Бывшие. Не возвращайся на мой лед

— Подождите, — сказала я. — Закрою журнал, потом выйдем вместе.

Он не кивнул, не возразил, просто убрал руку от ключа и встал у доски расписания, делая вид, что читает фамилии. Я закрыла журнал, застегнула куртку и только тогда подняла ключ со стола, спрятала его обратно в связку. Теперь он был у меня, и от этого в комнате стало чуть легче дышать.

Мы вышли в коридор почти одновременно. Я заперла тренерскую, проверила, что ключ повернулся до упора. У двери в ледовый залл уже стояла Лена Соколова, в огромном пуховике и с лентой для волос, которую она теребила пальцами. Заметив Романа, она остановилась как вкопанная, потом медленно подняла телефон и сфотографировала его, не спросив разрешения.

— Это он, — прошептала она в сторону раздевалки, и я услышала, как за дверью сразу стало шумно.

Я встала между ними, не давая Роману шагнуть к ней.

— Лена, — сказала я ровно. — Это Роман Громов. С сегодняшнего дня он временный тренер вашей группы по решению директора. Все вопросы по тренировке ко мне, к нему только по упражнениям на льду. Никаких селфи, никаких сторис до конца недели. Понятно?

Лена кивнула, не отрывая от него взгляда, и я почувствовала, как у меня внутри сжалось что-то старое, чего я не хотела сегодня вспоминать.

— Понятно, Алина Сергеевна.

— Иди к капитанам, предупреди команду. Я подойду через пять минут.

Она убежала, грохоча коньками в сумке. В коридоре снова стало тихо. Роман смотрел на дверь ледового зала, и я впервые заметила, что на его правой руке, ниже большого пальца, белел старый шрам, не новый, как на скуле, а ровный, тяжелый, похожий на след от конька. Я видела этот шрам в нашу последнюю тренировку на катке у Дворца спорта, когда он упал, пытаясь поймать меня на поддержке, и я подумала тогда, что это самая красивая и самая страшная вещь, которую я видела.

— Вы передумали? — спросил он тихо, не поворачиваясь.

— Нет. Я считаю минуты до тренировки. У вас пятнадцать минут, чтобы надеть форму и выйти на лед. Раздевалка для взрослых тренеров в конце коридора, направо. Без меня на лед не входите.

Я развернулась и пошла к себе в директорскую, чтобы поднять тетрадь разборов и секундомер. За спиной я услышала, как он пошел в другую сторону, как открылась дверь раздевалки, как щелкнул замок. Шаги были другие, чем тогда, тяжелее, но я не позволяла себе сравнивать их с теми, которые помнила. Я включала чайник, открывала тетрадь, ставила дату. Работа есть работа. Следующая тренировка начнется через двенадцать минут, и я должна быть у бортика раньше него.

Чайник не успел вскипеть. Я стояла у стола с секундомером в руке и слышала, как за стеной, в коридоре, кто-то быстро идет к директорской — шаги были тяжелые, уверенные, не похожие на охранника Артема и не на уборщицу. Я закрыла тетрадь, выключила чайник и повернулась к двери.

Роман вошел без стука, все в той же куртке сборной, и сразу положил передо мной на стол папку с документами.

— Допуск федерации, — сказал он. — Медкомиссию прошел в областной, результат привезут к утру. Я не хотел ждать до завтра.

Я открыла папку. Внутри лежала копия допуска с печатью лиги, копия страховки и бланк медицинского заключения с печатью поликлиники. Я перелистала страницы медленно, не торопясь, как будто у меня было все утро, хотя у меня было двенадцать минут.

— Медкомиссия без результата, — сказала я, не поднимая глаз. — Я не могу выпустить вас на лед к детям с пустым бланком.

Он сел напротив, не спрашивая разрешения, и положил ладонь на край стола.

— Результат будет к восьми утра. Я могу остаться сегодня на тренировке как наблюдатель, без выхода на лед, если вы дадите мне место у бортика. Я не трону детей, пока у вас на руках нет бумаги. Это мое условие, не ваше.

Я подняла на него глаза. Он смотрел ровно, без той усмешки, которую я помнила по старым интервью, и без той мятной иронии, которой он прятался на пресс-конференциях. Шрам на скуле у него розовел после ветра, и я подумала, что рану ему шили неаккуратно, нитки были толстые.

