Адвокат из будущего. Тот, кто заплатил

— Нашёл?

— Нет. В архиве её тоже нет. Странно — три года хранения обязательны, а папки нет.

— Может, забрал сам Гаврилин.

— Может быть. — Николай сказал это ровно, не настаивая, но задержался ещё на секунду, будто ждал, что Андрей сам предложит поискать вместе. Андрей не предложил.

— Найдёшь — покажи мне сразу, до Оболенцева.

— Хорошо.

Николай кивнул и вышел уже окончательно.

Андрей остался один в комнате, глядя на дверь.

Николай третий год работал с прежним Корсаковым в одной комнате. Он не задавал вопросов просто так.

Дело начиналось на два фронта сразу: одно — про женщину, которая не защищается, и второе, тише, про человека, который слишком хорошо помнит, как выглядел Корсаков раньше, чтобы не заметить, что теперь выглядит он иначе.

Глава 3. Дом на Фурштатской

Дом Нечаевых стоял в глубине двора, за невысокой оградой, — не парадный особняк, но добротный, каменный, с медной табличкой у ворот, где значилась прежняя фамилия: «Нечаев П. И.». Табличку ещё не сняли.

Дарья Кузьминична открыла сама, прежде чем Андрей успел постучать вторично.

— Барыня предупредила. Проходите.

Экономка оказалась женщиной лет пятидесяти, крепкой, с прямой спиной и взглядом, который сразу оценивал гостя целиком — от сапог до того, как он держит шляпу. Андрей выдержал этот взгляд спокойно; за месяц он научился не первым отводить глаза.

— Николай Сомов, помощник, — представил он спутника. — Будет записывать.

— Записывайте, — сказала Дарья Кузьминична без выражения и повела их внутрь.

Дом был прибран, но прибран так, как прибирают перед смотром, а не для повседневной жизни: ни лишней вещи на виду, ни следа хозяйского беспорядка. Андрей подумал, что либо Нечаева всегда так жила, либо после смерти мужа и визитов следствия дом привели в порядок нарочно, чтобы ничего не выглядело подозрительным ни на взгляд, ни на ощупь.

— Кабинет Петра Ильича, — сказала экономка, останавливаясь у двери в конце коридора. — Тут всё как было при осмотре, полиция велела не трогать.

Комната оказалась небольшой, с двумя окнами во двор, тяжёлым письменным столом и стеной книжных полок от пола до потолка. Пахло бумагой и слегка — лекарством, тем горьковатым запахом, который остаётся в комнатах, где долго болел человек.

— Здесь нашли пузырёк? — спросил Андрей.

— За книгами, на третьей полке снизу. — Дарья Кузьминична подошла и указала не глядя, не задумываясь ни на секунду. — Я сама эти книги протирала месяц назад, никакого пузырька не было.

— Вы уверены?

— Я протираю пыль в этом доме двадцать лет, сударь. Если бы там что-то стояло не на месте, я бы заметила.

— Кто ещё имел доступ в кабинет после смерти Петра Ильича?

Экономка задумалась, впервые не сразу ответив.

— Барыня. Я. Горничная Фрося, но она убирает только пол и окна, до книг не касается. Доктор Величко заходил дважды — за своими записями, которые оставлял здесь. И полиция, разумеется, дважды: в первый раз коротко, во второй — уже с обыском по-настоящему.

— Дверь запиралась?

— Ключ у барыни и у меня. Больше ни у кого.

— Никогда не терялся, не давали кому-то на время?

Дарья Кузьминична посмотрела на него внимательнее.

— К чему вы клоните?

— К тому, что если ключ был только у двух человек, пузырёк либо принесли эти двое, либо кто-то вошёл без ключа.

— Окно, — сказала она после паузы. — Первый этаж, во двор. Не заперто было ни разу за все эти годы, я проверяла позавчера сама, когда узнала про находку. Щеколда старая, гнётся легко.

Николай, записывавший разговор, поднял голову.

— Кто знал про щеколду?

— Кто угодно, кто хоть раз бывал во дворе и присматривался. Дворник знает, кучер знает, мальчишки, что бегают мимо, могли заметить.

