Адвокат из будущего. Тот, кто заплатил

— Знаю.

— Вы очень спокойно это выслушиваете для человека, которому есть что скрывать.

Андрей взглянул на него быстро, но Николай уже отвернулся, подзывая извозчика, и лицо его снова стало обычным — лицом внимательного помощника, который просто исполняет свою работу.

В контору вернулись к вечеру. Громов выслушал пересказ разговора молча, не перебивая, и только в конце спросил:

— Значит, горничная и закрытая дверь.

— Да.

— Это плохо. Присяжные из простых сословий такие детали понимают быстрее, чем экспертизу о концентрации яда. Закрытая дверь — образ, который легко представить, легко пересказать соседу.

— Я знаю.

— Что собираетесь делать?

— Спросить у Нечаевой напрямую про этот день. Может быть, у закрытой двери есть простое объяснение, которое она просто не сочла нужным упомянуть.

— А если объяснение неудобное?

— Тогда буду знать заранее, а не на суде из уст обвинителя.

Громов не отводил от него взгляда дольше обычного.

— Вы всё увереннее говорите как человек, который собирается вести дело, а не просто присутствовать при нём.

— Кто-то должен.

— Осторожнее с этим тоном, Сергей Николаевич. Он вам идёт, но легко переходит в тон человека, уверенного больше, чем позволяют факты.

Андрей кивнул, признавая правоту, и отложил папку Оболенцева на край стола — рядом с той, что осталась от разговора с Нечаевой в первый день, будто две истории уже начали срастаться в одну.

Глава 5. Записи врача

Доктор Величко принял их в собственном кабинете на Знаменской — тесном, заставленном шкафами с инструментами, пропахшем карболкой сильнее, чем это бывает даже в больничных палатах.

— Насколько я понимаю, вы по делу Анны Дмитриевны, — сказал он сразу, не дожидаясь представления. — Она предупредила запиской, что вы придёте.

— Сергей Николаевич Корсаков. Мой помощник, Николай Сомов.

Величко оказался человеком лет шестидесяти, сухим, с усталыми глазами и той особой аккуратностью в движениях, которая появляется у врачей после десятилетий работы с чужими телами. Он усадил гостей, сам остался стоять у шкафа, будто в любой момент мог понадобиться его содержимое.

— Что вас интересует?

— Всё, что вы записывали о болезни Петра Ильича. С самого начала.

Величко достал толстую тетрадь в кожаном переплёте, полистал.

— Я наблюдал Петра Ильича около полутора лет. Первые жалобы — усталость, снижение аппетита, тяжесть под рёбрами справа. Обычная картина для многих болезней, я не сразу поставил точный диагноз.

— Когда поставили?

— Через три месяца после первого визита, после повторных осмотров и анализов. Заболевание печени, прогрессирующее, с плохим прогнозом. К тому времени процесс зашёл достаточно далеко, чтобы говорить о нём как о неизлечимом.

— Вы сказали ему правду сразу?

Величко посмотрел на Андрея внимательно.

— Не сразу. Сначала полгода щадил — говорил осторожно, оставлял место для надежды, хотя сам её не питал. Ближе к осени, когда стало ясно, что времени остаётся немного, сказал прямо. Пётр Ильич был человеком, который предпочитал знать правду, чтобы успеть распорядиться делами.

— Как он принял это известие?

— Спокойнее, чем я ожидал. Спросил только, сколько примерно осталось, и попросил не говорить жене раньше, чем сам решится.

— Когда он ей сказал?

— Через месяц, кажется. Точнее спросите у неё. Я присутствовал только при первом разговоре о диагнозе с ним самим.

Андрей отметил это в памяти — ещё один месяц, в течение которого Нечаева могла не знать или знать больше, чем показывала.

— Как протекала болезнь дальше?

— Обычно для такого диагноза. Ухудшение постепенное, с периодами относительного облегчения и обострениями. Последние два месяца жизни — почти постоянная слабость, боли, которые снимались только опием в возрастающих дозах.

— Кто назначал опий?

— Я, разумеется. Выписывал рецепты, следил за дозировкой.

