ТАКОГО ЛЕПСА! или ПОДУШКИ ТУТ НИ ПРИ ЧЁМ!

Закончив дела, Симеон наконец позволил себе роскошь подумать о спасении собственной шкуры.

Он попросил друзей из невоенного ведомства прислать за ним вертолёт. Оставалось только ждать.

Вертолёт обещали прислать утром. Если, конечно, пилоты не передумают, начальство не испугается, погода не взбесится, а остров не выкинет ещё какую-нибудь пакость. Но всё равно это было уже почти спасение. Несколько часов — и Сосновый остров останется внизу: лесом, пятном, архивом, кошмаром, удачным материалом и неудачным воспоминанием.

Симеон впервые за последние дни позволил себе подумать, что, на пороге освобождения, ведь Сосновый действительно был похож и на тюрьму, и на сумасшедший дом, и на лабораторию сумасшедшего учёного.

Если всё пойдёт нормально, утром он уже будет на материке. А если совсем хорошо — через день будет сидеть в безопасном кабинете, потягивать кофеёк и ругаться с редакторами. Борзой почти поверил, что Сосновый остров остался у него за спиной.

Материалы ушли. Первая статья уже жила отдельно от него. Архивы были продублированы. Даже если с ним что-нибудь случится, правда уже ползла по СЕТИ, как очень неприятная для властей многоножка. А часть материалов, оставшихся в архиве и не публиковавшихся, являлась страховкой от давления нечистоплотного генералитета, конкурирующих ведомств и прочих любителей объяснять журналистам, где заканчивается свобода слова и начинается служебная необходимость.

Архив мэра Потерянного и кое-что самое важное Симеон приказал своим ассистентам пока не публиковать. Это было не от трусости и не от осторожности, хотя осторожность тут тоже не помешала бы. Просто Борзой хотел оставить эти материалы на сладкое — для второй части статьи, где уже можно было не только ткнуть общественность носом в мутантов, тюрьмы и подземные лабиринты, но и показать, кто, когда и почему делал вид, что ничего не происходит. Первая статья должна была взорвать дверь. Вторая — войти внутрь и начать переворачивать мебель.

Журналист, как известно, может быть храбрым сколько угодно, но только до той поры, пока его храбрость ещё можно напечатать. Когда же тебя самого вот-вот напечатают в разделе «Потери и повреждения», появляется естественное желание вернуться в лоно цивилизации.

Оставаться на острове ещё на одну ночь было чистым безумием. Но безумие это казалось маленьким, почти техническим: переночевать, дождаться вертолёта, сесть, улететь. Симеон тогда ещё не знал, что Сосновый остров отпускал информацию, но крайне неохотно отпускал свидетелей.

Правда, где-то внутри всё ещё зудело неприятное журналистское «а вдруг?». А вдруг он улетит, а потом окажется, что самое важное было не в архивах, не в фотографиях, не в мэрском компьютере и даже не в подземных лабиринтах, а где-то рядом — за стеной, за окном, в овраге, на той поляне, где он наблюдал ритуал лепсов и упырей? А вдруг именно этой ночью Сосновый остров покажет то, что днём прятал от приборов, камер и здравого смысла?

Симеон отлично понимал, что надо просто ждать вертолёт. Сидеть тихо, не геройствовать, не проверять шорохи, не бегать за каждой тенью, не пытаться добрать последний невозможный факт. Но журналист в нём был хуже инфекции: стоило появиться крючку неизвестного, как он уже плыл за наживкой.

И Сосновый остров, как будто, это отлично понимал.

Ночью, пока Симеон в ожидании эвакуационной команды в очередной раз перебирал и сортировал документы в компьютере, в окне промелькнуло нечто.

Он сперва решил, что у него утомление зрения из-за долгого воздействия монитора.

Потом он подумал, что это крупная птица. Типа лепса.

Потом подумал, что птицы так не летают.