Андрей подошёл к окну, осмотрел щеколду — действительно старую, с люфтом, который позволял открыть створку снаружи, не разбивая стекла.

— Во дворе есть сторож?

— Дворник Фома. Живёт при доме, но по ночам обходит редко — годы уже не те.

— В ночь перед вторым осмотром кто-нибудь замечал чужих во дворе?

— Не спрашивала. Могу спросить у Фомы, если угодно.

— Угодно. И сегодня же.

Экономка кивнула, коротко, деловито — как человек, привыкший исполнять поручения, а не обсуждать их.

Фому нашли во дворе, у поленницы. Старик оказался мельче, чем можно было представить по описанию «дворник», — сутулый, с реденькой бородкой, в тулупе не по сезону.

— Чужих ночью? — переспросил он, отставляя топор. — Так ведь дом — не крепость, барин. Кто ж их всех упомнит.

— Хоть кого-нибудь заметили за последние недели? Особенно ближе к тому дню, когда пришла полиция во второй раз.

Фома почесал бороду, глядя куда-то мимо Андрея.

— Один вечер точно был. Собака у соседей лаяла долго, я вышел глянуть — думал, чужой лезет. Никого не нашёл, только калитка со двора приоткрыта была, хотя я сам её вечером запирал.

— Когда это было?

— Дня за три до полиции, если правильно считаю. Я не по календарю живу, барин, по солнцу да по собаке.

— Собака чья?

— Соседская, у Прохоровых. Она чужих чует, своих — нет.

Николай записал ответ, отметив на полях: «уточнить дату у Прохоровых».

— Ещё что-нибудь необычное замечали в доме за последний месяц?

Фома подумал дольше, чем на предыдущий вопрос.

— Барыня стала выходить редко. Раньше почти каждый день куда-то ехала — то к докторам, то по гостям, пока барин болел. Теперь всё больше дома сидит, только два раза за месяц выезжала, и оба раза ненадолго.

— Куда?

— Не докладывалась мне, барин. Не моё дело.

— Разумно, — сказал Андрей и поблагодарил старика за разговор.

Андрей обвёл кабинет взглядом ещё раз. Полки, стол, узкий диван у стены — видимо, там Нечаев в последние месяцы отдыхал, не поднимаясь на второй этаж. На столе аккуратной стопкой лежали чистые листы, перо в подставке — всё убрано так тщательно, что казалось, хозяин вышел на минуту и вот-вот вернётся.

— Бумаги мужа Анна Дмитриевна забрала отсюда?

— Часть. Личные письма, старые счета — то, что она позже сожгла, как я понимаю. Деловые бумаги оставались здесь, потом их забрал поверенный из «Рейнгольда», когда приходил разбирать счета фирмы после похорон.

Андрей насторожился.

— Кто именно приходил?

— Молодой человек, назвался порученным от конторы. Приходил дважды, с барыниного разрешения, забрал папку с расчётами.

— Как его звали?

— Не запомнила фамилию. Барыня, наверное, помнит лучше — она с ним разговаривала дольше, я только впускала.

— Опишите его.

— Среднего роста, худощавый, лет тридцати. Держался вежливо, но нервно — то и дело поглядывал на дверь, будто ждал, что его окликнут.

Андрей переглянулся с Николаем. Описание не противоречило представлению о Мезенцеве, но и не подтверждало его — таких молодых людей в Петербурге были сотни.

— Когда именно он приходил?

— Первый раз через неделю после похорон, второй — где-то в конце марта. Точнее скажу, если посмотреть в книгу приходов, я записываю всех посетителей.

— У вас есть такая книга?

— Экономка обязана вести хозяйство, сударь, а не полагаться на память в старости. — В голосе впервые прозвучал оттенок сухой гордости. — Принесу.

Она вышла. Николай тихо сказал:

— Если книга подтвердит даты, у нас появится точка отсчёта для Мезенцева — раньше платежа Молчанову или позже.

— Именно. — Андрей снова обвёл кабинет взглядом. — И ещё одно: если полки протирали месяц назад и пузырька не было, кто-то принёс его между уборкой и вторым осмотром. Это узкое окно.