— Условие ваше, — сказала я. — Но до восьми утра вы не выходите на лед. Утром я звоню в поликлинику сама, проверяю номер заключения, и только тогда вы подписываете контракт и получаете ключ от раздевалки подростков. До этого момента ключ у меня.

Я указала пальцем на связку, лежавшую в верхнем ящике стола. Он посмотрел на ящик, потом на меня, и я впервые за семь лет почувствовала, что он видит меня не как бывшую невесту, а как человека, который решает, впускать его на мою территорию или нет.

— Я согласен, — сказал он тихо. — Утром.

Мы сидели друг напротив друга, и между нами на столе лежала папка с документами, телефон с входящим от неизвестного номера и моя связка ключей. Я отодвинула связку подальше, к блокноту, чтобы он не видел бирку с моей фамилией.

За стеной послышались голоса подростков, кто-то уронил сумку с коньками, Лена громко позвала Артема. Я встала.

— Тренировка через десять минут. Вы остаетесь на наблюдении у бортика, справа от выхода на лед, не ближе. С собой ничего, кроме блокнота и ручки. Никакого телефона на бортике, никаких сторис. Если я увижу, что вы кому-то пишете, контракт аннулируется в тот же день. Понятно?

Он встал, коротко кивнул и вышел первым, оставив папку на столе. Я услышала, как он прошел к бортику, как звякнула его куртка о поручень. Потом я услышала, как у двери остановилась Марина Цветкова, тренер женской группы, и я узнала ее по запаху мятной жвачки и короткому смешку.

— Это он? — спросила она тихо, наклонившись ко мне. — Роман Громов, у моего бортика?

Я повернула ключ в замке тренерской и повесила связку на крючок у двери, где всегда висела.

— Временный тренер подростковой группы по решению директора, — сказала я. — С допуском и медкомиссией. До восьми утра у бортика, без выхода на лед. Если ты против, скажи сейчас.

Марина посмотрела на меня, потом на бортик, где он уже стоял, положив блокнот на перила.

— Я не против, — сказала она. — Я семь лет не могла простить его за тебя. Если он действительно будет работать с детьми, а не играть в капитана, я дам ему шанс. Один.

Я ничего не ответила, потому что в этот момент из раздевалки выбежала Лена, за ней Артем, и коридор заполнился шумом, лязгом коньков и детскими голосами. Марина пошла к своей группе, я пошла к своему бортику, и пока я шла, я почувствовала, что ключ на моем поясе чуть греется от тепла — это всегда так бывает, когда я нервничаю, и я знала, что эта тренировка будет длиннее, чем я рассчитывала.

Утро началось раньше, чем я рассчитывала. Телефон завибрировал на тумбочке у кровати без четверти шесть, и я, не открывая глаз, нащупала его пальцами и увидела имя районной поликлиники. Я села, спустила ноги на холодный пол, набрала номер регистратуры и ждала четыре гудка, пока дежурная не подняла трубку. Медкомиссия Романа Громова значилась под номером, который я переписала в блокнот вчера, результат был готов к семи тридцати, заключение забрать можно с восьми до десяти. Я записала, повесила трубку и пошла в душ.

Я собиралась на арену за сорок минут до открытия, как делала каждый день с тех пор, как стала директором. Сначала ключи: бортик, тренерская, бухгалтерия, медкабинет, прокат, подсобка с реагентами. Потом пожарная панель, журнал записи, термометр на стене у входа. Сегодня я добавила к списку одно лишнее действие: открыть папку, которую вчера оставил Роман, и перечитать каждую страницу заново. Допуск федерации, страховка, бланк поликлиники. Без подписи заведующей и без результата анализов контракт не подпишу.

Я пришла на арену в шесть пятнадцать, повесила куртку на крючок у служебного входа, прошла по пустому коридору, включила свет в тренерской и проверила, что вчерашний блокнот Романа все еще лежит на бортике, где он его оставил. Блокнот был закрыт, ручка зажата между страниц, на обложке ни инициалов, ни записей. Я отнесла его к себе в директорскую, положила в нижний ящик стола и накрыла тетрадью разборов.

В семь я позвонила Олегу, бухгалтеру, и попросила его подняться к восьми с платежками за лед и зарплатой тренеров. Олег сказал, что у него кофе с сахаром, и я сказала, что у меня нет, и мы оба замолчали на секунду, потому что так мы разговаривали уже два года, и оба знали, что это не разговор, а отчет. Потом я позвонила Марине и попросила ее прийти к восьми тридцати, потому что мне нужен был свидетель, когда я буду подписывать контракт с временным тренером, и потому что без нее я бы не справилась с собственным голосом.

