Последний кризис капитализма. Идеи современной экономики

И, с учетом того, что представители элиты отлично понимали, что такое карьера и как устроена система Власти (напомню, «Власть – это система конкурентного взаимодействия малых элитных групп», М. Хазин, С. Щеглов. Лестница в небо. М., 2016), в отличие от потенциальных новых капиталистов. И по этой причине они начали активную деятельность по разработке новых концепций, позволяющих повышать свой статус в рамках существующих властных конструкций, в том числе увеличивая свой ресурс за счет новых методов хозяйствования. Кстати, именно по этой причине, несмотря на новизну, понимание и освоение этих методов пришло достаточно быстро.

С противоположной стороны давление было достаточно жестким, одна инквизиция чего стоит. Отметим, что переломить силу часто можно только более жесткой силой, поэтому протестантские пасторы сожгли людей на порядок больше, чем инквизиция. Напомним, что Карл Смелый Бургундский уже в XV веке запретил на своей территории принимать доносы на ведьм с формулировкой о том, что этого мракобесия он не допустит. Чуть позже аналогичное решение приняла испанская инквизиция.

Но это – в спокойное время. После смерти Карла Смелого (напомню, Голландия была его территорией, и Испании она перешла через Карла V Габсбурга, который Карлу Смелому был правнуком по женской линии) в Голландию пришли протестанты и устроили там такой кровавый террор, что просто ужас. Испания (руками герцога Альбы) устроила контртеррор, так что кровь лилась рекой. Правда, историю пишут победители, поэтому виноват во всем оказался герцог Альба, а главным героем стал протестантский мифологический персонаж Тиль Уленшпигель.

Важно тут другое, история Голландии XVI века показывает, насколько сильным было противостояние. И, с учетом того, какой идейный базис был наработан католической церковью, неминуемо должна была быть придумана альтернативная идея. Отметим, что додумывали ее достаточно долго, например, важный вклад внес в это дело Макс Вебер со своей концепцией «протестантской этики», чьи труды относятся вообще к началу ХХ века. А тогда логика явно была другая. И вот вопрос, какая?

На этот вопрос пока однозначного ответа нет, но если мы посмотрим на тезисы Лютера, то у него никакого нового хозяйственного механизма нет. Не вызывает сомнений, что те представители старой элиты, которой двигали именно хозяйственные изменения, какие-то оправдания себе находили, причем на первом этапе построенные на интерпретации чисто религиозных догм. Но, как мы уже увидели, довольно быстро стало понятно, что меняется вся экономическая модель, причем при этом разрушается вся конструкция, выстроенная на религиозной догматике, не только католической, но и протестантской. Как ее ни упрощай.

И мне кажется, что самым первым стало изменение концепции времени. Периодическое время, характерное для консервативных обществ, стало становиться линейным, все большую роль стало играть движение вперед! Если для представителей старого хозяйственного уклада не посеять зерно, не посадить огород, не заготовить материалы для будущих изделий, предназначенных на продажу, было катастрофой, мир рушился, то для представителей нового уклада все было иначе.

Зачем заготавливать детали для телег, если можно делать только колеса, оббивать их металлом (инновация!), а потом продавать и закупать не только телеги, но и, например, зерно? Там, где оно растет лучше. Если можно всех своих крестьян посадить за ткацкие станки и начинать использовать мануфактурные технологии? Да, это создает проблемы (значительная часть рабочих на российских фабриках конца XIX века были сезонниками, они приходили работать осенью, после полевых работ и весной снова уходили в деревни), но выгода все-таки больше.

Ну а дальше начинается разработка философского (ну, или идеологического) обоснования всего этого процесса. И самое первое – это отказ от религиозного восприятия мира. Поскольку такой подход в базовых постулатах противоречит инновационному процессу. Который при капитализме должен быть первичен. Ну а инновационный процесс уж точно не периодичен, вчерашние инновации уже никому не нужны, думать нужно о новых.