— Недели три.

— Достаточно, чтобы проверить, кто вообще заходил в дом за эти три недели.

Дарья Кузьминична вернулась с толстой тетрадью в тканевом переплёте и раскрыла на нужной странице.

— Вот. — Она провела пальцем по строчке. — Двадцать восьмого февраля, служащий от «Рейнгольда», фамилию не назвал, я записала «поверенный от Рейнгольда». Второй раз — двадцать второго марта.

— Кто-нибудь ещё за март, кого не бывало раньше?

Экономка перелистнула страницу назад, вглядываясь.

— Доктор Величко, как обычно. Одна дама, знакомая барыни, дважды. И... — она остановилась, — вот это странно. Пятнадцатого марта заходил человек, представившийся от Совета присяжных поверенных, спрашивал какие-то бумаги покойного хозяина по старому делу. Барыни не было дома, я его не впустила дальше передней.

Андрей замер.

— От Совета присяжных поверенных? Как выглядел?

— Немолодой, лет пятидесяти, с бородой, в приличном пальто. Фамилию не назвал вовсе, только звание — от Совета.

— Что именно спрашивал?

— Про какие-то старые бумаги хозяина, я толком не поняла, о чём речь, и передала барыне после её возвращения.

— И что она ответила?

— Сказала, что разберётся сама, и велела больше без неё таких посетителей в дом не пускать.

Николай записал имя без фамилии, пометив дату на полях.

— Мало ли кто представляется от Совета, — сказал он тихо, когда экономка отвернулась к шкафу. — Проверить стоит, но не строить пока ничего.

— Согласен. — Андрей повернулся к Дарье Кузьминичне.

— Эту тетрадь мне нужно будет одолжить, хотя бы на день, снять записи.

— Барыня разрешит, я думаю. Спрошу.

— Спросите сейчас, если можно.

Экономка ушла с тетрадью, оставив их в кабинете одних.

Николай подошёл к полке, где стоял пузырёк, присел на корточки, разглядывая нижние ряды книг.

— Сергей Николаевич, посмотрите. Пыль здесь снята пятном, не по всей полке. Кто-то брал книги и ставил обратно не совсем на те же места — вот тут корешок выступает на полпальца дальше соседних.

Андрей присел рядом. Действительно, три книги стояли чуть неровно — их недавно вынимали и ставили обратно второпях, не выравнивая корешки.

— Полиция при обыске?

— Возможно. Или тот, кто ставил пузырёк за них, — сказал Николай. — Обеими руками не полезешь искать нужное место в перчатках, не потревожив соседние корешки.

— Запишите точно, какие книги и в каком порядке. Пригодится, если Оболенцев захочет сравнить с протоколом обыска.

Николай кивнул, начал переписывать заглавия.

Андрей ещё раз обвёл взглядом кабинет — стол, диван, полки — и остановился на мысли, которую пока не стал произносить вслух: тот, кто клал пузырёк, явно не спешил и явно знал, куда прийти. Случайный вор так аккуратно книги не ставит.

Дарья Кузьминична вернулась.

— Барыня разрешила. Просила только вернуть тетрадь к вечеру, она ведёт по ней хозяйственные счета.

— Верну лично.

Экономка проводила их до передней. У самой двери Андрей остановился.

— Последний вопрос. Анна Дмитриевна в тот вечер, когда сжигала бумаги, — вы были в доме?

— Была. На кухне, барыня меня не звала.

— Долго горело?

— Не заметила по времени. Видела дым из трубы в её комнате дольше обычного, вот и всё, что могу сказать.

— Она была одна?

Дарья Кузьминична впервые замялась.

— Насколько мне известно.

— Это не ответ на вопрос, который я задал.

Экономка посмотрела на него прямо, и в этом взгляде читалось нечто вроде уважения — не к вопросу, а к тому, что его не отпустили без ответа.

— Кажется, к ней заходила знакомая дама в тот вечер. Ненадолго. Я не разглядела лица, темно уже было.

— Как давно это было относительно того, что вы говорили про март?

— За несколько дней до визита человека от Совета.

Андрей и Николай переглянулись снова.

