров, от паровоза Черепановых до парохода Фултона, создатель которого довольно долго не мог «впарить» свое изобретение кому бы то ни было, в том числе Наполеону.

Для того чтобы инновация включилась в воспроизводственный контур, нужен дополнительный ресурс, который кто-то должен вбросить в экономику. Причем со стороны спроса, а не со стороны предложения! Откуда-то в системе должен взяться более или менее устойчивый дополнительный спрос!

Отложим этот момент на некоторое время и вернемся к собственно капитализму. Который в любом случае, как ранний, так и современный, представляет собой экономическую систему, главным элементом развития которой является углубление разделения труда.

И поэтому любая остановка этого процесса или даже существенная его приостановка вызывает серьезный кризис, остановку развития! Прежде всего потому, что важной и достаточно крупной частью воспроизводственного контура неминуемо является система разработки и внедрения инноваций. Собственно, построение этого контура неминуемо начинается с развития его инновационной части, в том числе потому, что именно она отвечает за конкуренцию. Как самого контура с другими воспроизводственными контурами, так и отдельных компаний внутри этого контура.

Описанная выше энергетическая реформа Обамы тому пример: сокращение затрат на инновации может вызвать серьезные затруднения в экономической системе. Здесь лежит принципиальный момент, базовая причина возникновения серьезных кризисов, но об этом мы поговорим в следующих главах, пока же просто поставим зарубку на память!

И вот здесь очень важный момент, который объясняет необходимость появления кредита. Для развития нужен ресурс, причем заранее, еще до того, как проявится эффект этого развития. И феномен кредита эту проблему решает, поскольку финансовый ресурс в рамках феодальной, цеховой системы является внешним по отношению к существующим воспроизводственным контурам. И уже не важно, что стало причиной вовлечения финансового ресурса в производство, задача выживания или еще что. Важно, что финансовый ресурс был через кредит включен в систему воспроизводственного контура, его отсутствие стало серьезной слабостью, практически гарантирующей поражение в конкурентной борьбе.

Есть еще одна принципиально важная задача кредита, которую я опишу в следующей главе, мы же пока обсудим некоторые новые проблемы, возникающие в рамках такой системы с более сложным воспроизводственным контуром, включающим, через кредит, определенного масштаба финансовый ресурс. Представим себе, что у нас есть идеальная стационарная феодальная система, в которой изменений год от года вообще нет, доходы полностью сбалансированы с расходами, сбережения не меняются, климат постоянный, численность населения стабильна. Могут ли там возникнуть инновации?

Теоретически да. Поскольку ничто не мешает одному из крупных феодалов взять у ростовщика заем («не погрешишь – не покаешься!»), разработать на эти деньги новое вооружение (инновации!), поскольку фантазия у мастеров есть всегда, нанять дополнительные войска и пойти войной на соседнего феодала.

В силу полученного преимущества он, скорее всего, выиграет и сможет направить те богатства, которые накопил проигравший феодал, на возврат займа. А вот если другой окажется слишком сильным, то нужно будет либо возвращать кредит из своих сбережений, либо не возвращать вообще. Есть примеры – Эдуард III Английский, который начал с Францией войну, но так и не смог ее сокрушить, объявил в конце концов дефолт и обрушил финансовую империю Барди. Или, по крайней мере, создал банкирскому роду некоторые затруднения, я точно в этой истории не разбирался.

Но в этом варианте у финансистов хоть есть надежда, а вот если заем возьмут оба конкурирующих феодала, то финансовая система в целом точно проиграет. В такой ситуации начинать массовое кредитование людей, у которых и сбережений-то особых нет… Смелое было бы решение… И если перевести этот вопрос в гражданскую сферу, как понять, что делать ростовщику, если займы взяли слишком много мастеров, которые произведут слишком много продукции?

И вот здесь можно отметить одно очень интересное место.