Существо скользнуло над тёмными соснами бесшумно, как умная мысль. В лунном свете оно показалось почти человеческим — только слишком лёгким, слишком плавным и каким-то не отсюда. Будто ангел.

А ещё он услышал, как странно запели коты. Хором.

С подобными феноменами он никогда не сталкивался.

Любой здравомыслящий человек закрыл бы окно, проверил замок и дождался рассвета в ожидании вертолёта. Но здравомыслие редко делает хорошие репортажи.

Симеон выругался вполголоса, схватил камеру, фонарь и выбежал. Наверное, тот самый птицелюд с фотографии. Но сейчас это был не уродливый мутант, а летающее существо, сформировавшееся, полноценное.

Выйдя Симеон сразу увидел кошек.

Днём он видел их возле бывшей мэрии Потерянного: обычные кошки, только тощие, ведь людей вокруг не осталось. Но ночью кошки изменились. Они сидели вдоль стены, на крыльце, под окном, на перилах и смотрели в одну сторону — туда, где темнел лес.

Они молчали и сидели слишком уж смирно. А потом вдруг снова синхронно заорали свою странную песню.

Борзой остановился от неожиданности.

— Ну всё, — буркнул он себе под нос. — Если я ещё и кошек начну допрашивать, материал точно придётся сдавать в отдел мистики.

Он пошёл дальше.

Кошки не пошли за ним. Они только синхронно повернули головы и молча провожали его взглядами.

Разумеется, ни один нормальный человек ночью не побежит за неизвестным летающим существом вглубь соснового леса.

Но, во-первых, Симеон был исследователем и авантюристом по натуре и по профессии. Во-вторых, на Сосновом острове к тому времени нормальность вообще уже считалась формой умственного уклонения от реальности. А в-третьих, существо казалось чуть ли не волшебным, словно сошло с древних фресок допотопных храмов. И, конечно, подобный феномен нельзя было упустить.

Симеон пытался снять существо на камеру, но никак не получалось сделать это качественно.

Он бежал долго.

Лес будто не пропускал его, а переставлял между стволами. Сосны стояли уже не деревьями, а стенами какого-то тёмного коридора. И чем дальше Симеон бежал, тем сильнее казалось, что он не выходит наружу, а входит внутрь.

Терял существо из виду. Снова замечал его между стволами. Оно будто заманивало, не спеша, не удирая, но и не давая приблизиться. Несколько раз ему почудилось, что оно оборачивается. Лицо или морду — что там у него было? — разглядеть было невозможно, только белёсый овал и что-то вроде длинных, странно светящихся волос или перьев.

А потом лес кончился. Стены стволов и потолок листвы вдруг отпустили…

Он понял, что будто уже бывал тут.

И он только теперь заметил зловещую тишину. Такую же, как и в тот раз, когда его спасли Пипа и Попа.

Но теперь сумасшедших алкашей рядом не оказалось.

Там, на редкой поляне, где уже однажды кончалось хорошее, Симеон снова увидел мэра Потерянного. Точнее — то, во что тот успел превратиться.

Симеон моментально забыл о летающем ангеле, и всё его внимание было поглощено этим странным существом.

Монстр стоял неподвижно, как столб власти, как министр на заседании со своим кабинетом, гипнотизируя и всматриваясь сразу всем своим телом. Хотя глаз не было видно в сумраке.

От него тянуло вязкой жутью и неожиданной привлекательностью, и у Симеона на секунду возникло два противоположных желания: с одной стороны, немедленно подписать, отчитаться и исполнять, а с другой стороны, прильнуть, слиться и утонуть в неожиданной нежности.

И страшнее всего было то, что это желание казалось не совсем чужим. Оно шло будто изнутри, будто где-то внутри Симеона уже нашлось место, которое само хотело перестать быть отдельным, устало держать границы, устало быть одним человеком в одном теле и теперь тянулось к чему-то большому, тёплому, милому и мерзкому одновременно. Срастаться и кожей, и волей, и страхом, нежностью, и самой мыслью о себе.

