Бывшие. Не возвращайся на мой лед

Я переложила трубку к другому плечу и посмотрела на тетрадь. Устава районной арены как юридического лица у меня не было с две тысячи двадцать второго года, когда мы перешли на муниципальное финансирование и перестали быть самостоятельным юрлицом. Это был мой маленький административный трюк, который я держала про запас именно на такие звонки.

— Антон, — сказала я. — Напомните, пожалуйста, пункт регламента, по которому вы запрашиваете эти документы. Я проверю по своим файлам.

Пауза. Потом короткий щелчок клавиатуры.

— Пункт четырнадцать приказа о допуске внештатных тренеров к детским группам, — ответил он. — Утвержден в две тысячи двадцать третьем году.

— Спасибо, — сказала я. — Я перезвоню в течение часа.

Я положила трубку и сразу набрала Олега. Он сидел в двух метрах, но это была привычка, от которой я не собиралась отвыкать: важные документы — только по внутреннему.

— Олег, у нас приказ лиги номер сорок семь от две тысячи двадцать третьего года. Пункт четырнадцать. Что он реально требует для внештатного тренера?

Олег прищурился, как будто вспоминал.

— Копию паспорта, медкнижку, справку об отсутствии судимости и допуск федерации. Устава там нет, — сказал он. — И решения совета школы тоже нет. Они требуют лишнее.

Я положила трубку и записала в тетради: «Лига запрашивает лишние документы. Устава нет. Решения школы нет. Можно отказать письменно». Красная черта под этой строкой легла косо, потому что я торопилась.

За дверью послышались шаги, и я узнала их раньше, чем увидела: тяжелые, уверенные, с тем едва слышным скрипом правого ботинка, который я помнила семь лет. Роман вошел без стука, остановился у порога и посмотрел на меня так, будто хотел сказать что-то, что нельзя говорить при Олеге.

— У вас ко мне вопрос, Роман Викторович? — спросила я.

— Да. Я могу выйти на лед завтра в семь тридцать?

— Можете. У вас допуск федерации, медкомиссия и расписка за ключ. Утром в понедельник жду вас у бортика в семь тридцать. Марина Цветкова тоже будет.

Роман кивнул и не ушел. Стоял и смотрел на тетрадь, где я только что записала про лишние документы.

— Алина, — сказал он тихо, так что Олег мог бы и не услышать, но я услышала. — Тебе звонили из лиги?

— А вам какое дело до моих звонков?

— Никакого, — ответил он. — Просто если они попросят устав, не давай. Они его не имеют права требовать.

Я подняла голову и впервые за утро посмотрела ему прямо в глаза. Он знал пункт четырнадцать. Он знал, что устава у меня нет. Он знал, что лига давит через лишние документы.

— Спасибо за консультацию, — сказала я. — Теперь выйдите, пожалуйста. У меня разговор с бухгалтером.

Роман развернулся и вышел, оставив после себя только запах кедра и тот самый парфюм, который я теперь не смогу забыть до конца дня. Я посмотрела на Олега.

— Сделай мне письменный отказ лиге по пункту четырнадцать, — сказала я. — Со ссылкой на регламент. И отправь Антону сегодня до пяти.

Олег кивнул и начал печатать. Я открыла новую страницу в тетради и записала еще одну строку, без красной черты: «Роман предупредил. Либо подставляет, либо играет свою игру. Проверить через Тимура до вечера».

Телефон в кармане жужжал так, будто сам знал, что я жду звонка Тимура до вечера. Я перехватила ремень сумки на плече, заперла ящик с конвертами и пошла по коридору к бортику. Свет над катком еще горел дежурным режимом, и лед был похож на чистый лист, который кто-то забыл подписать.

У бортика стояла Марина Цветкова, проверяла клюшки, и я впервые за утро порадовалась, что рядом есть человек, который умеет молчать по делу. Марина подняла голову, посмотрела на меня и спросила без предисловий:

— У тебя лицо такое, будто ты выиграла суд и проиграла жизнь. Что случилось?

— Роман Громов, — сказала я. — Временный тренер. Завтра в семь тридцать выходит на лед с младшей группой.

Марина переложила клюшку из руки в руку и присвистнула так тихо, что звук утонул в гудении холодильной установки.

— Тот самый? — уточнила она.

— Тот самый, — ответила я. — У него допуск федерации, медкомиссия, расписка за ключ от раздевалки и контракт с медиа-мораторием. Больше ничего.