— Дома было достаточное количество, чтобы...

Андрей не договорил, но Величко понял вопрос.

— Чтобы причинить вред нарочно? Опий в тех дозах, что я назначал, скорее убил бы медленно и с мучениями, чем быстро и незаметно. Не тот препарат, если целью было отравление.

— А мышьяк вы ему назначали когда-либо?

— Никогда. Мышьяковистые препараты применяются в дерматологии, изредка в других случаях, но у Петра Ильича показаний к этому не было ни разу за всё время наблюдения.

— Значит, флакон, найденный в кабинете, не имеет отношения к вашему лечению.

— Не имеет. Я узнал о находке от следствия, как и вы, вероятно, узнали от Оболенцева.

— У вас сохранились записи о точных дозах опия за последние недели? — спросил Андрей.

— Разумеется. — Величко перелистнул тетрадь дальше, к последним страницам. — Записываю каждое назначение, дату, количество. Иначе нельзя — препарат сильный, ошибка в дозировке убивает не хуже яда.

— Можно взглянуть?

Врач развернул тетрадь так, чтобы Андрей видел строки. Аккуратный, убористый почерк, даты через два-три дня, количество капель, растущее к концу списка.

— Последняя запись — за два дня до смерти. Доза увеличена ещё раз, по его собственной просьбе — боли усилились настолько, что прежнее количество не помогало.

— Кто присутствовал, когда вы делали последнее назначение?

— Анна Дмитриевна. Она обычно оставалась в комнате, когда я осматривал мужа, — не мешала, но и не выходила. Он сам, кажется, хотел, чтобы она слышала всё, что говорит врач, без пересказа через третьи руки.

— Она когда-нибудь сама давала ему лекарство, без вашего присутствия?

— Разумеется, между визитами кто-то должен был отмерять капли по расписанию. Обычно это делала она или экономка, я оставлял письменную инструкцию.

— Инструкция сохранилась?

— У меня — копия, оригинал оставался в доме. Могу приложить копию к тем бумагам, что дам вам сегодня.

— Буду благодарен.

Величко сделал пометку в блокноте — не забыть подготовить копию — и вернулся к прежней теме.

Николай, записывавший разговор, поднял голову.

— Доктор, вы делали вскрытие?

— Первое, сразу после смерти, — нет, не было необходимости при очевидном диагнозе и постепенном течении болезни. Повторное, три недели назад, по распоряжению следствия проводил уже другой врач, назначенный со стороны, для объективности. Я присутствовал как консультант, знакомый с историей болезни, но заключение подписывал не я.

— Что показало повторное вскрытие?

— Следы мышьяка в тканях, хотя и в концентрации, не позволяющей однозначно утверждать, было ли это единственной причиной смерти или сопутствующим обстоятельством при уже смертельной болезни. Формулировка эксперта была осторожной, я бы сказал — намеренно осторожной.

— Что это значит?

Величко на секунду замялся, будто взвешивал, стоит ли говорить дальше.

— Это значит, что при желании заключение можно прочитать в любую сторону. Как подтверждение отравления, ускорившего смерть. Или как случайное присутствие вещества, не оказавшее решающего влияния на уже неизбежный исход.

— Вы сами какого мнения?

— Я врач, а не судья. Могу сказать одно: Пётр Ильич умер бы в течение ближайших месяцев в любом случае, с мышьяком или без него. Если яд и был, он скорее приблизил конец на недели, чем стал единственной причиной.

Андрей записал это дословно, попросив Николая пометить особо.

— Доктор, ещё вопрос. В последние недели жизни, когда вы приходили, замечали ли вы что-то необычное в доме? В поведении Анны Дмитриевны, в атмосфере?

Величко задумался дольше обычного.

— Она была измучена, как бывают измучены люди, ухаживающие за неизлечимо больным месяцами. Не скрывала этого. Один раз, помню, вышла из комнаты мужа с таким лицом, что я предложил ей самой прилечь и отдохнуть, а не провожать меня до дверей.

— Когда это было?

— Недели за три до смерти, может быть, чуть раньше. Не могу назвать точный день, простите.