На улице, когда дверь за ними закрылась, Николай сказал:

— Незапертое окно, книги не на месте, безымянный человек от Совета, дама, которую экономка не разглядела. По отдельности каждая мелочь ничего не значит.

— А вместе слишком много мелочей для одного тихого дома, — ответил Андрей. — Едем к Оболенцеву, покажем протоколы и спросим про обыск подробнее. Тетрадь с записями посетителей сверим в конторе — если понадобится, дадим переписать Николаю к вечеру.

Экипаж тронулся. Андрей смотрел в окно на медленно уходящий двор с медной табличкой у ворот и думал не о пузырьке — о том, с каким ровным спокойствием Дарья Кузьминична называла хозяйку «барыней», хотя дом уже не первый месяц выглядел так, будто в нём никто по-настоящему не жил, а только доигрывал привычные роли перед случайными зрителями.

Глава 4. Крепкая улика

Оболенцев принял их не на Гороховой, а в собственном кабинете при следственной части — комнате тесной, заставленной шкафами с делами, где даже стол казался лишним предметом мебели.

— Дело Нечаевой веду я, — сказал он вместо приветствия, прежде чем Андрей успел сесть. — Узнал вчера, что вы уже были у неё в конторе. Быстро.

— Она сама пришла.

— Охотно верю. Присаживайтесь.

Андрей сел, Николай остался у двери с папкой протоколов наготове.

— Вы позвали нас или мы вас? — спросил Андрей.

— Формально вы записались на приём. По существу — мне нужно было увидеть вас раньше, чем вы построите защиту на чём-то, что развалится через неделю.

— Приятное начало.

— Я не за приятностями сюда хожу. — Оболенцев достал из шкафа тонкую папку, положил на стол, не открывая. — Слушайте внимательно, Сергей Николаевич. Я скажу один раз, потом это будет звучать иначе — из уст прокурора на суде.

— Слушаю.

— У меня два протокола осмотра дома. Первый составлен через два дня после смерти Нечаева, когда причиной считали болезнь и обыска толком не было — только формальный осмотр по факту смерти. Второй — три недели назад, уже прицельный обыск после того, как доктор, проводивший вскрытие по новому распоряжению, нашёл в тканях следы, для болезни печени нехарактерные.

— Какого рода следы?

— Это вопрос к медицинской экспертизе, не ко мне. Спросите Величко или назначенного эксперта — я вам оба протокола дам, читайте сами. Меня сейчас интересует не яд в теле, а яд в доме.

— Пузырёк за книгами.

— Именно. — Оболенцев наконец открыл папку, вынул лист. — В протоколе второго осмотра записано: обнаружен на полке в кабинете покойного, за рядом книг, стеклянный флакон с остатками вещества. Экспертиза определила состав — препарат на основе мышьяка, применяемый в аптечном деле, но в концентрации выше лечебной.

— Кто-нибудь установил, откуда флакон взялся в доме?

— Аптечная маркировка стёрта, но по форме и стеклу — из аптеки на Литейном, я уже проверяю их книги продаж. Пока безрезультатно: за последний год слишком много похожих флаконов продано слишком многим людям.

Андрей кивнул, не перебивая.

— Теперь про крепость улики, о которой вы просили сказать прямо. — Оболенцев сложил руки на столе. — Отпечаток пальца на стекле смазан, идентифицировать нельзя. Свидетелей, видевших, кто клал флакон, нет. Сам по себе пузырёк доказывает только то, что яд в доме находился. Не то, кто его туда принёс и когда.

— Тогда в чём крепость?

— В другом. — Оболенцев достал второй лист. — Экономка на первом допросе показала, что протирала полки за месяц до второго осмотра и флакона не видела. Это подтверждает, что вещь появилась недавно, а не лежала годами незамеченной. Хорошо для защиты — сужает время появления. Но дальше хуже: горничная на том же допросе показала, что видела, как хозяйка около двух недель назад долго находилась одна в кабинете покойного мужа с закрытой дверью, хотя обычно туда не заходила.

Что-то внутри у Андрея напряглось, но он постарался не показать этого лицом.

