Бывшие. Не возвращайся на мой лед

— Ключ от раздевалки, — сказала я. — Ты сдаешь мне. У тебя будет дубликат, но только на тренировочные часы. Вне расписания — только с моего разрешения и в моем присутствии.

Он положил ключ на стол, я забрала его и повесила на связку у себя на поясе. Мне нравилось, что он ни разу не попросил оставить ключ себе. Мне нравилось, что он не торговался. Мне не нравилось, что я это замечаю.

В девять пришла Лена с Артемом и еще трое ребят. Я вывела Романа к бортику и сказала при всех:

— Это Роман Громов. Временный тренер подростковой группы. Контракт подписан, допуск есть. Если кто-то из родителей против — приходите ко мне, решим. Если нет — работаем.

Лена посмотрела на Романа так, как смотрят на человека, которого видели только по телевизору. Артем смотрел спокойно, но руки у него сжались.

— А правда, что тебя отстранили? — спросил Артем прямо.

Роман посмотрел на меня. Я кивнула — отвечай.

— Отстранили, — сказал он. — По анонимному обвинению. Я его оспариваю. Пока разбираются, я здесь.

Я слышала, как Роман ступил на лед, и звук его коньков был другим — не жестким, как у тренера, который работает на публику, а мягким и точным, как будто он впервые за долгое время катался для себя. Я подняла глаза от тетради и поймала его взгляд поверх бортика. Он не улыбнулся, но в глазах было что-то, от чего мне стало трудно дышать. Я опустила голову и написала в тетради: «Громов, 9:03, выход на лед, шаг мягкий, спина ровная».

Артем поехал по кругу, проверяя ворота. Лена встала в центре и ждала. Остальные трое рассыпались по синей линии. Роман не стал сразу звать их к себе, а проехал круг, второй, третий, и я видела, как дети за ним следили, как завороженные. Он подъехал к Артему и что-то тихо сказал. Артем кивнул и резко ускорился.

— Артем, — крикнула я с бортика. — Не ломай клюшку на первой тренировке, у меня зарплата тренера не резиновая.

Артем усмехнулся и сбавил шаг. Роман посмотрел на меня, и я поймала себя на том, что мне нравится, как он слушается, не переча и не огрызаясь.

Тренировка шла час. Я записывала каждое упражнение, каждую его реплику, каждое падение. На сорок второй минуте Лена поскользнулась на вираже и упала, ударившись плечом о борт. Роман подъехал первым, присел рядом, помог ей встать, и я увидела, как его рука легла ей на плечо, и девочка не отстранилась. Я отметила в тетради: «12:42, Соколова, падение, ушиб, помощь тренера, без паники». Почерк был ровный, но сердце колотилось.

Когда дети ушли в раздевалку, я осталась у бортика одна. Роман подъехал ко мне и остановился, не доезжая двух метров.

— У тебя Лена падала, — сказала я. — Ты проверил плечо?

— Проверил. Синяк будет, но не вывих.

— Покажи.

Он удивленно поднял бровь.

— Я врач? — спросила я. — Я мать, которая отвечает за каждого ребенка на этом льду. Покажи, как ты проверял.

Он подъехал ближе и положил руку мне на плечо, чуть выше локтя, и я почувствовала жар через ткань его куртки. Это было непривычно, это было слишком, и я отступила на полшага.

— Не так, — сказала я. — Руки.

Он отпустил. У меня дрожали пальцы, и я спрятала их в карман.

— Лена завтра при мне покажет плечо спортивному врачу, — сказала я. — Если ты не возражаешь.

— Не возражаю.

— Тогда иди в раздевалку, переоденься. И принеси мне ключ от шкафчика, где у тебя форма. Я хочу проверить, в каком состоянии инвентарь.

Он уехал. Я осталась у бортика и слышала, как за стеной льется вода и звенят крючки в раздевалке. Мне нужно было выдохнуть, но воздух не шел.