И, как следствие, все большее и большее уважение начинают приобретать вольнодумцы, которые принципиально отказываются рассматривать мир с религиозной точки зрения. Они создают все новые и новые философские концепции, которые говорят о том, что мир познаваем, познаваем человеком и сам процесс познания самоценен и крайне полезен. Квинтэссенцией и логическим завершением этого подхода является формула Маркса: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его», но до нее в XVII–XVIII веках пока еще далеко.

Отсюда до концепции прогресса всего один шаг. И он довольно быстро был сделан, уже в XVIII веке все «приличные» государственные деятели не мыслили себе развитие своих государств вне концепции прогресса! Правда, около 200 лет от появления капитализма прошло. Почему? А дело в том, что первоначально речь шла не о прогрессе как универсальной концепции развития человечества, а только лишь о пользе от конкретных модернизаций. Но совокупный их результат появился уже через полвека, и это было видно невооруженным глазом на фоне предыдущего «периодического» времени, когда за несколько десятилетий могло не происходить практически ничего.

Мы подробно опишем этот эффект ниже, в главе, посвященной истории взаимодействия России с идеей модернизации, но из нее будет видно, что уже во второй половине XVI века Ивану IV станет понятно, что хозяйственный механизм страны нужно модернизировать. Но желательно без разрушения системы государственного управления. Ему это, как будет видно дальше, не удалось, но удалось чуть позже, и именно это позволило создать такое мощное явление в современной истории, как Россия. Но сама суть понятна: уже менее чем через 50 лет после появления капитализма накопленные модернизации дали качественно новый результат.

И этот результат много кто увидел, не только Иван Грозный. Именно в этот момент стало понятно, что этот эффект можно демонстрировать изменяющемуся европейскому обществу (в основном, конечно, на севере европейского региона) и подогнать под него философскую, а затем и идеологическую базу. Что и было сделано окончательно к концу XVIII века. Под идею прогресса была переведена вся научная и образовательная логика.

Отметим, что требования модернизации, пусть на первых порах и локальной, безусловно создали острую необходимость в кадрах, которые бы эту модернизацию поддерживали, не только на словах, но и на деле. И по этой причине именно в период зарождения капитализма появилась наука, в современном ее понимании. Точнее, в понимании модерна, эпохи промышленных революций, сегодня она все более и более отходит от стандартов XIX – ХХ веков, активно деформируясь под влиянием постмодернистской идеологии.

Именно в этот момент в качестве цели науки появилась концепция описания мира (и даже полного его описания, которая, правда, была на рубеже XIX–XX веков разрушена появлением квантовой механики и теорем Геделя о неполноте), а затем и его выстраивания в интересах человечества (или его «лучшей» части). И фраза Мичурина, которую он произнес уже в ХХ веке: «Мы не можем ждать милостей от природы; взять их у нее – наша задача», является в этом смысле неявным лозунгом классического капитализма. Как и приведенная выше фраза Маркса.

Ну а под развитие науки, которая должна была рождать новые инновации, разумеется, была подготовлена новая философия, философия развития, основанная на идее прогресса. Она и появилась. Если посмотреть на классический исторический материализм в сочетании с политэкономией, то можно вспомнить (о чем я уже писал в начале главы), что смена формаций происходила в тот момент, когда принципиально повышалась производительность труда. И действительно, это верно для смены феодализма капитализмом, и мы выше уже объяснили почему.

Уже смена капитализма на социализм вызывает вопросы. С одной стороны, в результате колоссальной экономии ресурсов за счет отказа от свободной конкуренции производительность повышается. С другой, примат социальных технологий (не должно быть безработных, плата за труд должна быть существенно нивелирована) ведет к падению производительности. Но этот сложный вопрос можно не рассматривать, поскольку в случае Западной Римской империи это утверждение точно реальности не соответствует. И ошибка эта возникла как раз в результате победы концепции прогресса.