В восемь без пяти я стояла у окна директорской и смотрела на парковку. Роман приехал на служебной машине лиги, темной, с тонированными стеклами, и вышел в куртке сборной, с которой не расставался, как с формой. Он увидел меня в окне, кивнул, и я отвернулась, потому что не хотела, чтобы он думал, что я его ждала. Я ждала не его. Я ждала бумагу.

Он вошел в тренерскую ровно в восемь, без стука, как вчера, и положил передо мной на стол запечатанный конверт из поликлиники. Я вскрыла его степлером, достала лист, прочитала дважды. Заключение было чистое, без противопоказаний, с печатью заведующей и подписью врача. Я посмотрела на номер, позвонила в регистратуру, попросила подтвердить, продиктовала данные, и дежурная подтвердила. Я закрыла телефон и положила его экраном вниз.

— Контракт, — сказала я и достала из верхнего ящика лист, который я распечатала вчера вечером. — Медиа-мораторий. Запрет на упоминание прошлых отношений со мной в любых комментариях, публичных и частных. Допуск к детям только по согласованию со мной и с родительским комитетом. Любое нарушение контракта я расторгаю в тот же день.

Он читал медленно, не торопясь, как будто у него было все утро, хотя я знала, что у него каждая минута расписана. Потом он взял ручку, которую я положила рядом с листом, и подписал, не задав ни одного вопроса. Я смотрела, как он ставит подпись, и подумала, что он подписывает не контракт, а признание, что я имею право не пустить его на свою территорию.

Я убрала лист в папку, достала из ящика связку ключей и сняла с крючка тот, что от раздевалки подростков. Ключ был холодный, с биркой, на которой было выбито П-4. Я положила его на стол между нами.

— Ключ, — сказала я. — Под расписку.

Марина вошла без стука, в куртке нараспашку, с сумкой, из которой торчала бутылка воды и свернутый в трубку планшет с разметкой упражнений. Она поздоровалась со мной кивком, с Романом остановилась на полшага, и я увидел, как она сжала челюсть — не от злости, а от того, что ей приходится снова смотреть на это лицо в коридоре, который она считала своим.

— Марина Цветкова, старший тренер, — сказала я. — Роман Громов, временный тренер подростковой группы по контракту. Марина, он выходит на лед только после моего слова, и ты это видишь.

Она протянула ему руку, сухую и твердую, и он пожал ее коротко, не задерживая, как будто понимал, что любая задержка будет считаться за дерзость. Потом она повернулась ко мне и спросила, есть ли новости по лиге, и я сказала, что новости будут после обеда, и попросила ее пока не обсуждать контракт с родителями, потому что я хотела сначала сама поговорить с Леной и Артемом, как с капитанами.

Роман стоял у окна и не вмешивался. Он держал руки в карманах, и я заметила, что он не смотрит на меня, а смотрит на лед через стекло, и по его лицу нельзя было прочитать ничего — то ли он прикидывает, как будет работать с детьми, то ли вспоминает, как мы стояли здесь семь лет назад и как я смеялась, когда он приносил мне чай из автомата в коридоре. Я отвернулась и открыла журнал записи, потому что мне нужно было сделать что-то руками, а не думать о том, как он смотрит на лед.

В девять без пяти из раздевалки вышла Лена, пятнадцатилетний капитан, с клюшкой через плечо, за ней Артем, и за ними еще трое, в разношенных коньках и со шнурками, которые они никогда не умели завязывать до конца. Лена увидела Романа у бортика и остановилась так резко, что Артем чуть не врезался ей в спину. Я услышала, как она выдохнула, и по ее глазам поняла, что она его узнала, хотя видела только по трансляциям.

Я вышла к ним навстречу и встала так, чтобы Роман остался за моей спиной.

— Лена, Артем, — сказала я. — Это Роман Громов, временный тренер по контракту. У него есть допуск федерации и медкомиссия. Контракт подписан, я его видела. Он работает только со старшей группой и только по моему заданию. Вопросы?

Лена открыла рот, закрыла, посмотрела на Артема, и Артем сказал первым:

— Тренер, а можно вопрос не вам, а ему?