В тренерской было холодно, пахло бумагой и чужим потом. Я села за стол и открыла журнал, но писать не могла. В голове крутилось: он трогал меня за плечо, я разрешила, нет, я сама попросила, я перешла границу, которую сама же провела.

В дверь постучали. Это была Марина, она вошла в шапочке и с клюшкой в руке.

— Ты в порядке? — спросила она.

— В порядке.

— У тебя уши красные.

Я поняла, что она не про уши.

— Я проверила, как он работает с детьми, — сказала я. — Он в порядке. Он хороший тренер.

— А ты? — спросила Марина.

Я не ответила. Она подошла ко мне, посмотрела на тетрадь и покачала головой.

— Ты влюбляешься, — сказала она тихо. — И ты сама это знаешь. И он знает. И весь каток уже знает.

— Марина.

— Я не лезу, — сказала она. — Я просто говорю. Если ты решишь, что я должна его уволить за то, что он тебе нравится, я уволю. Но тогда ты будешь уволена вместе с ним.

Я почувствовала, как у меня вспыхнули щеки.

— Он бывший, — сказала я. — Он бросил меня перед свадьбой. Он не имеет права мне нравиться.

Марина пожала плечами.

— Имеет, — сказала она. — Но решать тебе.

Она вышла. Я осталась одна и стала записывать тренировку, но рука дрожала, и буквы получались кривые.

Через десять минут вернулся Роман. Он вошел в тренерскую, положил ключ от шкафчика на стол и посмотрел на меня.

— Форма в порядке, — сказал он. — Два шлема надо заменить, один наколенник порван.

Я кивнула и записала.

— Марина была? — спросил он.

— Была.

— Она злится?

— Нет.

— А ты?

Я подняла глаза и увидела, что он стоит в двух шагах от меня и смотрит так, как смотрел семь лет назад в загсе, когда я вошла в белом платье и он не смог отвести взгляд.

— Я злюсь, — сказала я. — На себя. Ты можешь идти.

Он не ушел. Он стоял и ждал.

— Я могу уйти, — сказал он. — Если ты скажешь.

Я сглотнула.

— Я не скажу, — ответила я. — Но я и не скажу остаться.

Он кивнул и вышел. Запах грейпфрута снова остался в тренерской, и я открыла окно настежь.

Я вернулась к столу и дописала в тетради последнюю строку: «Громов, инвентарь, замена шлемов и наколенника, форма в порядке». Потом закрыла тетрадь, положила ее в ящик стола и закрыла на ключ. Ключ повесила на связку у себя на поясе.

Внизу хлопнула входная дверь, и я осталась одна в тренерской, с остывшим чаем и запахом, который я теперь буду узнавать в любом помещении.

Я взяла телефон и набрала номер Кирилла. Гудок, второй, третий.

— Кирилл, — сказала я. — Завтра в одиннадцать жду вас с документами по недвижимости. Я буду не одна.

Он помолчал.

— С кем? — спросил он.

— С человеком, который знает, почему я не подпишу акт, — ответила я. — До встречи.

Я положила трубку и поняла, что у меня трясутся руки. Я не знала, что я ему скажу, но я знала, что завтра в одиннадцать у меня будет ответ, на который я больше не смогу закрыть глаза.

— А если не оспоришь?

— Тогда я здесь до конца сезона и без сборной. Мне здесь нравится больше, чем в Москве. Но я бы хотел оспорить.

Артем кивнул и первый вышел на лед. Роман пошел за ним, на ходу расстегивая куртку. Я осталась у бортика с тетрадью и стала записывать.

Глава 5. Тренировка после закрытия

Дверь в тренерскую я заметила сразу, как только свернула с лестницы. Косяк перекосило, шурупы из верхней петли вылезли на полсантиметра, и дверь висела, как будто кто-то в сердцах дернул за ручку. Я опустилась на корточки, посветила телефоном на петлю и увидела свежую царапину на дереве — чужой ботинок, мужской, сорок четвертый примерно размер. Не Романов, у него сорок пятый, я помнила эти дурацкие ботинки, они стояли у меня в прихожей семь лет назад. Чужие. Значит, кто-то из лиги успел зайти раньше меня.