Маркс писал свою теорию во второй половине XIX века, когда прошли уже две промышленные революции и на идеях прогресса выросло как минимум три поколения философов, которые думали и писали исключительно в ее рамках. И даже если отвлечься от размышлений на тему того, какую цель преследовали создатели марксизма (есть гипотеза, что это было сделано для разрушения континентальных империй в интересах империи Британской), отказаться от концепции прогресса они никак не могли.

Отметим, что у Адама Смита этой вседовлеющей идеи прогресса, в общем, нет. Да, он восхищен идеями модернизации, но он еще видит вокруг патриархальную деревню, как и Маркс в Германии. Но Маркс переехал в дымную серую Англию, и то философское образование, которое у него уже было, получило серьезное подтверждение в практической реальности. Беда в том, что это же образование и эта же реальность создали для него серьезные проблемы в понимании исторического развития человечества.

Грубо говоря, теория Маркса отлично работала для описания конкретного исторического момента в конкретном регионе. Да, этот регион, воспользовавшись ситуацией, покорил практически весь мир. Но, как мы видим сегодня, ненадолго и, весьма вероятно, с очень тяжкими для себя последствиями. Впрочем, к этой теме мы еще вернемся, главное то, что все попытки описания истории человечества с точки зрения концепции прогресса к успеху не привели, что мы и увидели в начале книги.

Можно привести довольно много примеров. Еще в XVIII веке Китай был крупнейшей экономикой мира, и его поражение в войнах с европейскими странами в XIX веке совершенно не было предопределено. Это хорошо видно на примере Японии, которая, оставаясь абсолютно феодальным государством, смогла сформировать собственную технологическую зону (см. ниже). Это хорошо видно на примере России, которая сумела восстановить свою территориальную целостность после краха 1917 года и даже, более того, сумела адаптировать марксистские догмы в построение мощного индустриального государства.

А вот истории технологических деградаций своих исследователей не получили. Формально связано это с тем, что разрушение воспроизводственных контуров, которые всегда влекут за собой технологическую деградацию, происходили на фоне существования альтернативных контуров, которые активно развивались за счет ресурсов, высвободившихся от разрушенных. Можно вспомнить гигантский технологический рывок США 50–60-х годов – на материалах конфискованных немецких и итальянских патентных бюро (напомним, что именно в Германии создали первый компьютер, там полетели первый реактивный самолет и первый вертолет, там чуть не создали первую атомную бомбу).

Можно вспомнить, что колоссальный рост экономики США в «золотой век» Клинтона в середине 90-х годов (даже бюджет США тогда был бездефицитным) связан с захватом рынков, которые контролировал СССР. Только в авиационной сфере это было 30% мировых рынков! А сколько таких рынков было еще? Их адепты, для которых они были интересны и существенны, были проигравшими, их исследования никто не финансировал и никто ими не интересовался. В результате колоссальный пласт информации просто исчез из исторических исследований.

Именно с такой ситуацией я столкнулся, когда работал в Министерстве экономики. Тогда я задавался вопросом о создании внутренних резервов развития и много раз обращался к разным исследовательским структурам. Но все они достаточно жестко отвечали, что им не интересно изучать «покойников», а нужно изучать Запад вообще и США в частности, потому что развитие – за ними. А опыт «умерших» цивилизаций никому не интересен.

Сегодня мы видим, что ситуация довольно сильно изменилась и у Запада есть серьезные проблемы именно в развитии. Хотя несколько ключевых направлений (типа генной инженерии и IT-сферы с «искусственным интеллектом») у него пока остались. Но уже в сфере массового потребления есть серьезные проблемы, а с индустрией в широком смысле, скажем, в США вообще беда. И вопрос только в одном: начатая перестройка общественного сознания, целью которой является снижение потребления, достигнет успеха еще до краха экономики Запада с разрушением мирового долларового воспроизводственного контура или нет.

