Адвокат из будущего. Тот, кто заплатил

Аркадий Шмелёв

Адвокат из будущего. Тот, кто заплатил

Глава 1. Перчатки

Николай привёл её через минуту.

Анна Дмитриевна Нечаева вошла первой, служанка осталась у двери, всё так же держа сумку обеими руками, будто внутри было стекло. Андрей вспомнил эту сумку по чужому пересказу — финал прошлого дела, женщина в тёмном платье в приёмной. Тогда он видел её только через щель. Теперь она сидела напротив, и щели не было.

Тёмное платье, не траурное — просто тёмное. Перчатки серые, тонкой кожи. Она их не сняла, когда садилась, не сняла и потом, когда взяла у Громова листок с расписанием визитов, чтобы прочитать адрес конторы: держала бумагу двумя пальцами, как чужую вещь, которую вернёт через минуту.

— Александр Петрович сказал, что дело поведёте вы.

— Да. Сергей Николаевич Корсаков.

— Мне называли имя. — Она чуть наклонила голову, разглядывая его так же, как накануне Лавров: сравнивала с кем-то, кого не видела. — Простите, вы моложе, чем я представляла присяжного поверенного.

— Помощник присяжного поверенного, — поправил Андрей. — Пока.

— Пока?

— Формальность. Не относится к делу.

Она кивнула — приняла ответ, хотя явно не поверила ему до конца.

Громов сидел в углу, у окна, с бумагами Крестовского, которые не читал уже второй день, — держал их для вида. Он обещал не мешать и слово держал, но в комнате был.

— Расскажите, что случилось, — сказал Андрей.

— Вам ведь уже рассказали. Полиция была у меня вчера.

— Я хочу услышать от вас, не из протокола.

Нечаева помолчала.

— Мой муж, Пётр Ильич, умер в феврале. Врач написал — от болезни печени, осложнённой чем-то ещё, я не запомнила латинское слово. Похоронили как положено. Через несколько месяцев следствие решило, что смерть подозрительна, и пришло снова. Вчера при повторном осмотре дома нашли яд. В шкафу, в кабинете мужа.

— В его кабинете, не в вашем?

— В его. Но кабинет теперь считается общим домом, а не отдельной комнатой мужчины. Так мне объяснили.

Она произнесла это ровно, без возмущения, как читают чужой протокол.

— Вы знали, что яд там?

— Нет.

— Совсем нет? Не подозревали, не видели пузырёк, не спрашивали у мужа, что это?

— Нет.

Три «нет» подряд, и все — одним тоном, без нажима и без дрожи. Так отвечают либо люди, которым нечего скрывать, либо люди, которые давно решили не позволять себе интонацию.

— Анна Дмитриевна, я должен спросить прямо. Вы отравили мужа?

Она посмотрела на него без удивления, только чуть дольше, чем требовал вопрос.

— Нет.

— Тогда откуда яд в его кабинете?

— Не знаю.

— Это неудобный ответ для защиты.

— Мне жаль, что он вам неудобен. Правдивее у меня нет.

Андрей выдержал паузу, глядя на неё. Она не отвела взгляд и не задержала его нарочно — просто смотрела туда же, куда смотрел он, спокойно, как смотрят в окно на знакомую улицу.

— Расскажите про мужа. Чем болел, сколько.

— Года полтора. Сначала жаловался на усталость, потом на боль справа, под рёбрами. Худел. Доктор Величко наблюдал его последний год, приходил не реже раза в две недели.

— Пётр Ильич знал, что умирает?

— Доктор говорил ему правду. Величко не из тех, кто скрывает.

— А вам?

— Мне тоже говорил правду. Мы оба знали за несколько месяцев.

— Значит, ни для вас, ни для него смерть не была неожиданностью.

— Нет.

— Тогда зачем травить умирающего?

Нечаева впервые ответила не сразу.

— Не знаю. Об этом я думаю с той минуты, как мне сказали про яд.

— И к какому ответу пришли?