Принципиальная смена модели экономического развития в истории Европы – дело нечастое, но и не уникальное. Как минимум дважды это происходило на протяжении записанной истории (и, возможно, во всяком случае, как это будет видно по итогам этой книжки, сейчас подобная ситуация наступает в третий раз), в IV–VI веках н. э. (позднеантичная модель сменилась на феодальную) и в XVI–XVII веках (феодальная на капиталистическую). Но если мы посмотрим на европейские элиты, то увидим, что в первый раз они сменились почти полностью – к Х веку старых римских элит не осталось вообще. А сегодня – у нас старой аристократии в элите полно. А уж про XVII–XVIII ввека и говорить нечего.

Разумеется, какую-то роль сыграла Вестфальская политическая система, которая резко укрепила государственные элиты, однако возникла она все-таки почти через 150 лет после появления капитализма, так что, если бы у аристократических элит не было ресурса, ничего бы у них не получилось с защитой своих позиций. И вывод из этого можно сделать только один.

Скорее всего, в отличие от ситуации распада Западной Римской империи, распад хозяйственной системы феодализма (в том числе внедрение кредита как системного элемента экономической модели развития) происходил под контролем той самой феодальной элиты, которая теоретически могла бы стать жертвой этого процесса. Его детали мы оставляем историкам, но вывод здесь практически однозначен.

В этом месте, кстати, появляется масса поводов для различных конспирологических теорий. Я принципиальный противник конспирологии, так что обсуждать их не буду, тем более что есть и сугубо объективные объяснения соответствующих процессов. Единство интересов и инструментов неминуемо ведет к тому, что многие формально независимые процессы протекают очень похоже, а близкое родство аристократических элит дает возможность согласования планов и действий. Конкуренция при этом никуда не девается, но конкуренция бывает системная (когда речь идет о разных моделях развития) и внутренняя, когда единство целей не оспаривается и речь идет только о месте конкретных фигур в процессе их достижения. Впрочем, тут я опять с чистой совестью передаю бразды историкам и элитологам.

Даже если предположить, что на севере Европы была во времена феодализма стационарная экономическая система, после Великой чумы и начала малого ледникового периода ситуация изменилась. И уж коли машинка НТП была запущена и еще ускорена кредитом, возникает вопрос, а возможно ли сочетание старой и новой систем? Ведь в конце концов, в античном Риме вполне сочетались городская цивилизация и сельская, построенные на совсем разных принципах? Выше я уже сослался на Олега Григорьева, который в своей книге очень подробно ответил на этот вопрос, однако некоторые моменты стоит рассмотреть подробнее.

Делать это имеет смысл именно с точки зрения того феодала, который берет процесс экономической трансформации своего феода в собственные руки. Я ни в коем случае не настаиваю, что так делали все или хотя бы большинство, но приведенный выше аргумент, связанный с составом элит, показывает, что так делали очень многие. И для них одним из самых главных вопросов, стоявших на повестке дня, был вопрос о том, куда девать тот избыток продукции, который образуется от внедрения новых способов хозяйствования. Например, кредитования собственных крестьян в рамках внедрения среди них инновационных процессов с целью повышения производительности их труда.

Разумеется, продавать имеет смысл там, где могут что-то заплатить, т. е. в местах богатых и успешных. Но как раз такие места умеют свою безопасность защищать. Значит, удар нужно наносить по местам слабым. То есть наш феодал начинает пытаться продать свою продукцию соседям или их крестьянам. За деньги или натуральную продукцию, которую он может продать еще где-то, но главное – за более низкую цену, чем у местного мастера.

В результате происходят сразу два принципиальных процесса: во-первых, наш феодал расширяет границы своего воспроизводственного контура, а во-вторых, возникают люди, для которых больше нет места в рамках местного производства. Эти люди готовы работать за самую низкую зарплату (как я уже отмечал, альтернатива для них – судьба огороженных крестьян в Англии или индийских ткачей, почти неизбежная смерть), т. е. возникает тот самый ресурс рабочей силы, которого при феодализме быть просто не могло (у каждого было свое место!) и который позволяет создавать конкуренцию на этом рынке.

При этом разница для Англии и Индии все-таки была: в Англии эти люди могли хотя бы попытаться найти себе рабочее место на возникающих промышленных предприятиях. Пусть и за еду. А вот в Индии английское законодательство запрещало развитие промышленности – так что эти люди были обречены.