Ответ на этот вопрос будет дан в конце книги, но сама по себе его постановка говорит о том, что идея всеобъемлющего прогресса подошла к своему естественному концу. Концепция «30-минутных» городов, с ограничениями в передвижении и потреблении уже закрывает идею прогресса, да и логика массового потребления в ущерб саморазвитию давно поставила эту идею под сомнение. Беда в том, что в методологии экономической науки она по-прежнему является довлеющей и это создает определенные проблемы. В частности, есть серьезные подозрения, что современная «либеральная» экономическая наука не сможет найти адекватное описание текущих проблем и тем более сформулировать, как и куда нужно двигаться для того, чтобы начать посткризисное восстановление.

А без восстановления уже никуда не деться, поскольку вся мировая экономика на сегодня представляет собой единый воспроизводственный контур и его разрушение неминуемо вызовет определенную технологическую деградацию. И вопрос, собственно, в ее масштабе – что, как и где можно будет сохранить. Я, в рамках имеющегося у меня ресурса (Фонда экономических исследований Михаила Хазина и Агентства стратегического прогнозирования «Ковчег») пытаюсь ответить на эти вопросы, но наши возможности, безусловно, очень ограничены.

При этом, как будет видно, хотя мы и используем инструменты политэкономии, все-таки во многом апеллируем к логике Адама Смита (и Розы Люксембург), а не к логике Маркса, ровно для того, чтобы избежать доминирования идеи прогресса. Но в процессе дальнейшего описания развития мировой экономики нам к этому вопросу все равно придется не раз возвращаться.

Глава 7

Риски. Адам Смит и остановка разделения труда

Как уже было упомянуто в главе 4, углубление разделения труда не только повышает производительность производства (что было отмечено и объяснено многими классиками), но и увеличивает риски конкретного производителя. Совсем просто это можно объяснить тем, что он встраивается во все более и более сложную технологическую цепочку, в которой ситуация ему неизвестна ни в начале, ни в конце. А получение такой информации требует подчас довольно серьезных затрат. Но, поскольку я пытаюсь посмотреть на ситуацию более глубоко, необходимо эти рассуждения конкретизировать.

Итак, вернемся к нашему мастеру, который живет в деревне и делает колеса для телег. Теоретически, как и было уже сказано, ему вполне хватает на жизнь кооперации с двумя соседними мастерами. Однако он понимает, что у него возникли и новые проблемы по сравнению с теми, которые были, когда он за пределы своей деревни не выходил. В частности, у него есть четыре гарантированных клиента в год, они живут в его же деревне, и он имеет о них полную информацию. Проблема в том, что клиенты эти хотят телеги, а мастер наш делает теперь только колеса… Да, они лучше, чем те, которые он ставил на те телеги, которые делал целиком сам, и обходятся они ему с точки зрения затрат труда дешевле. Но что делать, если что-то случится с его партнерами или же если они откажутся брать его колеса?

А если они попытаются самостоятельно выйти на клиентов нашего мастера? Представьте, что тот, кто делает кузова, неожиданно прикатит тому соседу нашего мастера, которому полагается получить готовую продукцию первому, уже готовую телегу? С неизвестно откуда взявшимися колесами. Теоретически платить этот сосед должен нашему мастеру (как его коллегам платят их соседи), но вдруг ему предложат за уже готовую телегу заплатить меньше? С учетом того аванса, что он уже отдал ранее бывшему тележному, а ныне колесному мастеру из своей деревни?

Кроме того, мы уже понимаем, что в соседнем городке цех, который делал телеги, стал мануфактурой и она постоянно наращивает и объемы производства, и качество. И свою продукцию (не обязательно готовые телеги, может быть, и их составные части) мануфактура просто обязана предлагать куда-то за пределами города… И рано или поздно они предложат деревенскому мастеру, делающему кузова для телег, свои колеса, которые дешевле, чем те, что делает наш мастер, живущий в соседней деревне…

А есть еще и торговые технологии. Город может делать совсем дешевые и низкокачественные колеса, но выгоднее станет покупать новые, а не чинить старые. Как в 1990–2000-е годы было с автомобилями. И тогда у каждого крестьянина просто будет запас колес, а собственный колесный мастер станет явно лишним.