— Ни к какому. — Она сложила руки на коленях, всё ещё в перчатках. — Господин Корсаков, я понимаю, как это выглядит. Муж болен, жена рядом, наследство, яд в доме. Складная история. Я не могу предложить взамен другую такую же складную. У меня её нет.

— Значит, вы просите поверить вам без объяснения.

— Я не прошу верить. Прошу защищать.

Громов у окна не поднял головы, но перевернул лист чуть громче, чем требовалось.

Андрей отметил это и продолжил.

— Кто ещё бывал в доме в последний месяц перед смертью?

— Доктор Величко. Прислуга — экономка Дарья Кузьминична, горничная, кучер. Изредка деловые люди мужа, по конторским вопросам. Я не всегда была в комнате при их разговорах.

— Кто-то приходил чаще обычного?

— В последние недели — человек от расчётной конторы, с которой муж вёл дела. Дважды или трижды. Я не запомнила фамилию, муж представлял его коротко.

— «Рейнгольд и сыновья»?

Она посмотрела на него внимательнее.

— Кажется, да. Откуда вы знаете название?

— Пока не знаю, просто уже слышал его в другом деле. Совпадение возможно.

— У вас лицо человека, который не верит в совпадения.

— У меня лицо человека, который проверяет их отдельно от веры.

Она едва заметно опустила уголок рта — не улыбка, скорее признание точности фразы.

— Хорошо сказано для человека, который представляется помощником.

— Александр Петрович учит.

— Плохо учит, — сказал Громов из угла, не поднимая головы. — Слишком хорошо запоминает.

Нечаева взглянула на него, потом снова на Андрея, и что-то в её лице стало чуть мягче — первый раз за разговор.

— Он всегда так вмешивается?

— Только когда я говорю глупости достаточно тихо, чтобы он успел исправить.

— Или достаточно громко, чтобы промолчать было нельзя, — уточнил Громов.

Она снова стала серьёзной.

— Господин Корсаков, я должна сказать сразу: часть бумаг мужа у меня больше нет. Я сожгла их вскоре после похорон. Личную переписку, старые счета — то, что казалось не нужным никому, кроме нас двоих.

Андрей насторожился, но постарался не показать этого голосом.

— Когда именно?

— В марте. За два месяца до того, как следствие вернулось к делу.

— Что было в этих бумагах?

— Личное. К его смерти отношения не имеет.

— Это вы решаете или я?

— Пока решаю я. — Она произнесла это без вызова, просто как факт. — Если понадобится иначе, скажу.

Андрей посмотрел на неё дольше, чем позволял разговор.

— Анна Дмитриевна, я плохой защитник для человека, который держит от меня карты. Хороший ещё хуже.

— Я не прошу быть хорошим защитником в том смысле, который вы имеете в виду. Прошу делать то, что можно сделать честно, зная не всё.

— Это необычная просьба.

— У меня необычное дело.

Служанка у двери переступила с ноги на ногу, и сумка в её руках качнулась. Нечаева обернулась, коротко, и снова повернулась к Андрею.

— Дарья Кузьминична проводит меня везде эти дни. Следствие ходит по дому, соседи ходят взглядами. Мне спокойнее, когда рядом кто-то есть.

— Понимаю.

— Правда понимаете?

Вопрос прозвучал иначе, чем предыдущие, — не проверка вежливости, а что-то ближе к настоящему интересу.

— Отчасти, — сказал Андрей. — У меня тоже последние недели ходят соседи взглядами.

— Из-за дела Рогова?

— Из-за многого.

Она не стала уточнять, хотя явно могла.

— Что от меня требуется теперь?

— Письменное поручение на ведение дела, — сказал Громов, поднимаясь и подходя к столу. — Формально клиентка моя, Анна Дмитриевна, вы уже это слышали. Сергей Николаевич будет вести дело под моей ответственностью, я подпишу вместе с ним каждую существенную бумагу. Это не недоверие к нему. Это порядок в конторе.

— Хорошо.

— И ещё одно условие, — сказал Андрей. — Я не смогу защищать вслепую до конца. Рано или поздно вопрос про сожжённые бумаги встанет снова, и в суде я не смогу ответить «пока не скажу».