— А твой мораторий на личную жизнь? — спросила Марина.

— Мой мораторий не входит в трудовой договор, — сказала я. — И слава богу.

Марина фыркнула, но глаза у нее стали внимательными. Она знала меня двенадцать лет, с тех пор как я пришла к ней стажером после разрыва. Ни разу не спросила, почему я тогда не выходила из раздевалки неделю. Сейчас не спросит тоже, и за это я была ей должна.

Я посмотрела на лед и попыталась представить, как Роман выходит на этот лед завтра утром. В куртке сборной, с повязкой капитана, которую он теперь обязан снять перед тренировкой подростков. У меня дома.

— Он будет работать по моему свистку, — сказала я. — По моему расписанию, по моим правилам. Если один журналист напишет его фамилию рядом с моей, он уволится в тот же день.

Марина кивнула.

— А если он не уволится? — спросила она.

— Тогда я сама вызову охрану, — ответила я. — Я это уже один раз пережила. Повторять не собираюсь.

Марина посмотрела на меня долго, потом отвернулась и сказала:

— Я прикрою, если что. Только не ори на детей.

Я не улыбнулась, но плечо у меня дрогнуло. Марина всегда умела снять напряжение одной фразой, и я за это держалась за нее сильнее, чем за любой контракт.

В кармане снова завибрировал телефон. Номер Тимура. Я отошла к окну, отодвинула штору и взяла трубку.

— Тимур, — сказала я. — Слушаю.

— Алина, — ответил он. — У меня для тебя две новости. Одна плохая, одна хуже. С какой начать?

— С плохой, — сказала я.

— Антон из юротдела лиги — это не юрист. Это бывший помощник Кирилла Данилова. Они вместе работали в агентстве, когда ваши анализы ушли в лабораторию. Я проверил по базе.

Я оперлась спиной о холодную стену и почувствовала, как холод проходит через рубашку. Кирилл. Конечно, Кирилл. Этот человек умел возвращаться в мою жизнь в самый неподходящий момент, как старая трещина в коньке, которую замечаешь только перед прыжком.

— А хуже? — спросила я.

— Антон уже отправил запрос по пункту четырнадцать не только тебе. Он отправил его во все районные катки, где есть детские группы. Они собирают уставы и решения советов пакетом, чтобы потом продавить лигу через муниципалитет. Ты для них не отдельная арена, ты часть схемы.

Я закрыла глаза. Семь лет назад Кирилл продал нас обоих Роману и мне одним контрактом. Сейчас он пытался продать районным директорам их же собственные катки. Ничего нового, только цена выросла.

— Тимур, — сказала я. — У меня к тебе просьба. Не публикуй ничего до завтрашнего утра. Дай мне одну ночь.

— Одну, — согласился он. — И Алина, будь осторожна. У Антона в лиге уши повсюду, и Громов сейчас между двух стульев.

— Я знаю, — сказала я. — Спасибо.

Я положила трубку и постояла у окна еще минуту. За стеклом моросил мелкий дождь, и капли ползли по стеклу медленно, будто не хотели падать. Где-то в коридоре звякнула связка ключей, и я узнала шаги Олега. Он вошел в тренерскую, остановился у моего стола, посмотрел на закрытый ящик и спросил:

— Письмо в лигу готово. Отправить сейчас?

Я кивнула. Олег сел за компьютер, я слышала стук клавиш, и этот стук был единственным звуком, который я могла вынести, не срываясь.

Я открыла дверь тренерской и сразу почувствовала, что в комнате кто-то был. Не по звуку, нет, по запаху. Чужие духи, те самые, кедровые с табачной нотой, которые теперь стали моей головной болью на ровном месте. Я замерла у порога, перехватила ремень сумки и огляделась.

Все было на месте. Тетрадь разборов лежала на краю стола, ключ от шкафа с документами торчал в замке, кружка с остывшим чаем стояла у монитора. Только на стуле у окна лежал мужской шарф, темно-синий, кашемировый, с вышитой монограммой, которую я узнала бы с закрытыми глазами. Роман оставил его здесь вчера или забыл сегодня утром, и теперь этот шарф лежал там, где обычно лежала моя куртка, и от этого мне стало холодно.

Я подошла, взяла шарф двумя пальцами и понесла к двери. Не выбросить, нет. Отдать лично. Это не подарок, это не трофей, это чужая вещь, и на моей арене у чужих вещей нет места.