Собственно, следующим этапом станет предложение крестьянам покупать городские телеги… Некоторые проблемы будут только при определении цены, поскольку исторически она была выражена не в деньгах, а в натуре. Но, как показывает опыт, на практике эти проблемы быстро разрешаются; кстати, в этом месте микроэкономика вполне адекватна и эффективна. И более сильная экономическая система навязывает свои ценовые пропорции более слабой. Более старшие читатели хорошо помнят проблемы конфликта города и деревни, связанные с тем, что деревенские жители считали, что горожане всегда завышают цены на свою продукцию и занижают на продукцию сельскую.

А теперь давайте посмотрим, есть ли какие-нибудь варианты спасения для тех, кто в крупную систему (например, городскую систему разделения труда) не входит? Вариантов по большому счету два. Первый – диверсификация поставщиков, второй – диверсификация продаж. Отметим, что и тот и другой ставят под угрозу уже постоянных партнеров нашего мастера, поскольку и в первом варианте, и во втором они могут не получить колеса для своей продукции. Но откуда наш мастер может взять кузов и передок для своих колес? Тут есть несколько вариантов.

Например, ездят по деревням некие люди, скупают детали телег и берут заказы на готовые телеги. То есть фактически мы имеем схему распределенной мануфактуры. Уже этот вариант практически полностью разрушает наш местный, локальный воспроизводственный контур, состоящий из трех деревень, поскольку такого представителя разделенной мануфактуры не интересует ежедневная поставка продуктов.

Он готов платить деньгами и берет за телеги деньги. Может быть, он и готов взять часть платы живыми поросятами или цыплятами, но не в рамках какого-то фиксированного в веках количества, а в соответствии с некими ценами, которые устанавливаются где-то за пределами нашей деревенской экономической системы. И нет никакой уверенности, что выиграют от этого деревенские мастера или деревенские жители, нуждающиеся в телегах. Но изменить они ничего не могут, поскольку мастер не может долго жить в условиях рисков, которые он не может просчитать (а вдруг его партнер в соседней деревне согласится на уговоры упомянутых заезжих предпринимателей?).

В сложной ситуации оказывается и феодал, поскольку процесс ценообразования в этой ситуации происходит вне его контроля и он не может точно сказать, сколько же получил его мастер в реальности. В такой ситуации есть опасность, что он занизит полученный доход и, следовательно, недоплатит десятину. А если вдруг, наоборот, дела у него пойдут очень хорошо, то он может попытаться через третьи руки купить хозяйство нашего феодала.

У него, конечно, есть еще один вариант – самому выйти на рынок. Поехать в ближайший город и посмотреть, нет ли там кузовов подешевле, чем ему предлагают партнеры. Сколько там стоят колеса, может быть, выгоднее не поставлять их партнерам, а привозить весной и осенью на ярмарки? У партнеров, конечно, начнутся проблемы – так ведь они должны их решать сами (отметим, что таким образом разрушается и традиционное общество с его системой ценностей). Кстати, при этом возникают такие же проблемы с ценами, как и в предыдущем случае: они определяются вне рамок, которые могут контролировать и наш мастер, и его феодал.

Есть у нашего мастера и другие проблемы. Предположим, делает он всю зиму колеса и затем, в начале весны, едет на ярмарку. И вдруг обнаруживает, что кто-то привозит туда новые колеса, или похожие, но сильно дешевле, или даже подороже, но существенно лучше, чем были на ярмарке предыдущей. И в результате наш мастер обнаруживает, что либо он не может вернуть кредит (например, своему феодалу), или же что у него нет больше запасов, на которые он может жить и работать дальше. В результате он со своей семьей вынужден пополнить ряды дешевой рабочей силы, которая должна работать здесь и сейчас, чтобы заработать себе и своей семье на еду уже сегодня.