Для того чтобы пояснить важность последнего обстоятельства, представим себе, что у нас есть город, в котором есть цех, производящий, например, посуду. Каждый мастер или его команда, состоящая из учеников и подмастерьев, которые к самостоятельной работе не допущены, осуществляет весь процесс от начала до конца (если посуда металлическая, то от выплавки металла до штамповки и гравировки, если стеклянная, то от выплавки стекла до художественного дутья), но в городе появляется какой-то диктатор, который силой сгоняет мастеров в мануфактуру.

Кто-то начинает делать только одну операцию, кто-то – другую, производительность труда растет, но все мастера знают, сколько должна стоить готовая вещь, и требуют себе единую зарплату, которая определяется объемом выпуска. С ними сложно… Но если в городе появляются голодные мастера из соседних деревень (которых разорила более дешевая посуда, выпускаемая мануфактурой), то их можно нанимать на работу по заранее договоренной плате, которая меньше, чем та, которую требовали себе старые мастера. А старых, соответственно, можно увольнять… И пусть делают что хотят…

Именно эта конкуренция является важнейшим фактором, без которого сложно запустить реальный капитализм с углублением разделения труда. Вспомним, что в случае нашего феодала он не пытался (на первом этапе) влезать в систему отношений внутри своих деревень, поскольку это могло ему дорого обойтись. А вот в городе, где происходит естественная концентрация голодных и бесправных, ситуация иная.

Иными словами, мы проиллюстрировали крайне важное обстоятельство: уж коли процесс расширения воспроизводственных контуров начался, он по своей имманентной сути будет требовать разрушения внешних экономических систем, более слабых и архаичных воспроизводственных контуров, используя их как ресурсы для своего развития. Даже если очень хотеть, сохранить их не удастся, поскольку их уничтожение в рамках расширения более сильного контура есть единственный способ выживания для новой системы, с более производительными технологиями.

Более подробно об этом в следующих главах, но самый главный вывод, который можно сделать по итогам уже сказанного: для того чтобы сдвинуть экономическую систему с точки равновесия, нужен ресурс, который должен быть вброшен в воспроизводственный контур извне. А если он изначально мог существовать в этой цивилизационно-общественной системе, но не был задействован в производстве и потреблении, тогда речь идет о его включении.

Например, в случае нашего феодала это могут быть его сбережения, которые либо явились результатом очень длительного периода накопления и в какой-то момент стали использоваться как ресурс для инновационной деятельности, либо же появились вообще из внеэкономических источников (военная добыча). Или, как это было в случае Древнего Рима, серебро, которое пошло не на сверхпотребление отдельных богачей (как в империи Габсбургов), а на увеличение регулярного спроса в рамках расширения воспроизводственного контура. Либо же – на улучшение логистических возможностей, которые позволяют использовать рынки сбыта соседних территорий, до того слабо доступных.

А по мере развития системы, усложнения воспроизводственного контура этот ресурс постепенно институционализируется и становится обязательным. То есть система начинает его требовать в рамках своей регулярной деятельности, он перестает носить уникальный характер, становится нормой. Грубо говоря, если бы раздача серебра в Древнем Риме была бы одноразовой операцией (как это было первые несколько веков его существования с военной добычей), то к повышению эффективности производства это вряд ли бы привело, деньги были бы проедены (и вывезены в Китай и Индию), ресурс бы эффекта роста не дал. А если сделать его регулярным, то необходимо иметь его постоянный источник. И этот источник должен быть предусмотрен в рамках нового, более эффективного воспроизводственного контура.

Грубо говоря, в Древнем Риме по окончании Второй Пунической войны в воспроизводственный контур вошли новые отрасли: добыча и производство серебра, механизмы его распределения и контроля за всеми этими процессами. А поскольку все перечисленные институты требуют денег, нужны и источники компенсации соответствующих расходов.

То есть получается, что расширение рынков сбыта в рамках капитализма, который, в отличие от Древнего Рима, требует расширения каждый день и не может ждать появления иберийских месторождений серебра, нуждается в институтах не только для сбыта продукции, но и для возврата того ресурса, который был использован для ее, продукции, производства. То есть, как только инновация – даже не появляется, а только задумывается, – она уже включается в себестоимость (еще до продажи, даже, возможно, если продать ее вообще не получится!), уже должны быть институты, которые с ней работают!

