Стекло и кедр

Сон пришел мгновенно, тяжелый и душный.

Я снова была на той детской площадке. Старые качели скрипели в пустоте. На скамейке у песочницы сидел парень. Высокий, в знакомой темной кофте. Его лицо было в тени, но меня тянуло к нему с такой силой, что в груди становилось больно. Это была неправильная, пугающая близость.

— Все будет хорошо, Ди, — сказал он, и от этого сокращения моего имени внутри всё перевернулось. — Помнишь эту изъезженную фразу: после ночи всегда рассвет?

Он указал на небо, залитое алым пламенем солнца, которое только-только поднималось над горизонтом.

— Природа всегда прекрасна, — будто прочитав мои мысли, продолжил Ник. — В любом своем проявлении. А значит, мы должны любить жизнь любой, Дина. Это самое ценное, что у нас есть. Нужно уметь вовремя остановиться и не гнать мысли по кругу. Я уверен в тебе. Ты сильная.

— Ты мне помогаешь? — спросила я, делая шаг к нему. — Я тебе нравлюсь?

Парень поднял голову. Рассвет за его спиной стал ослепительно розовым.

— Я тебя люблю, — ответил он. Голос Ника. Спокойный, до боли родной.

— Когда ты это понял? — прошептала я, чувствуя, как по щекам текут горячие слезы.

— Я знал это... Ещё со своего рождения.

Я хотела подойти ближе, коснуться его руки, но вдруг небо над площадкой начало стремительно чернеть. Розовый свет сменился угольной тьмой. Высотки вокруг начали бесшумно осыпаться внутрь себя, превращаясь в бетонную пыль.

— Дина, — голос Ника стал тихим и каким-то будничным, — у тебя прокладки просрочены.

Я вздрогнула и открыла глаза. В комнате было слишком светло.

— Блять! Сраное сельпо! — орала Яна, стоя над моей кроватью и тряся какой-то пачкой. — Ты видела? Они же просрочены! У них срок годности еще три года назад истек! Как так можно вообще?! Вдруг я заражусь чем-нибудь?

Весь мистический ужас сна разбился об этот нелепый крик. Я села на кровати, чувствуя, как живот скручивает знакомая, противная тянущая боль.

— Бабушка! — орала тем временем Яна, выбегая за порог нашей комнаты. — Нет, ты видела?!

Баба Дуся подошла к ней, вытирая руки о фартук.

— Яна, ну чего ты ругаешь так? Тебе не стыдно?

— Мне стыдно?! — заверещала Яна. — Они нарушают права потребителя! Погоди... ты слышала, как я ругаюсь?

Баба Дуся только вздохнула. Видимо, она давно поняла, что учить уму-разуму внучку — дело бесполезное.

— Яночка, ну что может случиться с твоими прокладками? Мы в ваше время тряпочками пользовались, каждый раз их кипятили, полоскали... Как видишь, живы-здоровы.

— Фу, ну баб! — скривилась Яна, но пачку сжала уже не так яростно.

— Что «фу»? Лучше вставайте и идите есть. Сегодня у нас картофельник.

Яна поплелась за бабушкой, а я, едва дождавшись, пока они уйдут на кухню, стремглав понеслась в туалет, чуть не запнувшись в дверях об Мурку. Кошка недовольно мяукнула и юркнула под лавку. Сердце колотилось где-то в горле.

Чисто. Месячных не было.

Так, я точно помню, что у нас с Яной цикл шел почти день в день. Мы еще шутили: «у настоящих подруг всё синхронно».

Где мой телефон? Там был календарь... Блин, я же его даже не зарядила. Хотя какой толк от зарядки, если телефона просто нет? Я лихорадочно осмотрела кровать, свои вещи и даже карманы кожанки Светы.

Пусто.

Может, он в моей кофте, которая осталась у Марка? Блин! А вдруг они засунут её в стиралку прямо с телефоном?

Я стремглав бросилась в комнату, выудила из сумки первую попавшуюся шмотку — ярко-розовую кофту с капюшоном. Бог мой, о чем я думала, когда собиралась? Откуда она вообще у меня? Но времени выбирать не было.

Я натянула это розовое недоразумение, сверху наспех накинула куртку Светы — решила, что заодно и верну её, — и пулей вылетела из дома. Резко распахнув дверь, я на ходу едва не сбила...

— Лёша? — выдохнула я, застыв на пороге лишь на долю секунды.

Но ноги уже несли меня вперед, и остановиться мгновенно было невозможно. Старое крыльцо, влажное и предательски скользкое от густой утренней росы, не оставило мне ни единого шанса затормозить. Ступни поехали, и я, по инерции вытянув руки вперед, начала заваливаться.

Лёша только успел округлить глаза. Я с размаху впечаталась ладонями ему прямо в грудь, и мы вместе полетели с крыльца вниз, прямо в ворох прелых осенних листьев и мягкую, сырую землю.

Я орала так, будто падала с крыши высотки, а не с трех ступенек. Грохнулись мы знатно, с глухим тяжелым звуком.

— Эй, ты цела? — услышала я голос Лёши сквозь свой затихающий вопль.

— А-а-а-а-а-а! — продолжала я голосить по привычке, пока до меня не дошло, что мы уже давно никуда не летим, а вполне статично лежим на земле.

Я замолчала и прислушалась к ощущениям. Вроде ничего не болело, только в голове немного гудело. И тут я поняла, что лежу на Лёше. В самом прямом смысле этого слова. Его руки не сжимали меня, они как-то невесомо покоились на моей спине, едва касаясь дорогой кожи куртки. Как только я попыталась подняться, он тут же их убрал, будто я была раскаленной печкой, к которой больно прикасаться.

Я замерла в положении полусидя-полулежа, глядя на него в упор. В голове невольно всплыли руки Романа — его хватка была как тиски, его взгляд — тяжелым и липким. Лёша был полной противоположностью. Он вообще не был похож на монстра. У него было светлое, открытое лицо, голубовато-серые глаза и светлые волосы, в которых запутались сухие листья. Весь он был какой-то... чистый. Настоящий.

— Дина... — тихо сказал Лёша. — Не могла бы ты встать? Я, кажется, головой ушибся...

Он непроизвольно двинул бедрами в мою сторону, пытаясь поудобнее устроиться на земле под моим весом. Я встрепенулась. Сидя на нем верхом, я отчетливо почувствовала через ткань его штанов что-то твердое. В голове на секунду стало пусто. Раздумывать об этом мне сейчас хотелось меньше всего на свете — слишком много физиологии за одно утро.

Только я собралась сползти, как тишину разрезал резкий, противный скрип калитки.

На пороге застыла Диана. Её ярко-рыжие волосы, казавшиеся в утреннем свете почти огненными, развевались на легком ветру. Она смотрела на нас, и её лицо медленно заливалось густой краской — то ли от бешеного гнева, то ли от жгучей обиды. Что это с ней?