В коридоре пахло мастикой и холодным пластиком от раздевалок. У бортика уже готовились к утренней тренировке младшей группы, Лена проверяла клюшки, Артем перематывал рукоять. Я прошла мимо них, не останавливаясь, и вышла на служебную парковку.

Роман стоял у своей служебной машины, разговаривал по телефону. Я узнала его со спины по тому, как он держит плечи, чуть приподнято, будто несет на них невидимый груз. Я подошла, дождалась паузы и протянула ему шарф.

Он обернулся, посмотрел сначала на шарф, потом на меня. Глаза у него стали другими, серьезными, без привычной иронии.

— Это осталось в тренерской, — сказала я. — В тренерской не должно быть чужих вещей.

— Это не чужая, — начал он и осекся. — То есть да. Чужая. Спасибо.

Я развернулась и пошла обратно. Он меня не окликнул, и это было правильно.

В тренерской я села за стол, открыла журнал тренировок и записала время, дату и одну строку без комментариев: «Шарф убран. Духи остались». Потом открыла папку с договорами аренды и нашла нужный лист. Договор со школой олимпийского резерва, пункт четырнадцать, тот самый, по которому Антон из юротдела лиги требовал уставы и решения советов. Я перечитала его трижды, подчеркнула красной ручкой каждое слово про «коммерческое использование муниципального имущества» и подписала на полях: «Требует уточнения через спорткомитет района».

Олег заглянул в дверь с папкой платежек и остановился.

— Ты чего красная? — спросил он.

— Я не красная, — сказала я. — Я работаю.

— Ты и работаешь красная, — сказал он. — Что случилось?

Я показала ему договор и подпись Антона на запросе. Олег прочитал, поднял глаза и тихо присвистнул.

— Они хотят твой совет, — сказал он. — Полностью.

— Хотели, — поправила я. — Теперь у них есть письменный отказ по пункту четырнадцать, устав в редакции две тысячи двадцать третьего года и подпись директора. Этого хватит до муниципальной проверки.

— А если они приедут с проверкой раньше?

— Тогда я приглашу районного депутата и родительский комитет, — сказала я. — Дети на льду, взрослые на трибуне, камеры городского канала. Пусть проверяют.

Олег кивнул и сел за свой компьютер. Я вернулась к журналу и дописала последнюю строку: «Антон работает на Кирилла. Подпись есть, мотив есть. Ждать звонка до двенадцати».

В двенадцать телефон зазвонил. Номер Кирилла. Я подождала три гудка, потом четыре, потом пять, и только тогда взяла трубку.

Потом я открыла тетрадь и дописала последнюю строку: «Кирилл вернулся. У него уши в лиге. Завтра контракт с Романом подписан, письмо в лигу отправлено, ухо в агентстве зафиксировано. Четверг — не заседание, а допрос. Готовить вопросы два, не три».

Красная черта легла ровно. Телефон затих. Дождь за окном не прекратился, но мне уже не нужно было его слушать.

Я заперла тренерскую своим ключом, спрятала связку в карман и пошла к выходу. Где-то в коридоре пахло кедром, и я знала, что этот запах теперь будет жить на моей арене до конца сезона, нравится мне это или нет.

Глава 4. Никаких вторых шансов

Я промывала ссадину на виске Артема перекисью, когда дверь медкабинета скрипнула и в коридоре пахнуло тем самым одеколоном, который я уже ненавидела за то, что узнавала его раньше, чем лицо. Артем сидел на кушетке, зажмурившись, подбородок в синяках, клюшка валялась на полу, а на лбу у него набухала свежая шишка после столкновения у бортика.

— Держи марлю, — сказала я Лене, не оборачиваясь. — Свет сюда поверни.

Лена послушно развернула настольную лампу. Артем сквозь зубы зашипел, когда ватка коснулась кожи. Я не жалела. Я вообще сейчас жалеть не могла себе позволить, потому что за спиной стоял Роман и молчал, и это молчание было громче любого тренерского окрика.

— Та-а-ак, — протянула я, выдерживая паузу. — Кто мне объяснит, почему капитан команды лежит с разбитой головой после упражнения, которое мы сто раз разбирали на разминке?

Лена посмотрела сначала на меня, потом на Романа, и я поймала в ее взгляде ту самую секунду, когда подросток решает, кого предавать. Она выбрала меня.

— Он сам виноват, — сказала Лена, кивнув на Артема. — Полез в силовой прием, хотя я крикнула «откат».

— Я думал, успею, — буркнул Артем.

Я наложила марлю, закрепила пластырем, сунула ему в руки пакет со льдом из стационарного морозильника.