Он с ужасом понял, что снова попал под странное гипнотическое воздействие.

Мозг как будто обложили ватой, пропитанной чужой волей. Ноги стали тяжёлыми. Фонарь выпал из руки…

И только где-то на краю сознания ещё судорожно дёргалась последняя журналистская мысль:

«Вот об этом, пожалуй, надо было писать не в фельетоне, а сразу в завещании…»

4

Наш Суринн-Корр Упсофф по-своему увидел ситуацию. И пятой точкой понял, что пора поднимать свой упавший ниже пупка рейтинг, а заодно и спасать город.

На носу были очередные выборы. А потому лучше уж перестараться и намутить шторм в тазике, чем сидеть сложа руки, ноги и прочее. От чего именно следовало спасать город, мэр решил, что узнает — или придумает — по ходу дела.

Присутствие Инкогнитто влияло на всё. Он и шепнул мэру: “Ты чего филонишь?”

Потому Упсофф, не сходя с трибуны дирижабля-пылесоса и не до конца выбравшись из-под его сдувшейся туши, тут же созвал чрезвычайный Совет безопасности, благо все его члены присутствовали здесь же. На этом совете все очень быстро посовещались, и мэр решил, что пора кончать с беспорядками и непорядками.

А там уже разберутся, это теракт, нападение пришельцев или эпидемия.

Суринн-Корр Упсофф взял столько чрезвычайных полномочий, сколько мог унести, и немедленно отправился наводить вышеозначенный порядок.

Во-первых, он сходил в туалет. Не сходя с места.

Во-вторых, тут же допросил попавшегося под ноги Дона Батона, который сообщил массу подробностей о липняке и назревающем скандале.

В-третьих, он послал полиционеров оцепить опасный район падения дирижабля и дом По Ивановича, из которого раздавались очень неприятные звуки. Конечно, такие пошлые звуки из окон города — не редкость, но на сей раз как-то это было чересчур, что-то неуловимо обеспокоило не только вездесущих Зиту с Паразитой, но даже гостей города.

В-четвёртых, тут же объявил чрезвычайное положение. Кто его знает, каким именно местом он это решил впопыхах… Однако, что называется, ткнул пальцем в небо — или, иными словами, хотел как всегда, а получилось как лучше. Да, и такое случается с дальновидными политиками, какими бы идиотами они нам ни казались.

В-пятых, распорядился позвонить во все информационно-вещательные агентства с сенсацией: на острове вводится чрезвычайное положение, и администрация города принимает все мыслимые и немыслимые меры по восстановлению порядка.

В-шестых, решил всё-таки увидать собственными глазами, что же происходит в доме По Ивановича, куда так рвался рогатый Тудор Муфтович. Тётя Роза и всё, что было с ней связано, всегда вызывало дополнительный интерес у всего мужского населения города. Тем более ходили слухи и об участии самого Упсоффа в неких сплетнях и кривотолках.

Ну, и в-седьмых, господин Инкогнитто прошептал ему на ухо несколько столь ободряющих фраз, что мэр чуть не сходил опять в туалет, причём тоже на месте и по-крупному.

Полиционеры уже стояли в оцеплении, дабы ни один любопытный нос не сунулся и не пронюхал того, что должно было быть известно только городской администрации.

Удачно подвернувшиеся Кринжановские остались развлекать толпу, а мэр вместе с приближёнными пошёл в самое жерло скандала.

Он обратил внимание на странный факт: к дому По Ивановича сошлись чуть ли не все коты и кошки со всего Сарая и Научного городка. Сосчитать их было невозможно, так как сидели они чуть ли не везде. Они не дрались, не шипели, не выясняли территориальные вопросы, как положено приличным котам. Они просто смотрели на дом По Ивановича.

Как только мэр подошёл ближе, все эти кошки заорали. Причём не как попало, а почти хором. Синхронно. Будто кто-то внутри дома дёргал их за один общий кошачий хвост.