— Она когда-нибудь спрашивала вас о дозировках лекарств? О том, сколько нужно, чтобы...

— Нет, — твёрдо сказал Величко, не дожидаясь конца вопроса. — Никогда. И, Сергей Николаевич, позвольте сказать прямо: я тридцать лет наблюдаю за тем, как ведут себя люди рядом с умирающими близкими. Есть характерное поведение у тех, кто ждёт смерти с облегчением, и есть у тех, кто её боится, даже понимая неизбежность. Анна Дмитриевна принадлежала ко вторым.

— Это профессиональное наблюдение или личное впечатление?

— И то, и другое. Врач без личных впечатлений в таких вопросах — плохой свидетель для суда, но и плохой врач для живых людей.

Андрей кивнул, ценя откровенность.

— Вы готовы подтвердить это на суде, если понадобится?

— Диагноз, лечение, отсутствие назначений мышьяка — да, без колебаний, это факты. Впечатление о её горе — тоже готов сказать, но предупреждаю: прокурор представит это как актёрство скорбящей вдовы, и опровергнуть такое представление труднее, чем факт из истории болезни.

— Понимаю.

— Хорошо, что понимаете. Многие защитники этого не понимают до самого суда.

— Доктор, последнее про сами похороны. Кто настаивал на быстром погребении, если настаивал вообще? Иногда это тоже читают как знак.

Величко посмотрел на него с лёгким удивлением — вопрос явно был неожиданным.

— Никто не настаивал на быстроте. Похороны прошли на третий день, как обычно у православных, ни раньше, ни позже. Если ищете в этом знак, не найдёте — время самое рядовое.

— Приходится проверять и рядовые вещи, доктор. Иногда именно они оказываются единственным, что действительно рядовое во всём деле.

— Разумный подход, — сказал Величко и, кажется, впервые за разговор посмотрел на Андрея не как на постороннего, а как на человека, чью работу стоит уважать.

Николай закрыл тетрадь с записями.

— Ещё один вопрос, доктор, — сказал Андрей. — Приходил ли кто-нибудь ещё консультироваться о состоянии Петра Ильича, кроме вас? Другие врачи, аптекари, кто-то, интересовавшийся именно медицинской стороной?

Величко покачал головой, потом остановился.

— Был один случай. За месяц или два до смерти ко мне обращался человек, представившийся служащим страховой конторы, спрашивал о состоянии здоровья Петра Ильича — обычная практика при больших полисах, я решил тогда. Ответил в общих чертах, без деталей, как полагается.

— Помните имя?

— Нет, простите. Обычный разговор, я не придал ему значения тогда.

— От какой страховой конторы?

— Не назвал прямо, кажется, упомянул, что представляет интересы кредиторов покойного через одну из торговых контор. Точнее не вспомню.

Андрей переглянулся с Николаем. «Рейнгольд и сыновья» вели расчётное посредничество и, среди прочего, страхование — упоминание могло быть тем же самым следом или новым, отдельным.

— Спасибо, доктор. Если вспомните ещё что-то, пришлите записку в контору Громова.

— Непременно. — Величко проводил их до двери, у порога добавил тише: — Сергей Николаевич, одна вещь без протокола. Я знал Анну Дмитриевну и Петра Ильича шесть лет, задолго до болезни. Не могу представить её способной на убийство. Но шесть лет наблюдений не делают меня уверенным свидетелем — только человеком с мнением. Различайте эти вещи, работая с делом.

— Уже различаю, — сказал Андрей. — Спасибо за откровенность.

На улице Николай спросил:

— Что думаете про страхового служащего?

— Думаю, что список людей, интересовавшихся здоровьем и деньгами Нечаева при его жизни, длиннее, чем показывает первое чтение дела. И что почти никто из тех, кого мы находим, не называет своего полного имени охотно.

— Мезенцев тоже не называл?

— Мезенцева мы ещё не нашли.

Они пошли пешком вдоль Знаменской, не сразу подзывая извозчика, — вечер выдался сухим, редким для этого месяца, и оба, кажется, были рады отсрочке.

— Сергей Николаевич, можно личный вопрос?

— Можно.