— Прикладывай. И сиди тут, пока не перестанет звон в ушах.

Артем послушно прижал пакет ко лбу и откинулся на стену. Я стянула перчатки, выбросила их в контейнер и только тогда развернулась к Роману. Он стоял у двери, засунув руки в карманы куртки сборной, и смотрел на Артема так, будто считал что-то внутри себя.

— Выйди, — сказала я ему.

— Я хотел извиниться, — ответил он.

— Выйди, — повторила я. — В раздевалку. К Марине. Сейчас.

Он посмотрел на меня, потом на Артема, потом на Лену. У меня внутри что-то дрогнуло, потому что я ждала спора, ждала мужского «я в своем праве», а он молча кивнул и вышел. Дверь закрылась с тем тихим щелчком, который в моем детстве означал конец ссоры, а теперь — паузу, которую я не просила.

Я вымыла руки, подписала маршрутный лист Артема, поставила время. Лена помогла ему встать.

— Алина, — сказала она тихо, — он же правда не хотел.

— Я знаю, — ответила я. — Поэтому он сейчас сидит, а не уволен.

Когда они ушли, я закрыла дверь медкабинета на ключ, прислонилась к ней спиной и на секунду закрыла глаза. В коридоре было тихо, только гул холодильника и далекий звук клюшек у бортика, где Марина гоняла младшую группу.

Через минуту я снова открыла дверь и пошла в тренерскую. На столе лежала записка, написанная знакомым наклоном: «Артема — в порядок. С тренером Цветковой согласовано. Жду у бортика в четыре». Я скомкала листок, бросила в корзину и достала из верхнего ящика тетрадь разборов.

Я села за стол, открыла страницу с сегодняшней датой и начала писать: «14:05, Артем К., столкновение у бортика, силовой прием без отката, шишка на лбу, первая помощь оказана. Тренер — наблюдатель, не вмешивался. Нарекание к координации действий». Почерк был ровный, строчки лежали параллельно, и от этого немного отпускало внутри.

В четыре я должна была выйти к бортику и снова стать рядом с ним на расстоянии вытянутой руки. Я дописала последнюю строчку, закрыла тетрадь и убрала ключ от медкабинета в карман.

Четыре без десяти я уже стояла у бортика с секундомером и тетрадкой, и ветер из вентиляционной решетки тянул по ногам так, что приходилось переступать с ноги на ногу. Марина согнала младших в две шеренги, Артем сидел на скамейке с пакетом льда у виска, а Лена грызла ремешок шлема и делала вид, что не смотрит в сторону служебного выхода.

Я записала в тетради: «15:50, подготовка льда, температура минус четыре, замечания по сушке бортика нет». Цифры успокаивали. Когда есть цифры, мир не уезжает из-под ног.

Ровно в четыре дверь за моей спиной открылась, и я почувствовала тот запах раньше, чем услышала шаги. Одеколон у Романа всегда был один и тот же — прохладный, с нотами грейпфрута и чего-то дымного, — и от этого у меня свело мышцу под лопаткой, как от неловкого падения на разминке. Я не обернулась.

— Клюшка, — сказала я Лене, не поднимая глаз от тетрадки. — Покажи Артему поддержку слева.

Лена кивнула, скользнула к Артему и протянула ему руку. Он встал, покачнулся, но пакет льда держал у виска как залог того, что живой. Хорошо. Значит, обедом его кормить сегодня не я буду.

Роман встал рядом со мной. Не вплотную, но и не на той дистанции, которая устраивала. Между нами было ровно то расстояние, на котором слышно дыхание, но не видно зрачков. Я перестала писать и повернула голову.

— На площадку сегодня не выходишь, — сказала я. — Смотришь, записываешь, после разбор. С детьми не разговариваешь без моей команды. Если кто-то из родителей спросит, кто стоит у бортика, я представляю тебя как временного тренера по предсезонной подготовке. Понятно?

Он кивнул. Коротко, без улыбки. Шрам на скуле у него побелел, как будто натянули нитку под кожей.

— Понятно, — ответил он.

Я поверила не словам, а тому, что он не стал тянуть руку для рукопожатия. Это было бы лишнее.

Я дала свисток. Младшие вышли на лед, Лена вывела Артема, и тренировка началась — скучная, рабочая, как я люблю. Дети отрабатывали передачи в тройках, Артем отставал, но держал шайбу. Роман стоял рядом и смотрел. Я записывала каждую минуту: «16:03, тройка Соколова — Кузнецов — Никонова, пас в касание, два промаха», «16:07, Артема, откат после силового, медленный выход из зоны».