— Тогда отвечайте, что ответите к тому дню.

— Это не ответ.

— Это единственный, который у меня есть сегодня.

Андрей взял перо, придвинул чистый лист.

— Хорошо. Начнём с того, что есть. Мне нужны протоколы осмотра дома — оба, первый и повторный. Список всех, кто входил в дом за последний месяц жизни Петра Ильича. И письмо доктору Величко — он должен сам подтвердить диагноз, а не пересказанный вами.

— Величко подтвердит без письма. Он говорил со следствием ещё позавчера.

— Мне нужно, чтобы он сказал это мне, не следствию.

Нечаева кивнула — этой методичности она, кажется, и ждала, и была ей рада.

— Что-нибудь ещё?

— Список прислуги с адресами, если кто-то из них уже не служит у вас. И фамилия человека из «Рейнгольда», если вспомните.

— Постараюсь вспомнить.

— Постарайтесь вспомнить точно, не постараться.

Она посмотрела на него прямо.

— Хорошо. Точно.

Андрей подвинул к ней лист поручения. Она взяла перо левой рукой, не снимая перчатки, и Андрей на секунду задержал взгляд — не на подписи, а на том, как аккуратно она обвела углы букв. Почерк был единственной вещью в этой комнате, которую она, судя по всему, контролировала полностью.

Подписала.

Отдала перо.

— Господин Корсаков, у меня будет один вопрос — не про дело, простите.

— Слушаю.

— Вы верите, что я его убила?

Андрей ответил не сразу, взвешивая, что скажет.

— Я не решил.

— Честно.

— Да. Но нерешённость лучше готового приговора. Я работаю с ней, не против неё.

Нечаева поднялась, поправила складку платья.

— Тогда мы понимаем друг друга ровно настолько, насколько это сейчас возможно.

— Пока достаточно.

Она направилась к двери. У порога остановилась, не оборачиваясь.

— Ещё одно. Про яд в шкафу. Полиция говорит, что пузырёк лежал не в глубине, а почти на виду, за книгами. Если бы я хотела спрятать, спрятала бы лучше. Если бы хотела, чтобы нашли, положила бы ещё виднее.

— Странное место, — согласился Андрей.

— Я спрашивала следователя, зачем прятать плохо. Он ответил, что это не его забота, а моя. Пусть, сказал он, защита думает за меня.

— Оболенцев так и сказал?

— Не назвался Оболенцевым. Молодой, худой, с усами. Держался вежливо, но смотрел так, как смотрят на дело, где приговор уже написан и ждёт только подписи.

— Это не Оболенцев, — сказал Андрей. — Оболенцев смотрит иначе.

— Утешительно знать, что бывает хуже.

— Бывает по-разному. Не всегда хуже.

Она едва заметно наклонила голову — не согласие, скорее пометка, что услышала.

— Да, — сказала она и вышла.

Служанка последовала за ней, всё так же держа сумку обеими руками.

Дверь закрылась.

Андрей остался стоять у стола с подписанным поручением в руках.

Громов подошёл, взял лист, прочитал подпись.

— Ну?

— Она не защищается, — сказал Андрей. — Не спорит, не убеждает, не плачет. Отвечает то, что считает нужным, и молчит там, где решила молчать.

— Это подозрительно или это характер?

— Не знаю. Пока не могу отличить одно от другого.

— Хороший ответ для первого дня.

— Она скрывает что-то в тех бумагах. Не убийство — что-то другое. Слишком спокойно объясняла, почему сожгла именно их, и слишком твёрдо отказалась говорить, что там было.

— Может быть, личное. Люди сжигают письма любовников и от менее серьёзных поводов.

— Может быть. — Андрей положил поручение на стол. — Но она не похожа на женщину, которая боится, что найдут любовную переписку. Она похожа на женщину, которая боится, что найдут что-то, за что отвечать будет не она.

Громов взглянул на него внимательно.

— Вы решили, что беретесь.

— Уже взялся. — Андрей кивнул на подпись. — Вопрос не в этом.