Я не успела ответить, потому что Роман шагнул вперед, и я почувствовала, как у меня сжались пальцы на планшете. Он присел на кортощи, чтобы быть на уровне Артема, и сказал тихо, без улыбки:

— Можно. Только один, и не про хоккей.

— Вы правда будете с нами работать или это для пиара? — спросил Артем.

Роман посмотрел ему в глаза и ответил:

— Если бы я хотел пиар, я бы сидел на пресс-конференции в Москве, а не на вашем катке в шесть утра.

Я не знала, радоваться мне этому ответу или злиться, что он вообще вышел к детям без моего сигнала. Я перехватила инициативу и сказала:

— Хватит. Лена, веди группу на разминку. Роман, вы стоите у бортика и наблюдаете. Сегодня только смотрите.

Он кивнул и отступил. Лена увела ребят, и я слышала, как они шепчутся за спиной, пока шли к скамейке. Марина подошла ко мне, наклонилась близко и сказала так, чтобы он не услышал:

— Он тебе не нужен. Он нужен району.

— Я знаю, — ответила я. — Поэтому он и здесь.

Тренировка шла час, и я не отходила от бортика. Я записывала в тетрадь каждую реплику, которую он бросал через борт, и каждую ошибку, которую дети делали под его взглядом. Когда Артем упал после силового приема и замер на льду, Роман инстинктивно двинулся к нему, и я подняла руку, останавливая. Он замер, глядя на меня, и я кивнула на Марину. Марина скользнула к Артему сама, подняла его, увела в раздевалку, и я видела в глазах Романа что-то, что я не хотела называть ни злостью, ни благодарностью.

После тренировки я подписала ему пропуск на следующую неделю и положила его в папку. Когда он выходил из тренерской, я сказала:

— Роман.

Он остановился, не оборачиваясь.

— Завтра в семь тридцати, — сказала я. — И я буду у бортика в шесть.

Он кивнул, и я услышала, как за ним закрылась дверь. Я закрыла журнал, натянула куртку и пошла к выходу. У служебного входа стоял Олег с платежками, и он спросил, все ли в порядке. Я сказала, что пока да, и мы оба знали, что «пока» здесь означает «до следующего звонка из лиги».

Он взял ключ, и наши пальцы не соприкоснулись. Я заметила, что у него на безымянном пальце правой руки белела тонкая полоска загара, как от кольца, которое он перестал носить. Я не стала на это смотреть и перевела взгляд на папку.

— Тренировка через час, — сказала я. — Сейчас придет Марина, мой старший тренер, и я представлю вас команде. Вы выходите на лед только после моего слова. Никаких историй, никакой мятной иронии, никаких интервью. Вы здесь, чтобы работать с детьми, и я буду следить за каждой минутой.

Он кивнул и спрятал ключ в карман. В коридоре послышались шаги Марины, быстрые и уверенные, и я почувствовала, что у меня чуть отпустило плечи, потому что теперь я была не одна в комнате с человеком, которому я семь лет назад почти поверила.

Глава 3. Старая запись проката

Первый луч фонаря выхватывал из темноты цифру на электронном табло и мокрый бетон у бортика. Я стояла в тренерской в семь утра, когда каток еще пах прошлой заливкой, и пересчитывала долги в толстой бухгалтерской книге. Красные строки шли одна за другой: зарплата тренерам за вторую половину месяца, аренда реагента для льда, счет за электричество, штраф за просроченный допуск одной из младших групп. Мне нужен был миллион с копейками до конца недели, иначе муниципальная программа не подпишет продление и Кирилл Данилов приедет не на разговор, а на опись.

Роман Громов вошел в тренерскую без стука, когда я подняла глаза от итоговой строки. Куртка сборной висела на его плечах как чужой размер, на скуле белел свежий шрам, и пахло от него чужим парфюмом — резким, с табаком и кедром, чужим. Я узнала этот запах раньше, чем лицо. Семь лет назад он стоял в коридоре загса с такими же духами, когда прислал письмо курьером и не пришел. Сейчас он положил на мой стол визитку лиги и копию договора о покупке здания.

— Директор Сорокина, — сказал он, и в голосе не было улыбки.

— Ты знаешь, кто я, — ответила я, не вставая. — Садись. Справа.