Через двадцать минут у бортика, со стороны родительской трибуны, появилась Дарья Никонова. Она пришла в бордовом пуховике, с прижатым к груди термосом, и уставилась на Романа так, будто узнала его по плакату из спортзала. У меня внутри стало холодно.

— Алина, — позвала она, не понижая голоса. — Это кто у тебя у бортика?

Я не отвернулась от тетради.

— Временный тренер, — сказала я. — По предсезонной подготовке.

— А фамилия у него случайно не Громов?

Лена на льду повернула голову, услышав. Артем замер. Роман рядом со мной медленно перенес вес с одной ноги на другую, и я почувствовала, как он собирается с ответом.

— Дарья, — сказала я, подняв глаза. — Если у тебя есть вопрос по контракту тренера, приходи ко мне в директорскую после тренировки. У бортика родители не консультируют.

Она открыла рот и закрыла. Термос в ее руках чуть дрогнул. Я знала, что через полчаса в родительском чате появится сообщение о том, что я набираю в команду отстраненного хоккеиста, и что Марина мне скажет вечером, что я правильно сделала, но проиграла очко. Знала и все равно держала лицо.

Дарья ушла. Роман выдохнул рядом со мной — тихо, сквозь зубы.

— Спасибо, — сказал он так, чтобы я одна услышала.

Я не ответила. Я записала в тетради: «16:25, инцидент с родителем, разрешен на месте. Тренер — наблюдатель, вмешательства не было». Почерк был ровный, строчки лежали параллельно. Мир снова стоял на месте.

Тренировка закончилась в шесть. Я свистнула три раза, дети ушли в раздевалку, Лена увела Артема. Роман стоял у бортика, пока я не закрыла тетрадь и не спрятала ручку в карман.

— Завтра в семь тридцать, — сказала я. — Не раньше.

Он кивнул и пошел к служебному выходу. Я смотрела ему в спину и считала шаги до двери. Двенадцать. На тринадцатом он остановился и обернулся, но я уже отвернулась и пошла к себе в директорскую. У меня в столе лежал чистый лист с тремя вопросами к Кириллу, и я собиралась перечитать их еще раз перед завтрашним приездом лиги. Спина Романа скрипнула дверью, и в коридоре снова стало тихо, только гул холодильника и запах грейпфрута, который я теперь буду узнавать в любом помещении.

К вечеру в директорской стало холодно. Батарея под окном чуть постукивала, и я слышала, как внизу, на ледовой арене, Марина выключает свет после последней группы. Я заперла тетрадь разборов в верхний ящик стола, поверх копий протоколов, и придвинула к себе чистый лист с тремя вопросами к Кириллу. Три вопроса, написанные ровным почерком, казались мне сейчас слабее, чем утром. Я перечитала их вслух и оставила как есть — лучше плохой план, чем никакого.

На лестнице послышались шаги, не его, но я все равно напряглась. Дверь открылась, и в проеме показался Олег, в расстегнутом пуховике и с пакетом из круглосуточного магазина.

— Сосиски и хлеб, — сказал он, ставя пакет на край стола. — Твоя каша на плите остыла, я проверил.

Я кивнула и придвинула к нему чашку. Он сел напротив и посмотрел на листок с вопросами так, будто хотел спросить, но не решался.

— Спрашивай, — сказала я.

— Он будет завтра в одиннадцать, — Олег кивнул на листок. — С Даниловым приедет юрист по недвижимости. Ты понимаешь, что они будут давить в паре?

— Понимаю.

— И что ты будешь делать, если Данилов начнет угрожать детской секцией?

Я промолчала. У меня не было ответа, который я могла бы произнести вслух без злости. Олег вздохнул, налил себе чай и оставил пакет с сосисками на столе.

На лестнице снова послышались шаги, на этот раз быстрые, уверенные, и я почувствовала, как у меня свело мышцу под лопаткой. Запах грейпфрута появился раньше, чем Роман вошел. Он остановился в дверях, посмотрел на Олега, на пакет с сосисками, на мой листок с вопросами, и я видела, как у него дернулась скула.

— Я думал, ты уехал, — сказала я, не отводя глаз.

— Забыл телефон, — он поднял трубку со стола у двери. — Не хотел заходить.

Я кивнула на Олега. Роман кивнул ему тоже, сухо, как равному. Олег встал, вышел, прикрыв дверь плотнее, чем нужно было. Мы остались вдвоем.