Я поднялась, вытащила из кармана связку ключей, отперла замок и зашла внутрь. На столе лежала куртка Романа, та самая, со сборной, на спинке стула висел его шарф. Рядом, на тетрадке разборов, белела бумажка с логотипом лиги. Не записка, а визитка, вложенная под скрепку, как будто торопились. Я взяла ее двумя пальцами. «Ирина Львовна Беляева, вице-президент по развитию». И ниже, от руки: «Уточните по аренде до одиннадцати». Почерк мелкий, женский, с наклоном вправо.

Это не имело ко мне никакого отношения. Ирина Львовна не приходила ко мне в тренерскую за семь лет, и я не собиралась начинать. Я сунула визитку под стопку грамот в нижнем ящике стола, туда, где хранила ключи от проката и старые протоколы соревнований. Потом открыла тетрадь, чтобы записать, что дверь сломана и надо вызвать мастера, и остановилась.

В дверях стояла Марина. Без шапки, в расстегнутом пуховике, с пакетом из круглосуточного магазина в руке. Она смотрела не на меня, а на куртку Романа на стуле, и лицо у нее было такое, будто она раздумывала, заорать или промолчать.

— Ты его тут оставила? — спросила она тихо, кивнув на куртку. — Или он тебя тут оставил?

— Никто никого, — ответила я и закрыла тетрадь. — Он на льду с младшими, я зашла записать.

— А дверь кто сломал?

— Я думала, ты знаешь.

Марина поставила пакет на подоконник, подошла к двери и присвистнула.

— Это не Роман, — сказала она, присев на корточки. — Он бы дверь вышиб, если бы полез не вовремя, а тут аккуратно, плечом, без злости. Кто-то проверял, закрыто или нет.

Я почувствовала, как холодок прошел по спине. Не страх, а то самое деловое раздражение, когда кто-то лезет на твою территорию без спроса.

— У тебя камеры на этаже есть?

— Только над входом и над раздевалкой. Коридор пустой. — Марина выпрямилась и посмотрела на меня. — Ты визитку нашла?

— Да.

— И что?

— Ничего. Я не обязана ничего уточнять Ирине Львовне до одиннадцати. Я обязана уточнить ей до одиннадцати, закроем ли мы аренду. Ответ — нет. Если лиге нужна арена, пусть строят свою.

Марина присвистнула снова, но уже одобрительно.

— Слушай, — сказала она и села на стул напротив, — ты уверена, что хочешь именно так?

Я открыла тетрадь, чтобы записать про дверь, но рука замерла над строкой.

— Как?

— Так, как ты делаешь. Жестко, по контракту, через отказ. Я не против, я за. Просто я тебя семь лет знаю, и я вижу, что у тебя внутри сейчас не про арену.

— А что у меня внутри? — спросила я и тут же пожалела, что спросила.

— Роман, — сказала Марина просто. — Он у тебя в каждом жесте, даже когда ты говоришь «нет». Ты ему ключ вернула на свою связку, ты ему контракт подписала на своих условиях, ты его дважды выгоняла из медкабинета, и оба раза он уходил, не споря. Ты так не делаешь, когда тебе все равно.

Я отложила ручку. Посмотрела на куртку на стуле. На шарф. На тетрадь, в которой я три абзаца назад собиралась записать про дверь. Потом я встала, сняла куртку со стула, свернула и положила на подоконник. Шарф аккуратно расправила рядом, не сворачивая, чтобы не было складки на эмблеме. Марина смотрела на меня и молчала, что было на нее не похоже.

— Я защищаю арену, — сказала я, и голос у меня сел, как у Романа, когда он говорил правду. — Я не защищаю его.