— Вы верите доктору, что она боялась смерти мужа, а не ждала её?

Андрей подумал, прежде чем ответить.

— Верю, что доктор искренне так думает. Не уверен, что искренность наблюдения делает наблюдение точным. Люди хорошо горюют и хорошо лгут одним и тем же лицом — иногда одновременно.

— Это вы по прежнему опыту знаете?

Вопрос прозвучал невинно, но Андрей уловил в нём что-то большее — не первый раз за последние дни Николай задавал вопросы, которые звучали как вопросы о деле, а метили в другое.

— По опыту защитника, — ответил он ровно. — Видел достаточно вдов, чтобы не строить теорию на одном докторском впечатлении.

Николай кивнул, принимая ответ без спора, но что-то записал в собственном блокноте — не для дела Нечаевой, судя по тому, как быстро он его закрыл, заметив взгляд Андрея.

— Едем в контору, — сказал Андрей. — Нужно поговорить с Громовым насчёт Ковалёва и розыска Мезенцева, пока список неназванных людей вокруг этого дела не стал длиннее списка названных.

Глава 6. Другой человек

Лиза пришла в контору сама, без записки заранее, — редкость последних недель. Николай доложил тихо, почти виновато, за то, что не смог предупредить заранее.

Андрей вышел в приёмную. Она сидела на краю стула, в дорожном, судя по всему, платье, хотя никуда, насколько он знал, не собиралась.

— Что-то случилось?

— Ничего не случилось. Мне нужно было увидеть тебя не на бегу.

Он провёл её в свой кабинет, закрыл дверь. Громов в тот час был на заседании по фабричному делу — комната оставалась свободной.

Лиза села, огляделась внимательно, хотя бывала здесь и раньше — так осматривают комнату, ища перемены.

— Ты изменил расположение бумаг на столе.

— Удобнее так работать.

— Прежний Сергей держал всё в одной стопке и находил нужное по памяти, не глядя. Говорил, порядок для тех, кто не помнит, что где лежит.

Андрей промолчал, не зная, куда именно ведёт это наблюдение.

— Я не для того пришла, чтобы считать твои стопки, — сказала она, заметив его молчание. — Просто в последнее время замечаю такие вещи чаще, чем хотела бы.

— Зачем ты пришла?

Лиза сняла перчатки, аккуратно положила на колени — жест, неожиданно напомнивший Андрею Нечаеву, хотя сходства между женщинами почти не было.

— Мама Рогова была у меня вчера.

— Зачем?

— Благодарила. Тебя, Громова, весь процесс. Принесла пирог, представляешь. Испечённый, ещё тёплый.

— Ты его съела?

— Половину. Остальное отдала соседям — не могла есть пирог от женщины, чей сын всё равно сядет в тюрьму, даже за меньшее.

Андрей сел напротив неё.

— Она понимает, что мы сделали всё возможное.

— Понимает. Это не отменяет пирога от отчаяния. — Лиза посмотрела на него прямо. — Она сказала одну вещь, из-за которой я, собственно, пришла. Спросила, всегда ли ты был таким внимательным к деталям, или это после... болезни.

Андрей почувствовал знакомое напряжение в плечах.

— Что ты ответила?

— Что не знаю. Что раньше ты был внимателен к другому — к людям, к тому, что они хотят услышать. Теперь — к фактам, к датам, к тому, что можно проверить.

— Это плохо?

— Не плохо. Просто другое. — Она помолчала. — Сергей, я много думала после суда над Роговым. О том разговоре у экипажей, когда ты сказал, что многого не помнишь, и попросил не притворяться, будто скоро вспомнишь.

— Помню тот разговор.

— Я старалась держать слово. Не спрашивать больше, чем ты готов сказать. Но теперь у тебя новое дело, снова тёмное, снова с людьми, которые приходят к нашему дому и спрашивают бумаги. Я больше не могу просто ждать в стороне.

— Крамской не приходил после того случая?

— Не приходил. Но появился другой человек, на прошлой неделе, у лавки, где я обычно покупаю нитки. Не подошёл, просто стоял через улицу и смотрел, пока я не ушла.

Андрей выпрямился.