Есть у него и еще один вариант. Например, он может вообще перестать делать колеса, а стать уникальным мастером, скажем, по производству спиц для колес. При этом, конечно, он может и сильно проиграть, например, если обнаружит, что в какой-то момент в городе стали продавать колеса, сделанные из металла. Тут у нашего мастера шансов вообще нет, поскольку металла соответствующего качества в деревне быть не может, это требует уже серьезных металлургических заводов. Кстати, есть пример: в СССР до войны были проблемы с велосипедами, поскольку у нас не умели массово производить металл высокого качества, из которого нужно делать отдельные их детали (например, «звездочки», которые крутят цепь).

Но вернемся к нашему мастеру. У него есть еще один вариант: например, он может продавать свои спицы как балясины для лестниц. Или двинуться по направлению к постмодерну и начать украшать свою продукцию узорами, резными или нарисованными. Тут, впрочем, свои проблемы, поскольку в этом случае ему нужно будет следить не только за развитием технологий, но и за модой. А ведь, как только у него появятся новые контрагенты, перед ним еще встанет вопрос о том, как разобраться с их финансовым положением!

Эта проблема, кстати, не только Средних веков. Напомню, что сегодня она решается либо за большие деньги путем покупки материалов у спецслужб, либо через рейтинговые агентства. Но жизнь довольно быстро показала, что верить нельзя ни тем ни другим. В последний раз это ярко проявилось в кризис 2008 года, когда всем стало ясно, что рейтинговые агентства скорее берут деньги у тех, кому они ставят позитивные рейтинги, чем говорят правду тем, кто у них эту информацию покупает.

Вопрос: а почему, собственно, нас так волнуют эти риски? Ведь общая-то производительность труда в системе растет! Значит, не исключено, что она вполне компенсирует общие риски системы! Ведь что там говорил Серра? Чем больше профессий (глубже уровень разделения труда), тем богаче город! И на этот вопрос ответ, в общем, довольно простой.

Дело в том, что по мере углубления разделения труда количество профессий и уникальных операций в технологической цепочке растет много быстрее, чем производительность. Можно ли это более или менее просто показать и объяснить? Отмечу, что это принципиально важное место, одно из самых главных во всей нашей теории. Если бы риски в процессе углубления разделения труда росли медленнее, чем производительность, то, возможно, была бы ситуация вечного прогресса, при котором никаких кризисов не было бы и в помине. Точнее, они бы были, но не регулярные, а связанные с уникальными факторами. А это не так, что мы и наблюдаем на практике. Поэтому давайте обсудим эту ситуацию подробнее.

Итак, пусть у нас есть мастер, который делает деревянные колеса, причем его производительность – 10 колес в месяц. Затем он находит новых мастеров, первый из которых готовит деревянные заготовки, второй – спицы для колес, кузнеца, который делает различные металлические детали, и, наконец, сам он собирает из всего это колеса. То есть становится координатором некоторой экономической группы. Теоретически их совместная производительность должна вырасти. Однако в реальности все куда сложнее.

Рынок-то у нас ограничен, о чем мы уже говорили. То есть координатор наших мастеров находится в ситуации, в которой он должен либо найти новые рынки для своей продукции (производительность-то выросла!), чтобы их кормить, либо же должен исходить из того, что он возьмет себе те рынки, которые были у этих мастеров, как это мы и описали на примере изготовителей телег. Но тогда его собственный выигрыш состоит в том, что он мастерам платит меньше, чем они получали раньше. Правда, и работают они меньше, поскольку выше производительность. То есть у них появляется больше свободы на фоне падения уровня жизни. И тут уж что кому понравится…

Отметим и разницу с примером из главы 4: там было разделение труда на параллельные операции, а у нас во многом вертикальное разделение, когда продукт одного работника является полуфабрикатом для следующего. В полном соответствии с примером Адама Смита для булавочной фабрики.