Зита с Паразитой немедленно заявили, что тётя Роза как непорядочная ведьма их всех заколдовала. Полиционеры попытались разогнать животных, но кошки отбежали ровно на безопасное расстояние, сели и снова включили свою странную песню. После этого даже самым тупым стало немного не по себе.

Инкогнитто что-то прошептал на ухо Успоффу и тот усмехнулся и тут же провозгласил:

— Дрессировщика найти и наградить! Котов накормить и приласкать! В газетах отметить номер с дрессированными котами, как самый креативный и заслуживающий награды от самого президента!

Зрители лишь восхищённо поцокали языками, а потом зааплодировали.

Пока столь редкое политическое событие, названное “чрезвычайным положением”, народу нравилось и все ожидали ещё больше всяких интересностей.

Войдя в дом По Ивановича и пройдя на кухню в сопровождении двоих общественных секретарей, которые по совместительству были ещё и личными телохранителями мэра, Упсофф сразу понял весь ужас создавшегося положения.

Он-то был готов из мухи делать полновесного слона.

А тут было кое-что похуже.

Теперь, наоборот, предстояло делать из бронтозавра муху.

Пупок бы побрал такие нестандартные ситуации!

При беглом взгляде ему сперва показалось, будто тут какая-то непотребщина похабного содержания, как говорят островитяне, от пупка до пупка. Но, вглядевшись, он понял, что ничего не понимает и просто паникует.

Мэр взглянул в поисках поддержки в лица своих секретарей. Те пережёвывали жвачку и равнодушными тупыми взглядами сверлили тётю Розу и компанию. Мысли их, видимо, находились где-то в районе челюстей, и потому помочь своему боссу они могли разве что физическими методами. В такие минуты их мозги отключались, а включались челюсти, кулаки и, если совсем припечёт, ноги.

Приказать им разорвать слипшихся людей на нужные части было, конечно, вполне реально, но чересчур жестоко. Поэтому мэр плюнул на их вялую поддержку и вновь всмотрелся в происходящее.

Ему было стыдно перед господином Инкогнитто, будто это он сам слипся с этими видными горожанами. Столичный чиновник поверх очков строго смотрел на это скандальное недоразумение и молчал.

Тётя Роза ведь была дамой весьма влиятельной не только на архипелаге, но и на материк в столицу неоднократно наведывалась, чтобы укреплять связи в высших кругах. Ходили то ли слухи, то ли данные разведки, что после приёма у президента Попуса Попонидиса она стала заметной фигурой не только в области своей женственности, но и в международной политике. Слухи и данные, естественно, дополнялись весьма пикантными интимными подробностями её встречи с президентом, его советником Инкогнитто и прочими деятелями, хотя свечку там, разумеется, никто не держал. Тем более Зита с Паразитой.

Потому ситуация с семейством Махно, была крайне непростой. Система матриархата, которую установила эта вечно молодая женщина с крайне необычной системой доминирования над влиятельными мужчинами, была спаяна не железом и кровью, а золотом и страстями.

А наличие Инкогнитто на острове на данный момент делало ситуацию для мэра крайне непонятной.

Мэр вздохнул.

За него подумал Инкогнитто:

— Происходящее может иметь последствия гораздо более серьёзные. Они как единый организм. Это странно. Решайте быстро!

Вся троица слиплась и срослась своими телами. Не полностью, но процесс явно продолжался — и всё больше усугублялся.

Из слов Инкогнитто мэр понял одно: пора всё это безобразие прекращать.

— Это болезнь, — пробормотал Упсофф, как ему подсказал кто-то сзади.

Ничего иного в голову мэра и не могло прийти, ибо он был материалист и ни во что потустороннее не верил. Потом мэр достал носовой платок, приложил ко рту в качестве маски и наконец выдал:

— Эт-то ещё чтааа такое тут вы мне устроили, извращенцы?! — заорал он, зачем-то отходя на приличное расстояние, с которого его не могли достать эти «липняки». — Весь город переполошили! У людей праздник, а они тут… пупочки вам в клубочки!