— Опишешь его?

— Обычного роста, в тёмном пальто, лицо не запомнила — далеко было. Может, я себе придумала лишнее, Сергей. После всей этой истории с Крамским я стала подозрительной к каждому прохожему.

— Может быть, — сказал Андрей, хотя внутренне отметил рассказать об этом Ковалёву при первой возможности.

Лиза сжала перчатки в руках.

— Ты снова говоришь со мной так, как говорит защитник с клиентом. Успокаиваешь, ничего не обещая.

— Прости.

— Не извиняйся. Просто скажи прямо: мне нужно бояться?

Андрей выдержал паузу, взвешивая, что можно сказать честно, не пугая и не обманывая одновременно.

— Не знаю наверняка. Знаю, что дело, которым я сейчас занимаюсь, связано с людьми, чьи интересы больше, чем кажется на первый взгляд. Осторожность точно не повредит.

— Как обычно — не «да» и не «нет».

— Как обычно — правда в той мере, в какой я её знаю.

Лиза перевела взгляд на стол, где среди прочих бумаг лежала папка с делом Нечаевой — Андрей не успел убрать её перед разговором.

— Это новое дело?

— Да.

— Убийство?

— Пока подозрение. Женщина, обвиняемая в отравлении мужа.

— Она виновна?

— Не знаю.

— Ты никогда не знаешь, — сказала Лиза без осуждения, скорее с усталым узнаванием. — Раньше ты хотя бы делал вид, что уверен, даже когда сомневался. Громче говорил, увереннее смотрел в глаза.

— Это было притворством.

— Может быть. Но иногда притворство удобнее правды, Сергей. Особенно для тех, кто рядом.

— Ты предпочла бы, чтобы я снова притворялся?

Лиза покачала головой.

— Нет. Просто объясняю, почему замечаю разницу так остро. — Она снова посмотрела на папку. — У неё есть дети?

— Не знаю. Не спрашивал.

— Странно, что не спросил в первую очередь.

Андрей задумался — вопрос действительно не приходил ему в голову ни разу за три дня работы над делом, хотя должен был.

— Спрошу при следующей встрече.

— Спроси. Это важно не для дела, а для того, кто перед тобой сидит.

Лиза долго молчала, глядя на свои руки.

— Я скучаю по тебе, — сказала она наконец. — Не по тому, кем ты стал за этот месяц. По тому, кем ты был раньше — глупее, легкомысленнее, но моим братом целиком, без провалов.

Андрей не нашёл, что ответить сразу. Слова были правдой не про него — про человека, которого он никогда не знал, — но боль в её голосе была настоящей и требовала ответа.

— Я понимаю, что тебе тяжело, — сказал он наконец. — Не могу вернуть то, чего нет. Могу только стараться быть рядом тем, кем получается.

— Это уже не смешно, Сергей. Раньше, когда ты говорил такие вещи, в этом была ирония — ты сам смеялся над собственной серьёзностью. Теперь ты говоришь это прямо, без единой трещины в голосе.

Слово задело — Андрей понял, что она не выбирала его случайно.

— Значит, я стал серьёзнее.

— Ты стал чужим в знакомой форме, — сказала Лиза тихо. — И самое страшное, что мне это... не так неприятно, как должно бы быть. Ты внимательнее слушаешь. Реже раздражаешься по пустякам. Иногда я ловлю себя на мысли, что новый ты — лучше прежнего. И тогда мне становится стыдно за эту мысль, потому что она означает, что я предаю память о брате, которого, получается, уже не вернуть.

Андрей молчал, чувствуя, что любые слова здесь будут либо ложью, либо раной глубже той, что уже есть.

— Лиза, я не могу сказать тебе того, что оправдало бы это чувство или сняло его. Могу только сказать, что мне не всё равно, каково тебе.

— Знаю. — Она поднялась, надела перчатки обратно, медленно, будто оттягивая момент ухода. — Я не жду от тебя решения, Сергей. Просто хотела, чтобы ты знал: я вижу разницу. Каждый день вижу.

— Знаю, что видишь.

— Тогда хотя бы не делай вид, что не замечаешь моего взгляда.