— Одно посещение кабинета не доказывает, что она принесла яд.

— Не доказывает. Но обвинение построит на этом простую историю: одна из немногих, у кого был ключ, находилась в комнате незадолго до находки, наедине, за закрытой дверью. Присяжные любят простые истории, Сергей Николаевич. Вы это уже видели на деле Рогова.

— Видел с другой стороны стола.

— Теперь узнаете с этой же стороны, только по другому делу.

Оболенцев подвинул папку к нему.

— Здесь копии обоих протоколов и показания горничной. Читайте внимательно и не тяните времени — обвинительное заключение готовится, я не могу придерживать процесс ради вашего удобства.

— Сколько у меня есть?

— Официально — до предъявления обвинения решает прокурор, не я. Но по моей практике — недели три, может, месяц.

Андрей взял папку, взвесил в руке, будто вес мог что-то сказать о содержимом.

— Вы верите, что она отравила мужа?

Оболенцев посмотрел на него ровно, без раздражения на прямоту вопроса — он и сам умел задавать такие.

— Я верю в то, что складывается из фактов. Пока факты складываются в направлении, неудобное для вашей клиентки. Не в приговор — в направление.

— Разница, которую вы всегда мне напоминаете.

— Разница, которую вы, кажется, начали усваивать. — В голосе следователя мелькнула нотка одобрения, тут же убранная деловым тоном. — Есть ещё одна вещь, о которой я обязан сказать, хотя не должен.

— Слушаю.

— Ваша клиентка отказалась дать развёрнутые показания на первом допросе. Отвечала коротко, часто «не знаю» или «не помню». Для следствия это выглядит как несотрудничество. Для присяжных будет выглядеть хуже.

— Она отвечала так же и мне.

— Тогда у вас с ней завидное единодушие, только оно вам обоим повредит на суде.

Андрей помолчал, обдумывая.

— Что с показаниями доктора Величко?

— Подтвердил диагноз и то, что говорил обоим супругам правду о неизлечимости за несколько месяцев до смерти. Это, кстати, вам на пользу — по крайней мере частично снимает вопрос мотива в его наивной форме: зачем травить того, кто и так умирает.

— Прокурор найдёт, чем ответить на это возражение.

— Найдёт. Скажет, что человек мог умирать медленнее, чем хотелось наследнице, или что дело не в деньгах, а в чём-то личном, о чём вы с ней ещё не договорились.

Андрей поднял взгляд.

— Вы намекаете, что я чего-то не знаю.

— Я утверждаю это, а не намекаю. У вашей клиентки есть обстоятельство, которое она скрывает, — это видно даже мне, а я вижу её реже вас. Не могу сказать, какое. Но советую выяснить раньше прокурора, потому что если он выяснит первым, вопрос прозвучит на суде без вашей подготовки.

— Кто допрашивал горничную? — спросил Андрей. — Вы лично?

— Помощник, но я читал протокол и потом переспрашивал сам, коротко. Девушка держится уверенно, не путается в датах, хотя определить точный день ей было трудно — считала по тому, что в тот вечер к ужину подавали рыбу, а рыбу в доме подают по средам.

— То есть дата приблизительная.

— Приблизительная в пределах недели, не месяца. Для суда этого обычно достаточно, чтобы построить обвинение, и недостаточно, чтобы вы могли просто отмахнуться «свидетель ошибся».

— Она видела саму дверь закрытой или знает со слов кого-то ещё?

— Видела сама, проходя по коридору дважды за вечер. Оба раза дверь оставалась закрытой дольше обычного. Это её собственное наблюдение, не пересказ.

— У неё есть причины не любить хозяйку?

Оболенцев чуть улыбнулся, впервые за разговор — сухо, одними уголками.

— Вы уже спрашиваете как защитник, ищущий, кого дискредитировать. Отвечу честно: не заметил ни особой неприязни, ни особой преданности. Девушка отвечала ровно, без выгоды себе.

— Жаль.

— Для вас — жаль. Для дела — хорошо: значит, показание не выглядит сведением счётов, и вам будет труднее его снять со стола простым «она врёт из мести».

Николай у двери шевельнулся, но промолчал.