— Ты ела? — спросил Роман, не двигаясь с места.

— Это не твое дело.

— Я не спрашиваю как тренер, — он сделал шаг вперед. — Я спрашиваю как человек, которому ты завтра поведешь детей.

Я почувствовала, как у меня вспыхнули уши. Он был прав, и от этого было хуже. Я молча достала из пакета сосиски, положила их на бумажную салфетку и подвинула к нему. Это был не ужин, это была взятка, и мы оба это понимали.

Он сел напротив, не на место Олега, а ближе, и взял сосиску. Мы ели молча, глядя в стол. Я чувствовала его дыхание через стол, и у меня от этого поднималась тошнота, не от еды, а от того, как сильно мне хотелось, чтобы он просто остался.

— Завтра, — сказала я, проглотив кусок. — Ты приходишь к восьми. К одиннадцати Данилов. Ты со мной в директорской, за столом. Ни слова без моей команды.

Он кивнул. Я заметила, что у него на руке, у большого пальца, содрана кожа, и мне захотелось спросить, как он ухитрился. Я не спросила.

— Ты не обязан, — сказал он, глядя на мою руку, а не в глаза. — Защищать меня перед родителями.

— Я защищаю не тебя, — ответила я. — Я защищаю арену. Ты просто в ней работаешь.

Он поднял глаза, и я увидела в них что-то, что не видела семь лет. Не благодарность, не вину, а какую-то усталую нежность, от которой у меня перехватило горло. Я встала и отошла к окну, чтобы он не видел моего лица.

— Иди, — сказала я. — Утром в восемь.

Он встал, убрал за собой бумажную салфетку и вышел. Я слышала, как он спускается по лестнице, как открывается и закрывается дверь на первый этаж. Запах грейпфрута остался в директорской, и я открыла окно настежь, чтобы выстудить его.

Я вернулась к столу и перечитала вопросы к Кириллу. Они по-прежнему казались мне слабыми, но теперь у меня был четвертый, который я дописала в самом низу, не задумываясь: «Почему он приехал ко мне, а не в Москву». Я сложила листок, убрала его в конверт и заперла ящик на ключ.

Внизу хлопнула входная дверь, и я осталась одна в директорской, с остывшим чаем и запахом, который я теперь буду узнавать в любом помещении.

Утром я пришла на арену к семи. В раздевалке пахло хлоркой и сырым деревом, на скамейке лежала забытая кем-то лента для волос, яркая, как сигнал. Я забрала ее, положила в ящик у входа и открыла журнал смены. Подростковая группа стояла в расписании на девять, тренеры — Марина и Роман. Я дописала в графе «допуск тренера»: «контракт, медкомиссия, ключ выдан под расписку». Почерк был ровный, и от этого становилось легче.

В восемь без пяти минут в коридоре послышались шаги — теперь я уже узнавала их. Роман вошел в тренерскую в чистой куртке, без запаха грейпфрута, и я почувствовала разочарование, которое тут же задавила. Он положил на стол ключ от раздевалки, который я ему выдала вчера, и рядом — запечатанный конверт.

— Заключение, — сказал он. — Как обещал.

Я вскрыла конверт, пробежала глазами. Штамп областной поликлиники, подпись врача, номер, дата. Кардиограмма в норме, нагрузочная проба в норме, ограничений нет. Я перевернула лист и увидела внизу мелким шрифтом: «рекомендовано наблюдение у спортивного врача не реже одного раза в сезон». Я подняла глаза.

— Когда у тебя последний раз был кардиолог?

Он ответил не сразу. Посмотрел в окно, потом на меня.

— В марте. Допуск к играм. Все было чисто.

Я кивнула и убрала заключение в папку. На столе между нами лежал чистый бланк трудового договора, и я впервые за два дня смотрела на него не как на угрозу, а как на работу.

— Подписываем, — сказала я. — Здесь, здесь и здесь. Отдельно — пункт о медиа-моратории. Отдельно — запрет упоминания прошлых отношений в любом контексте, включая бытовой. Отдельно — допуск к детям только по согласованию со мной и Мариной. Я подпишу, когда ты распишешься в каждой графе.

Он взял ручку, и я заметила, что у него дрогнули пальцы. Он расписался на каждой странице медленно, как человек, который привык подписывать контракты не глядя и впервые читает каждую строчку. Я поставила свою подпись последней, поставила дату и отложила ручку.