Марина кивнула, но как-то невесело.

— Я тебе одно скажу, подруга. Я его видела с детьми. Я видела, как он Артема поднял, как Лену вел в раздевалку. Я видела, как он молчит, когда ему задают вопросы, на которые у нормального человека уже давно бы нашлось двенадцать ироничных ответов. Я не говорю, что он святой. Я говорю, что если ты его сейчас выгонишь, ты потом себе не простишь. А если не выгонишь, ты себе тоже не простишь. Потому что ты не за него боишься, ты за себя. Ты боишься, что снова поверишь.

Я промолчала. В коридоре загрохотали коньки, кто-то из мальчишек смеялся, и звук был такой домашний, будто ничего не сломалось ни на этой неделе, ни семь лет назад.

— Запиши про дверь, — сказала Марина, поднимаясь. — И про визитку не забудь. И если Ирина Львовна позвонит, скажи, что ты ждешь Кирилла Данилова в одиннадцать и больше никого.

Я кивнула. Открыла тетрадь, написала: «Дверь в тренерскую сломана, вызвать мастера, номер петли заказать новый, не стандарт». И ниже, после черты: «Ирина Львовна, визитка в ящике, ответа не будет». Потом я взяла куртку Романа с подоконника, повесила на крючок у двери, где висели мои собственные вещи, и закрыла тренерскую на ключ. Ключ положила в карман, а не на крючок у входа, потому что дверь теперь не запиралась нормально. Это была мелочь, но мелочь, которая мне не нравилась.

Я спрятала ключ во внутренний карман куртки, а не в наружный, потому что дверь тренерской теперь закрывалась только на защелку, а защелка от старого навесного замка держалась на честном слове. В кармане рядом с ключом лежал телефон, и я почувствовала, как он дрогнул от сообщения.

От Тимура. «У тебя гости. Коричневая Камри, номер 977. Стоит у служебного входа с семи утра. Я узнал машину, это водитель Беляевой».

Я остановилась на лестнице. Пальто мое было мокрым от снега, ботинки скользили по линолеуму. Служебный вход запирался изнутри на щеколду, а ключ от него висел на том же крючке, что и все остальные, у двери в тренерскую. Я поднялась на три ступеньки, заглянула за угол и увидела, что щеколда закрыта, а на площадке перед дверью никого. Значит, человек ушел. Или ждал в машине.

Телефон дрогнул снова. «Они снимали на телефон вход. У меня есть скрин».

Я посмотрела на время. Без пяти восемь. Через три часа Кирилл Данилов.

Я спустилась на первый этаж, прошла через пустой прокат коньков, толкнула тяжелую дверь и вышла на улицу. Снег сыпался мелкий, сухой, ледяной, забивался под воротник. Коричневая Камри стояла у мусорных баков, водитель курил, опустив стекло. Я подошла ровным шагом, остановилась у задней двери и постучала костяшкой по стеклу.

Стекло опустилось.

— Передайте Ирине Львовне, — сказала я, и собственный голос показался мне чужим, слишком спокойным, — что я не даю интервью у мусорных баков. Если ей нужна арена, пусть приезжает в приемные часы и записывается через секретаря. А если она хочет, чтобы я узнала про аренду до одиннадцати, пусть присылает запрос почтой, с входящим номером и печатью. Я отвечу письменно.

Водитель смотрел на меня, не мигая. Я развернулась и пошла обратно. На пороге остановилась, потому что сзади хлопнула дверь машины.

— Алина Сергеевна, — сказал мужской голос, незнакомый. — Ирина Львовна просила передать лично.

Я обернулась. Ко мне шел человек лет сорока, в темном пальто, с кожаной папкой в руке. Лицо мягкое, улыбка профессиональная, как у стоматолога.

— Лично — это как? — спросила я.