— Что скажете о сожжённых бумагах? — спросил Андрей. — Она признаёт, что сожгла часть переписки мужа.

— Знаю, сама сказала на допросе. Отказалась объяснить содержание. Формально это не преступление — сжигать собственные бумаги в собственном доме не запрещено. Но выглядит как уничтожение возможных доказательств, и прокурор так и представит.

— Вы можете принудить её объяснить?

— Не могу и не буду пытаться без достаточных оснований — это не в моих полномочиях без решения суда. Но обвинение спросит на суде публично, и там молчание будет выглядеть иначе, чем на допросе у меня в кабинете.

Андрей кивнул, отмечая это в памяти как ещё один срок, который придётся объяснить Нечаевой без обмана.

— У меня встречный вопрос, Михаил Васильевич. Кто занимался повторным вскрытием и почему решили его сделать через несколько месяцев после смерти, а не сразу?

Оболенцев чуть помедлил.

— Хороший вопрос, и я задавал его сам. Официально — поступило анонимное сообщение с указанием проверить обстоятельства смерти Нечаева внимательнее. Такое случается: соседи, недоброжелатели, иногда родственники с претензиями на наследство.

— У Нечаева есть родственники с претензиями?

— Дальний племянник, живёт в Москве, интереса к петербургскому дому раньше не проявлял. Проверял — приезжал единожды на похороны, больше не появлялся.

— А анонимное сообщение сохранилось?

— Уничтожается по правилам делопроизводства сразу после проверки, если не содержит прямых улик само по себе. Это было письмо без подписи, доставленное обычной почтой. Автора не установили и не будем — задача была не в этом.

— Удобно.

— Жизнь вообще редко даёт неудобные совпадения тому, кто ищет закономерность, Сергей Николаевич. Иногда письмо — просто письмо от бдительного соседа.

— А иногда нет.

— А иногда нет, — согласился следователь. — Вот почему я вам это рассказываю, а не молчу до суда. Хочу, чтобы вы искали закономерность так же внимательно, как я.

Андрей закрыл папку, поднялся.

— Спасибо за откровенность.

Оболенцев кивнул на прощание, но у самой двери добавил ещё одну деталь, вспомнив о ней только сейчас.

— Ещё, Сергей Николаевич. Аптека на Литейном упомянула, что примерно в тот же период похожий флакон приобретал человек, назвавшийся служащим страховой конторы — для истребления грызунов в конторском подвале, так он объяснил покупку. Имени не спросили, продажа была без рецепта.

— Совпадает по времени с визитами служащего «Рейнгольда» в дом Нечаевых?

— Примерно. Не могу утверждать точно без сверки дат, но достаточно близко, чтобы отметить это для вас особо.

— Запишу.

— Запишите и не делайте поспешных выводов, — сказал Оболенцев с прежней сухой интонацией. — Совпадение по времени — не то же самое, что доказанная связь, сколько бы раз мне ни приходилось напоминать вам об этом различии.

— Не благодарите раньше времени. Через месяц, когда я предъявлю дополнительные факты против вашей клиентки, вспомните этот разговор иначе.

— Как?

— Как разговор человека, который честно предупредил и от этого не стал вашим союзником.

Николай открыл дверь. У порога Андрей обернулся.

— Михаил Васильевич, ещё одно. Про «Рейнгольд и сыновья» — служащий их приходил в дом Нечаевых дважды после смерти мужа, забирал деловые бумаги. Проверяли?

Оболенцев посмотрел на него внимательнее, чем на предыдущие вопросы.

— Откуда вы это знаете?

— Из книги посетителей экономки.

— Не проверял. Запишу, спасибо за подсказку. — Пауза. — Вы быстро находите ниточки, Сергей Николаевич. Иногда быстрее, чем я успеваю за вами.

— Профессиональная привычка.

— У прежнего вас такой привычки не было. Он находил ниточки медленнее и часто не те.

Андрей не ответил на это, только кивнул на прощание и вышел, чувствуя спиной, что Оболенцев смотрит ему вслед дольше, чем требовало обычное прощание.

На улице Николай сказал:

— Он вас проверяет через каждое дело.