Он сел на стул, который я обычно держу для родителей, и положил руки на колени, как в школьном кабинете. Шрам на скуле дернулся, когда он сглотнул. Я открыла его папку, не дожидаясь приглашения, и прочитала первый лист: проект договора купли-продажи, цена ниже рыночной, подпись вице-президента Ирины Львовны Беляевой. Второй лист: заявление Романа Громова на должность временного тренера подростковой группы с почасовой ставкой. На третьем листе стояла копия его допуска из федерации, просроченная три месяца.

— Допуск просрочен, — сказала я. — Пока не принесешь действующий и медкомиссию, ты наблюдатель у бортика. Не тренер.

— Медкомиссию пройду сегодня, — ответил он. — Допуск обещали восстановить к среде.

Я закрыла папку и положила ладонь на визитку. Парфюм кедра и табака держался в воздухе, как чужое письмо на моем столе.

— Контракт подпишу только под два условия, — сказала я. — Полный запрет на любые медиа-комментарии о детях, об арене и обо мне. И отдельная строка: никаких упоминаний прошлых отношений в любом контексте. Ни в раздевалке, ни в эфире, ни в родительском чате. Нарушишь — я вызываю охрану и закрываю дверь.

Он посмотрел на меня так, будто я говорила на другом языке, и я впервые за утро почувствовала, как чужие духи ложатся на мою кожу. Потом взял ручку, которую я ему протянула, и подписал обе строки без единого слова. Я прижала лист к столу и сделала пометку в тетради разборов: дата, номер письма, фамилия вице-президента, имя Кирилла, факт подписи. Это была моя первая юридическая защита от него, и она лежала на столе как новая печать на старой двери.

В коридоре послышались шаги. Артем, защитник подростковой команды, остановился у двери тренерской и уставился на Романа так, будто увидел призрака.

— Это Громов, — сказал он не мне, а Лене, которая выглядывала из-за его плеча. — Капитан сборной. Его же по телевизору показывали.

Лена подняла телефон и сфотографировала Романа через открытую дверь, быстро, без вспышки. Я не стала ее останавливать. Через час эта фотография уйдет в школьный чат, потом в район, потом в родительский комитет, и моя подпись в контракте уже ничего не будет значить, если слух обгонит медкомиссию.

— Лена, телефон в сумку, — сказала я спокойно. — Роман Викторович, добро пожаловать на арену. Сегодня он наблюдатель. Завтра, если бумаги будут в порядке, начнем разборы.

Роман встал и одернул куртку, и я снова поймала запах чужого парфюма — табак, кедр и что-то сладкое, что раньше принадлежало не мне. Я открыла бухгалтерскую книгу на чистой странице и записала еще одну строку: «Визитка лиги, проект договора, подпись контракта. Слух запущен». Красная черта под ней легла ровно, как указка на школьной доске.

Чужие духи не выветрились до обеда, и я поняла это по тому, как Лена снова достала телефон в коридоре. Я стояла у бухгалтерского стола, а передо мной лежала толстая книга учета, открытая на странице с задолженностью за реагент для льда. Цифра была некрасивая, с тремя нулями, и пахла от нее так же, как от счетов за электричество: чужой необходимостью.

Олег принес мне кофе в бумажном стакане ровно в тот момент, когда я подводила итог по зарплатам тренерам. Он поставил стакан рядом с пепельницей, которую сам же принес из проката, и посмотрел через мое плечо.

— Сорок тысяч за свет, — сказал он. — Ты не проплатишь их завтра, я уже посмотрел движение по счету.

— Проплачу, — ответила я, не поднимая головы. — Если успею подписать продление с районом до четверга.

— А если не успеешь?

Я посмотрела на него поверх очков и не стала отвечать. Ответ был мне известен: в четверг Кирилл Данилов приедет с представителем по недвижимости, и разговор пойдет уже не про долги, а про мою подпись под актом. Я вернулась к колонке цифр и провела красную черту под строкой «аренда реагента». Черта легла неровно, потому что рука дрогнула. Я разозлилась на собственную руку, выровняла черту и записала ниже: «Лена сфотографировала Романа. Слух уйдет в чат сегодня до шести».

Дверь тренерской была приоткрыта, и в коридоре я слышала, как Артем рассказывает кому-то из младших про «того самого Громова». Голос у него был громкий, подростковый, с придыханием на каждой фамилии. Я не стала его останавливать. Остановишь Артема — побежишь за Леной, остановишь Лену — родительский чат загорится без нее. Слух уже жил своей жизнью, и моя задача была не тушить его, а обогнать.