— А в чём?

— В том, что она не просит меня доказать её невиновность. Просит защитить, зная, что я не уверен. Это не то же самое.

— Совсем не то же самое, — согласился Громов. — Добро пожаловать во второе дело.

За окном темнело. Николай принёс лампу, не спрашивая, поставил на край стола и вышел, не сказав ни слова — он умел чувствовать, когда разговор ещё не закончен, даже если в комнате никто не говорил.

Андрей смотрел на подпись Нечаевой и думал о пузырьке, который лежал не в глубине шкафа и не на самом виду, а ровно посередине — как будто кто-то тщательно выбирал место, чтобы его нашли не сразу, но и не искали слишком долго.

Дело начиналось не с обвинения.

Оно начиналось с вопроса, который сама подзащитная задавать не собиралась: кому было нужно, чтобы яд нашли именно тогда, когда его нашли.

Глава 2. Условия

Утром Громов положил перед ним три листа, исписанные убористым почерком.

— Что это?

— Правила. Раз уж вы взялись за дело Нечаевой, будете вести его так, как веду я, а не так, как вели бы у себя, где бы это ни было.

Андрей не ответил на последнюю фразу. Громов иногда бросал такие обороты — «где бы это ни было», «в вашей прежней практике» — и смотрел, не дрогнет ли лицо. Лицо давно научилось не дрожать.

— Читайте вслух, — сказал Громов. — Мне нравится слушать собственные правила от чужого голоса. Проверяю, не звучат ли глупо.

Андрей взял верхний лист.

— Первое. Ничего не подписывать без вашей подписи рядом, пока дело жалобы Молчанова не закрыто.

— Верно.

— Второе. Ничего не обещать клиентке — ни исходов, ни сроков, ни того, что я лично в неё верю.

— Особенно последнее.

— Почему особенно?

— Потому что вы вчера едва не сказали ей, что не решили, виновна она или нет, с таким лицом, будто это утешение. — Громов сел напротив. — Для клиента это не утешение. Это откровенность, которую он не просил.

— Она сама спросила прямо.

— Прямой вопрос не отменяет того, что ответ бьёт. Отвечать нужно честно, но не обязательно немедленно и не обязательно всем весом сразу.

Андрей отложил лист.

— Вы сейчас учите меня быть менее честным.

— Я учу вас быть точным в дозировке. Это не одно и то же.

— Разница тонкая.

— Разница ровно в том, доживёт ли клиент до суда, не разувериваясь в защитнике на второй неделе.

За стеной хлопнула входная дверь — контора просыпалась. Кто-то из младших писцов уже скрипел пером в соседней комнате, кто-то жаловался на дождь, испортивший рукав сюртука.

Андрей слушал эти звуки третий месяц и до сих пор не мог решить, стали они привычными или он просто перестал их замечать так же остро, как в первую неделю. Разница была важна лично для него, хотя объяснить её никому здесь он не мог: привычка означала, что чужая контора становится своей, а невнимание — что он просто устал бояться.

Николай Сомов вошёл без стука — в их комнате это давно перестало быть нарушением — и положил на стол пачку писем.

— Утренняя почта. И это. — Он протянул отдельный конверт, плотный, с печатью Совета присяжных поверенных.

Громов взял, вскрыл, прочитал быстро.

— Совет назначил предварительное заседание по жалобе Молчанова через две недели. Не решение — только слушание, на котором изложат позиции.

— Уже быстро.

— Молчанов торопит. У него, видимо, свои причины спешить.

— Какие?

— Спросите у него сами, если получится разговор без свидетелей. Я бы на его месте не спешил — чем дольше тянется дело, тем больше шансов, что о нём забудут. А он хочет решения.

Андрей взял письмо, перечитал сухую формулировку: явиться, дать объяснения, представить документы о расходовании суммы.

— Что если меня отстранят?

— Тогда Нечаеву поведу я один, а вы будете полезны как человек, который приносит бумаги и подаёт советы, за которые я не отвечаю публично.

— Утешительно.