Наличие таких институтов разительно отличает капитализм от феодализма. И, поскольку любые институты требуют для своего существования как денежных, так и людских ресурсов, раз появившись, капитализм был вынужден свою модель развития углублять и воспроизводить. Следовательно, этот факт не мог не повлиять на развитие всей мировой экономики, что мы и увидим в следующих главах.

Глава 5

Добавленная стоимость

Понятие воспроизводственного контура позволяет объяснить еще один чрезвычайно важный момент, который в либеральной экономической теории тщательно затушевывается. Причем здесь тонкость примерно того же порядка, что и в случае стоимости. Речь идет о феномене добавленной стоимости. Что это такое с точки зрения экономикс?

Формальное определение предельно простое: это рыночная стоимость продукции, произведенной фирмой, за вычетом понесенных затрат вне фирмы (стоимости приобретенных у поставщиков сырья, материалов, услуг). Иными словами, это чисто финансовый, даже бухгалтерский термин. Такая ситуация понятна, поскольку, с одной стороны, экономикс – это теория, созданная с явным упором в финансовую сторону вопросов. А с другой – это термин, который прямо используется в налоговой политике (НДС, налог на добавленную стоимость).

А теперь давайте посмотрим на ситуацию с точки зрения концепции воспроизводственного контура. Он расширяется в рамках текущих рынков, если на следующем экономическом цикле произведено больше, чем на текущем. Да, в разных отраслях и технологиях у таких циклов разный период, да, на следующем цикле вводятся новые технологии, а какие-то старые исчезают, но, теоретически, все это может так или иначе учитываться.

И если это учесть, то можно сформулировать понятие добавленной стоимости в рамках воспроизводственного контура – это тот объем продукции, на который увеличится совокупный объем производства на следующем экономическом цикле. Который можно фиксировать, например, за год. Или за пять лет, как это было в СССР.

Считать ее можно и в текущих ценах, это не принципиально, главное, что сравниваются объемы производства. Отметим, что при таком подходе говорить об эмиссии не приходится, при расчете воспроизводственного контура учитываются не финансовые активы, а рост курсовой стоимости акций в ВВП. Кто-то скажет: «Но курсовая стоимость акций не входит в ВВП!» И будет не совсем прав. Поскольку акции выступают залоговым активом, то есть участвуют в инвестиционном процессе. Разумеется, это влияние не прямое, но оно есть. И, соответственно, добавленная стоимость может быть и отрицательной, если совокупное производство за учитываемый период снижалось.

А вот дальше можно сделать следующий шаг в развитии идеи и предположить, что добавленная стоимость может быть и у отрасли, и у конкретного предприятия. Но не в смысле финансовом, а в смысле реального производства. И здесь можно привести один пример отличия воспроизводственного подхода от либерального.

Где-то в 2010 или 2011 году, сейчас уже точно не помню, я присутствовал на пленарном заседании Астанинского экономического форума, на котором выступал какой-то значимый эксперт, не то из Мирового банка, не то из МВФ. И он очень долго объяснял участникам (которых во Дворце независимости было несколько тысяч человек), что такое экономический рост и как его нужно интерпретировать в том или ином случае. С учетом недавнего кризиса это было вполне актуально.

В какой-то момент в зале поднялся один пожилой человек в традиционной одежде кочевника-пастуха. Я с такими ситуациями сталкивался много раз и сразу понял, что он может оказаться достаточно серьезным и даже влиятельным лицом, в тюркской среде принято прикидываться при первой встрече простым и даже немножко диковатым. А вот лектор этого явно не понял.

«Пастух» спросил, как ему с точки зрения сказанного докладчиком интерпретировать такую ситуацию: в прошлом году у него было 200 баранов, а в этом 220, лучше он стал жить или хуже? И получил в ответ достаточно длинное рассуждение на тему о том, что все зависит от рыночной конъюнктуры, от цены на мясо, на шерсть, на молодых барашков и т. д. и т. п. От стоимости услуг ветеринара, аренды пастбищ (или налога на землю) и… В общем, долго он говорил.