Я сняла трубку и набрала номер, который Олег оставил мне на стикере: районный юрист по муниципальным программам, Тамара Николаевна. Три гудка, щелчок, тихое «алло».

— Тамара Николаевна, это Сорокина с районной арены. У меня к вам срочный вопрос по продлению. Вы получили наш пакет документов?

— Получила, Алина Сергеевна. Бюджетная комиссия смотрит его в пятницу.

— В пятницу не подходит. Мне нужно до четверга, иначе в четверг ко мне приедут люди с визиткой лиги и подписью вице-президента.

Пауза. Тамара Николаевна вздохнула так, что я услышала, как у нее скрипнуло кресло.

— Пришлите мне допсоглашение по школьной секции, — сказала она. — Если оно будет у меня до обеда завтра, я поставлю вопрос на внеочередное заседание в среду. Но это все, чем я могу помочь.

— Этого хватит, — ответила я. — Спасибо.

Я положила трубку и записала в тетради разборов: «Тамара Николаевна, внеочередное заседание в среду, допсоглашение по школьной секции до обеда вторника». Буква Т легла ровно, потому что я специально вывела ее медленно.

Олег не уходил. Он сидел на краю стула и крутил в пальцах колпачок от шариковой ручки, и я знала этот жест: он собирается сказать что-то, что ему не по работе.

— Алин, — начал он, — я тут посмотрел контракт, который ты ему подписала. Пункт про медиа-мораторий. Он сильнее, чем требует трудовое право. Если он захочет оспорить, у тебя не будет опоры.

Я посмотрела на него и впервые за утро почувствовала, как чужие духи снова поднялись к горлу. Кедр, табак, что-то сладкое. Роман прошел по коридору так тихо, что я не услышала шагов, только запах.

— Роман Викторович, — сказала я, не оборачиваясь. — Вы что-то хотели?

— Ключ от раздевалки, — ответил он из-за двери. — Лена забыла там перчатки.

— Подождите в коридоре. Олег принесет.

Олег встал, вышел, и я слышала, как он неловко поздоровался с Романом и как звякнула связка ключей у моего крючка. Я осталась одна с книгой и собственным дыханием. Цифра в сорок тысяч все еще стояла на странице, и от нее пахло тем же чужим парфюмом, что от моей собственной кожи.

Я открыла ящик стола и достала конверт, в котором лежали копии двух допинг-протоколов: мой и его, с одной и той же печатью лаборатории за один и тот же год. Я смотрела на них минуту, может, две, и за это время успела сосчитать, что мне нужно успеть до четверга: допсоглашение, зарплата тренерам, свет, реагент, ключ от раздевалки вернется ко мне с распиской, и я буду держать его так, как держат чужую руку, — крепко, но не давая кольцу врезаться в палец.

Я положила конверт обратно, закрыла ящик на ключ и записала в тетради последнюю строку: «Ключ выдан под расписку Олегу. Конверт с протоколами в ящике. Завтра — допсоглашение, послезавтра — заседание, в четверг — Кирилл».

Красная черта легла под этими словами ровно, и я впервые за утро поверила, что дотянусь до четверга, даже если для этого придется не спать двое суток.

Ящик стола закрылся с тем же сухим щелчком, что и открылся, и я осталась одна с тетрадью, телефоном и запахом кедра, который никак не хотел уходить из тренерской. Олег вернулся через минуту, молча положил ключ от раздевалки на край стола и сел обратно на стул, как будто ничего не произошло. Я не спросила, передал ли он ключ Роману или отнес перчатки сам. Не мое дело, пока расписка в ящике.

Телефон зазвонил сразу, как будто ждал паузы. Номер был незнакомый, с московским кодом, и я сняла трубку на втором гудке.

— Сорокина, — сказала я.

— Алина Сергеевна, добрый день. Меня зовут Антон, юридический отдел лиги. У нас небольшой вопрос по процедуре.

Голос был гладкий, без возраста, как у сотрудника, который привык звонить директорам районных катков и не ждать от них благодарности.

— Слушаю, — ответила я.

— Для оформления допуска тренера к детской секции нам нужна копия вашего устава и решение совета школы олимпийского резерва о привлечении внештатного специалиста. Срок — до конца недели.