— Я не обещал утешать. Обещал говорить точно.

Николай, раскладывая письма по стопкам, сказал негромко, не поднимая головы:

— Молчанов вчера был у нотариуса на Гороховой. Тот же, у которого вы получали пакет Лаврова.

Андрей поднял взгляд.

— Откуда знаешь?

— Служит там знакомый писец. Обмолвился, когда я заходил по своим делам.

— Каким своим делам?

— Личным, Сергей Николаевич. — Николай улыбнулся уголком рта, коротко, без продолжения, и снова взялся за письма.

Громов перевёл взгляд на него, потом на Андрея.

— У вашего помощника завёлся собственный круг осведомителей.

— У меня их два года не было, а тут за месяц завёлся.

— Значит, вы стали интереснее. Не всегда комплимент.

Николай не стал спорить, только пожал плечами и вышел с письмами в приёмную.

Громов вернулся к правилам.

— Третье. О деле Нечаевой вы не разговариваете ни с кем за пределами конторы без моего ведома. Ни с Оболенцевым напрямую, ни с прессой, ни, разумеется, с Ковалёвым, если решите его нанять для розыска.

— Уже решил.

— Уже успели?

— Ещё нет, но решу сегодня. Мне нужен человек, который узнает про «Рейнгольд и сыновья» и про их служащего, приходившего к Нечаевым.

— Тогда нанимайте через меня. Счёт на контору, не на вас лично, — сколько бы у вас ни осталось от гонорара Рогова.

— Осталось немного.

— Именно поэтому.

Андрей кивнул, отметив про себя, что за месяц перестал спорить с этим доводом сразу, — привык.

— Четвёртое.

— Четвёртое самое простое, — сказал Громов. — Если Совет спросит, о чём вы говорите с клиентами до заседания, ответ один: обстоятельства уточняются, выводов пока нет. Никогда — «я уверен», никогда — «она невиновна». Это не адвокатская формула для суда. Это правило для собственной головы, чтобы не начать врать себе раньше, чем присяжным.

— Вы это по опыту знаете?

— По чужому. У меня был помощник, который однажды убедил себя в невиновности клиента настолько, что перестал слышать неудобные факты. Дело он проиграл некрасиво.

— Что с ним стало?

— Ушёл в нотариусы. Спокойнее.

— Утешительная история для первого дня второго дела.

— Я рассказываю её на второй неделе каждого крупного дела. У вас просто плотный график.

— И отдельно про само заседание, — сказал Громов. — Оно будет коротким: заслушают ваше объяснение, зададут вопросы, назначат срок решения. Само решение — позже, отдельным присутствием. На заседании не спорьте с формулировками жалобы. Молчанов написал её невнимательно, там есть слабые места, но ловить его на них рано. Пусть сначала прозвучит ваша версия целиком.

— Какая у нас версия?

— Правдивая, слегка причёсанная. Вы получили триста рублей как задаток по устной договорённости о розыске обстоятельств вокруг фабричного дела Крестовского. Договорённость не была оформлена письменно — упущение, за которое вы готовы нести дисциплинарную ответственность. Часть суммы потратили на розыск через Ковалёва, что подтверждается его распиской. Остальное собираетесь вернуть, как только определится, кому.

— Кому — я тоже пока не знаю.

— Именно поэтому в объяснении так и напишем: сумма зарезервирована до выяснения принципала.

— Звучит как отговорка.

— Это отговорка, — согласился Громов. — Хорошая отговорка отличается от плохой тем, что она правдива. Совет умеет отличать одно от другого, хотя не всегда хочет.

Андрей полистал письмо ещё раз.

— А если спросят про саму ночь? Про то, куда я ходил и с кем встречался?

— Отвечайте, что ведёте розыск в интересах клиента и связаны обязательством не разглашать имена, пока не завершите проверку. Это законное основание для молчания. Пользуйтесь им, а не выдумками про провалы в памяти — на официальном присутствии эта версия звучит не убедительнее, чем на суде.

— Я думал, вы её терпите ради удобства.