Он раскрыл папку. Внутри лежал лист с логотипом лиги и гербом района. Сверху значилось: «Предложение о выкупе». Ниже стояла сумма, круглая, красивая, в полтора раза больше той, что здание стоило по балансу.

— Это не предложение, — сказала я. — Это попытка давления. Передайте Ирине Львовне, что арена не продается. И что если я увижу ее людей возле служебного входа еще раз, я вызову полицию и напишу заявление о проникновении на охраняемую территорию.

Человек убрал папку.

— Ирина Львовна будет расстроена, — сказал он все с той же мягкой улыбкой.

— Это ее личное горе, — ответила я. — Всего доброго.

Я зашла внутрь, закрыла дверь на щеколду, потом на ключ, и постояла секунду, прижавшись спиной к холодному железу. Сердце стучало так, что я чувствовала его в горле. Не страх, злость. Чистая, рабочая злость, какая бывает, когда ломают твою дверь и думают, что ты не заметишь.

Я вытащила телефон и набрала Тимура.

— Скинь скрин, — сказала я.

Он скинул. На фото был служебный вход, щеколда, моя куртка на крючке в тамбуре. Второе фото — водитель Камри с телефоном, снимающий дверь. Третье — человек в темном пальто, выходящий из машины.

— Это юрист лиги, — сказал Тимур. — Они готовят почву для чего-то серьезного. Завтра в одиннадцать ты будешь не одна, но они знают, что ты будешь не одна. Поэтому пришли людей сегодня.

— Я знаю, — ответила я. — Спасибо.

— Ты Романа предупредила?

Я посмотрела на телефон в руке. На часы. На снег за окном.

— Нет, — сказала я. — Еще нет.

— Алина, — сказал Тимур осторожно, — это не мое дело, но. Они приехали к нему так же, как к тебе. Через людей, через лигу, через слухи. Если он узнает от кого-то другого, будет хуже.

— Я знаю, — повторила я. — Я позвоню ему через десять минут.

Я повесила трубку, поднялась в тренерскую, открыла тетрадь и записала: «Служебный вход, проверка после визита юриста лиги. Сменить замок. Сделать дубликат ключа только у меня и у Олега». Ниже приписала: «Ирина Львовна, попытка давления через предложение о выкупе. Ответ — отказ. Скрин в телефоне, копия в облаке».

Потом я достала телефон и набрала Романа. Три гудка, четыре, пять.

— Я слушаю, — сказал он, и голос был хриплый, будто я разбудила.

— Завтра в одиннадцать к нам приедет Кирилл Данилов с юристом по недвижимости, — сказала я. — Сегодня утром к служебному входу приходил человек из лиги, снимал на телефон дверь и предлагал мне сумму за арену. Я отказала. Если завтра ты придешь к восьми, как обещал, ты будешь сидеть за столом на этой встрече. Если не придешь, я справлюсь одна. Но я хочу, чтобы ты знал, что они уже здесь.

Пауза была длинная, я слышала, как он дышит.

— Я буду в семь тридцать, — сказал он наконец. — И я привезу копию своего контракта с лигой, чтобы у тебя был документ на их юриста.

— У меня есть копия, — сказала я.

— Я знаю, — ответил он. — Я привезу свою.

Я повесила трубку. Положила телефон в карман, поверх ключа. Постояла минуту, глядя на сломанную дверь, на куртку Романа на крючке, на визитку Ирины Львовны, спрятанную в ящике. Потом открыла тетрадь, перевернула страницу и написала сверху, четким почерком: «Список того, что я не отдам».

И ниже, по пунктам:

«1. Арену.

2. Детей.

3. Тетрадь разборов.

4. Ключи.

5. Право первой записывать в графе тренер свою фамилию».

Ручка замерла над шестым пунктом. Я знала, что хочу написать, и знала, что не напишу. Поэтому я закрыла тетрадь, сунула ее в сумку и пошла вызывать мастера.