— Не делаю.

Она подошла к двери, остановилась.

— Пирог всё-таки был неплохой. Жаль, что ты не попробовал.

— В следующий раз оставь кусок.

— В следующий раз, — повторила она, и в голосе впервые за разговор прозвучала прежняя лёгкость, — если будет следующий раз с пирогами, а не только с делами про яд и мёртвых мужей.

— Постараюсь заслужить пирог без трупа в основании.

Лиза улыбнулась — коротко, но настояще.

— Уже лучше.

Она ушла. Андрей остался стоять у окна, глядя, как она пересекает двор, аккуратно обходя лужу, оставшуюся после утреннего дождя, — движение, слишком мелкое, чтобы быть значимым, и всё же он отметил его, как отмечал последние недели всё, что касалось её.

Николай заглянул в дверь минуту спустя.

— Всё в порядке, Сергей Николаевич?

— Более или менее.

— Елизавета Николаевна выглядела расстроенной, уходя.

— Она имеет право быть расстроенной.

Николай не стал уточнять дальше, хотя во взгляде читалось, что вопрос остался незаданным не из деликатности, а из выжидания.

— Кстати, — сказал он, — Ковалёв прислал записку. Готов встретиться сегодня вечером, если удобно.

— Удобно. — Андрей отвернулся от окна. — Пусть приходит к семи.

Оставшись один, он снова сел за стол и достал лист с заметками по делу Нечаевой, но несколько минут просто смотрел на него, не читая, думая о человеке в тёмном пальто через улицу от лавки с нитками и о том, как много вещей вокруг него в последнее время оказывались не тем, чем выглядели на первый взгляд.

Вечером, ровно в семь, в контору явился Ковалёв — невысокий, неприметный человек с быстрыми глазами, из тех, кого невозможно описать после встречи ничем, кроме общих слов: среднего роста, неопределённого возраста, в костюме, который не запоминается.

— Александр Петрович просил зайти к вам напрямую, — сказал он, усаживаясь без приглашения на стул у стола. — Значит, дело серьёзное.

— Серьёзное. Мне нужен человек по фамилии Мезенцев. И сведения о конторе «Рейнгольд и сыновья» — кто там служит, с кем имеют дело, как ведут расчёты.

Ковалёв кивнул, не записывая — по опыту Андрей уже знал, что этот человек помнит поручения без бумаги, а бумагу ведёт только для отчётов о расходах.

— Мезенцев — фамилия распространённая. Есть что-то ещё, кроме фамилии?

— Пока нет. Известно, что он получал деньги через «Рейнгольда» и, возможно, связан с делом покойного Нечаева.

— Нечаева, — повторил Ковалёв, чуть прищурившись. — Того, о котором сейчас шепчутся в судебных кругах?

— Того самого.

— Опасное дело выбрали, Сергей Николаевич. Люди вокруг «Рейнгольда» не любят, когда в их расчётах роются посторонние.

— Мне не привыкать к нелюбви заинтересованных сторон.

Ковалёв усмехнулся коротко, без насмешки — скорее с профессиональным уважением.

— Хорошо. Возьмусь. Задаток обычный?

— Через контору, как договорено с Александром Петровичем.

— Разумно. — Ковалёв поднялся. — Дайте неделю на первые сведения. «Рейнгольд» контора не маленькая, но и не настолько большая, чтобы прятать концы навечно.

— И ещё одно, — сказал Андрей, тоже вставая. — Мою сестру, Елизавету Николаевну, кажется, вчера рассматривал незнакомый человек у лавки на Литейном. Присмотрите за домом, если сможете выделить кого-то на пару дней.

Ковалёв посмотрел на него внимательнее.

— Личное или связано с делом?

— Не уверен. Поэтому и прошу присмотреть.

— Сделаю. — Он уже взялся за шляпу, но у двери обернулся. — Сергей Николаевич, можно нескромный вопрос?

— Можно.

— Вы стали осторожнее с людьми за последний месяц. Раньше ходили напролом, теперь считаете на два шага вперёд. Что случилось?

Андрей выдержал его взгляд.

— Обстоятельства научили.