— Терплю, потому что альтернатива хуже. Но терпеть в разговоре с Николаем — не то же самое, что терпеть перед Советом присяжных поверенных. Там сидят люди, которые полжизни ловят чужую ложь профессионально. Не пробуйте их этой картой.

За окном хлопнула дверь парадной — пришёл кто-то из посетителей приёмной. Голос Николая, спокойный, объясняющий, что господин поверенный примет через четверть часа.

Андрей отложил листы правил.

— Александр Петрович, вчера она сказала одну вещь, которую я не понял до конца. Про пузырёк — что он лежал не в глубине шкафа и не на виду, а посередине. Слишком удобно найденный, но недостаточно, чтобы выглядеть подброшенным очевидно.

— И что вы из этого делаете?

— Пока ничего. Записываю как факт, требующий проверки.

— Уже прогресс. Месяц назад вы бы сразу построили теорию.

— Теория у меня уже есть. Просто я её не проговариваю вслух, пока не проверю хотя бы половину.

Громов взглянул на него с интересом, не насмешливым.

— Какая теория?

— Что яд подбросили не для того, чтобы её отравить памятью о преступлении, а чтобы дать следствию повод перестать искать что-то другое. Обвинить проще, чем разбираться в бумагах покойного.

— Смелое предположение для второго дня.

— Оно объясняет, почему пузырёк нашли не сразу и не случайно. Кто-то рассчитал время.

— Или у следствия просто было плохое первое расследование, и повторный осмотр нашёл то, что упустили в первый раз без всякого умысла.

— Тоже возможно.

— Вот именно поэтому не проговаривайте теорию вслух раньше времени, — сказал Громов. — Она красивая. Красивые версии опаснее уродливых — уродливую легче бросить, когда факты не сходятся.

Николай снова заглянул в дверь.

— Александр Петрович, к вам чиновник из торгового суда, по фабричному делу.

— Иду. — Громов поднялся, забрал листы правил, оставил Андрею только последний. — Пятое правило прочитаете сами. Оно короткое.

Он вышел.

Андрей взял лист.

Пятое правило было написано отдельно от остальных, другим почерком — торопливее.

«Если однажды поймёте, что дело важнее клиентки — остановитесь и вспомните, зачем вообще беретесь за такие дела. Не за истину. За человека, который сидит напротив и просит защиты, а не приговора от вас лично».

Андрей перечитал дважды.

За стеной Громов уже говорил с чиновником — ровным, деловым голосом, без следа того, что написал минуту назад.

Андрей сложил лист и убрал в стол, туда же, где лежал запертый ящик с единственной бумагой о себе самом.

Дверь снова открылась — Николай, с чернильницей и списком дел на день.

— Сергей Николаевич, Ковалёва вызвать сегодня или подождать протоколов?

— Сегодня. Чем раньше начнём искать Мезенцева и «Рейнгольда», тем меньше времени у кого-то будет спрятать концы.

— Хорошо. — Николай записал, потом добавил, не поднимая головы: — Сергей Николаевич, можно вопрос не по делу?

— Можно.

— Вы стали внимательнее с бумагами. Раньше вы иногда путали числа в счетах, теперь нет.

Андрей замер на секунду.

— Последствия удара по-разному сказываются.

— Странные последствия. Обычно после удара путают больше, а не меньше.

— Значит, мне повезло со стороной, по которой ударили.

Николай посмотрел на него — не подозрительно, скорее задумчиво — и ничего не сказал. Записал вопрос про Ковалёва в список, но у двери остановился.

— Сергей Николаевич, ещё одно. Дело трёхлетней давности, купца Гаврилина, — вы его сами вели, до меня ещё было начато. Помните?

— Смутно, — сказал Андрей и тут же понял, что ответ ничего не значит: он не помнил вообще, но «смутно» звучало безопаснее, чем честное «нет».

— Оболенцев спрашивал о нём вчера, между делом, когда заходил по фабричному вопросу. Сказал, что бумаги Гаврилина где-то у нас пересекаются с делом Северцева. Я обещал найти папку.