Мастер приехал через сорок минут. Невысокий, в жилетке поверх свитера, пахнущий морозом и машинным маслом. Я встретила его у служебного входа, показала щеколду, объяснила, что нужно поставить новый замок и сделать три ключа. Он покрутил старый механизм, поцокал языком и сказал, что личина разбита не сегодня, ее давно подпиливали.

— Кто-то часто приходил? — спросил он.

— Не знаю, — сказала я. — Я заметила вчера.

Он посмотрел на меня, не поверил, но промолчал. Через двадцать минут в двери стоял новый цилиндр, на связке висело три ключа с бирками «А», «О», «архив». Я отдала ему деньги, переписала номер личинки в тетрадь и спрятала запасной ключ в карман куртки.

В тренерской было тихо. Снег за окном уже не сыпался, а лежал ровным слоем, и свет от фонаря был не белым, а желтым, как у дешевой настольной лампы. Я сняла куртку, повесила на крючок и посмотрела на соседний. Там висела его куртка, черная, с эмблемой сборной на рукаве. Я не повесила ее туда. Она сама там оказалась, когда Роман в субботу вошел в тренерскую и снял ее на пороге, потому что я не успела сказать «не здесь».

Я подошла, сняла куртку с крючка, перевесила на соседний гвоздь у двери в подсобку. Там висели старые тренерские пуховики, пахнущие потом и снегом. Романова куртка повисла между ними, как чужая среди своих. Я задвинула ее поглубже, чтобы не торчала эмблема, и вернулась к столу.

Телефон дрогнул. Марина.

— Ты где? — спросила она.

— На работе.

— Утром воскресенья, без десяти восемь. Ты в курсе, что у тебя голос как у человека, который не спал?

— Я спала, — сказала я. — Три часа.

— Это не сон, это перекур. У меня в группе девочка сломала клюшку, я еду в магазин. Тебе что-нибудь надо?

— Нет, спасибо.

— Алина, — сказала она тише. — У тебя все нормально?

— Да.

— Ты врешь. Я еду к тебе через двадцать минут. Не вздумай закрываться.

Она повесила трубку. Я положила телефон на стол, посмотрела на часы. Без двенадцати восемь. Через два часа приедет Кирилл. Через три — если он приедет вовремя — он будет сидеть в директорской напротив меня, и мне нужно будет смотреть ему в лицо и задавать свои четыре вопроса.

Я открыла нижний ящик стола, достала конверт с копиями протоколов и выложила их на стол. Лист с вопросами лег сверху. Я перечитала его, проверила порядок.

«1. Кто был агентом Романа Громова в две тысячи восемнадцатом году.

2. Кто имел доступ к аккредитованной лаборатории и подписывал протоколы.

3. Почему Ирина Львовна Беляева присылает мне письма с гербом района, если решение о выкупе принимает совет лиги.

4. Почему ты приехал к моему служебному входу, а не в московский офис лиги».

Я посмотрела на четвертый пункт. Он был лишним. Он был личный. Если я задам его вслух при юристе, Кирилл поймет, что я знаю про них с Романом больше, чем должна знать простой директор арены. Я взяла ручку и зачеркнула четвертый пункт. Потом передумала, стерла ластиком и оставила как есть. Если я начну подстраиваться под Кирилла, я проиграю раньше, чем сяду за стол.

Я убрала конверт в ящик, заперла на ключ и положила ключ в карман. Второй ключ, от нового замка на служебном входе, переложила в другой карман. Я стояла посреди своей тренерской и впервые за долгое время чувствовала, что у меня в руках не список долгов, а список действий.

За окном хлопнула дверь машины. Я выглянула. У главного входа стоял знакомый черный джип, и из него выходил Роман, в куртке поверх толстовки, с двумя бумажными пакетами в руках. Утро только начиналось, а он уже был здесь.

— Открыто, — крикнула я вниз.

Он поднялся по лестнице, вошел, отряхнулся от снега и поставил пакеты на стол.

— Кофе и пончики, — сказал он. — Из пекарни на углу. У них сегодня горячие, с малиной.

Я посмотрела на пакеты. Потом на его лицо. Шрам на скуле был белым на морозе, и я снова поймала себя на мысли, что узнаю его по этой белой полоске раньше, чем по глазам.

— Спасибо, — сказала я.

Я взяла бумажный стакан, открутила крышку. Кофе был крепкий, горький, с запахом жженых зерен. Я сделала глоток и впервые за утро почувствовала, что горло отпустило.

— Ты перевесил куртку, — сказал он, кивнув на подсобку.

— Я перевесила твою куртку, — поправила я. — Там теперь новый замок на служебном входе. Ключи у меня и у Олега. Третий я отдам тебе перед встречей с Кириллом, чтобы ты вошел через ту же дверь, что и он.

Он смотрел на меня, и в его взгляде было что-то, чего я не хотела читать.

— Ты не спала, — сказал он.

— Я спала.

— Алина, — сказал он тихо. — Я пришел раньше, потому что хотел заменить замок сам.

Я поставила стакан на стол.

— Тебе не нужно чинить мои двери, — сказала я. — Тебе нужно сегодня в одиннадцать сидеть напротив Кирилла и не улыбаться ему, как старому знакомому. Этого достаточно.

Он кивнул и отвернулся к окну. Снег за стеклом лежал ровно, и в этом свете его лицо было таким, каким я его не видела семь лет: усталым, взрослым, чужим.

— Я привез копию контракта, — сказал он. — Она в машине.

— Сходи за ней, — сказала я. — Пока Марина не приехала и не увидела, что мы пьем кофе наедине за час до встречи с человеком, который нас обоих продал.

Он посмотрел на меня, и я впервые за утро почувствовала, что краснею. Не от кофе. От собственных слов, от того, как они прозвучали, от того, что я не могла забрать их обратно.

Он пошел за контрактом. Я осталась стоять у стола, глядя на его куртку в подсобке, на новый ключ в кармане, на список из пяти пунктов, под которым не было шестого. И я знала, что если он сейчас вернется и спросит, что я не написала, я совру.

Но он не спросил. Он вернулся, молча положил на стол тонкую папку, сел на стул напротив и стал ждать Кирилла.

Ключ лег в карман и остался там, холодный и тяжелый, пока я запирала тренерскую изнутри. Роман не двинулся с места. Он сидел на стуле у окна, где я его посадила, и смотрел на снег так, будто пытался вспомнить, как выглядит эта улица без него. Папка с копией контракта лежала на столе между нами, тонкая, серая, с моей фамилией и его инициалами на обложке. Я провела пальцем по корешку и остановилась.

Внизу хлопнула входная дверь. Шаги по лестнице были быстрые, двойные, и я узнала их раньше, чем Марина успела постучать.

— Открыто, — сказала я.

Она вошла, стряхнула снег с капюшона, остановилась на пороге и посмотрела на нас так, будто мы сдавали ей зачет по взрослой жизни. Потом перевела взгляд на два бумажных стакана на столе, на папку, на мои красные пальцы, и я поняла, что она уже все поняла.

— Кофе, — сказала она. — В воскресенье. В семь утра. Вместе. Роман, ты хоть раз в жизни пил кофе в одиночестве?

— Нет, — сказал он. — Но я над этим работаю.

Она фыркнула, сняла куртку и повесила на крючок рядом с моей. Потом увидела его куртку в подсобке, торчащую между старыми пуховиками, и посмотрела на меня. Я пожала плечами. Она не поверила, но промолчала.

— У тебя десять минут, — сказала я ей. — Потом мы втроем идем в директорскую. Олег уже там.

— Я знаю, — сказала она. — Я звонила ему из машины. Он привез кофемашину и бутерброды. Сказал, что на пустой желудок Кирилла не переваришь.