— Фи, Суринн-Корр, как тебе не стыдно матом ругаться! — пристыдила его тётя Роза.

— А как тебе не стыдно матом заниматься, как говорят на континенте?! — парировал мэр.

— Да… — ругнулся и Тудор Муфтович. — Из-за вашего б*ядства и я прирос… к этому… Сто пупков тебе в попу, Пуп Иваныч!

— Ша, куколд, а то ещё сильнее слипнемся! Пупок на ножках! — осадил его По Иванович.

Ругань продолжилась.

— Этот ваш шум пробудил в гражданах нашего славного города их гражданскую сознательность! — вещал мэр. — Ведь таких скандалов, тем более связанных с нашей милейшей Розой, в городе ещё не бывало никогда! Они все, конечно же, стали звонить в полиционерию, в больницу и, на всякий случай, в пожарную часть!.. Конечнааа! Они полны возмущения, благородного негодования и гражданского мужества! Там у твоего дома наехало машин, набежало народу, дабы прекратить творящееся тут безобразие! Их даже эти столичные Кринжановские не отвлекают! По Иванович, ты бы поимел не тётю Розу, а совесть, а?! А ну, давайте расходитесь!

— Так больно же!

— Ах, больно!.. А срывать праздник, а создавать панику — это можнааа?! Вы у меня тут не здесь и вообще… По Иванович, ты бы прикрыл свою жопу и пуп, я ведь всё-таки мэр!.. Хорошо хоть догадались прикрыть Розу!.. Боже, какой позор для города!.. На мою седую голову такой срач… срам… вашу мать!.. Кто придумал тут…?!

— Слушай, Упсофф, кончай! Только попробуй что-то пукнуть, и ты у меня так ославишься на весь белый свет, что не отмоешься! Помни, пупок пирсингованный, я многое про тебя знаю! — вдруг железным голосом заговорила госпожа Роза Махно. Наша нежнейшая, милейшая, женственнейшая тётя Роза.

Суринн-Корр Упсофф немедленно прикусил язык. Боясь даже покоситься в сторону Инкогнитто. Этот страх его подзарядил так, словно столичный чиновник снова что-то шепнул ему на ухо, а сам стал звонить по телефону, явно кому-то важному.

Мэр тут же понял, что надо делать.

— Ладно, липняки, слушайте! — сказал он. — Скандалов я не допущу. В городе мне нужен порядок. Причём как юридический, так и моральный… Значит, действовать будем так: отсюда вас вывозить станем тайно. Резать вас запрещено, будем изучать и отправим образцы куда следует… Да! Я сказал! В больнице всё оборудуем так, чтобы ни одна сволочь журнальная не просекла!.. До вечера сидите тут. Я с вами оставлю этих двоих оболтусов. Толькоаа не надо и их клеить, хорошо, пупки рваные!.. К тебе особо обращаюсь, гражданка Махно! Так, теперь вы, ребятки, — мэр перешёл к своим секретарям-телохранителям, — не трогать их ни в коем случае. Оденьтесь в перчатки и маски… замотайте этих в целлофан, ковры, ну так, чтоб дышать могли, а не как обычно. Помните: это всё может быть заразным… Никого не пускать. Запритесь. Окна занавесьте… Ни один поганый нос не должен ничего узнать! Разрешаю даже наказывать за любопытство: арест и тюрьма. Но не переусердствовать с пытками!.. Глаз не спускать с этой ситуации!.. Если хоть что-то будет не так, я вам пупки на уши натяну! Всё! До вечера. Если чтааа — звоните мне в любое время…

Мэр вышел к народу и объявил, что ничего особенного не случилось.

— Просто скандал. Рога — не повод отказываться от удовольствий! Продолжаем праздник! Всем участвовать в празднествах, не то весь карнавал без вас пройдёт! У нас в этом году такая программа — не пропустите!.. Я лично пропускать не хочу!..

— А как же чрезвычайное положение?! — тут же выскочили несколько журналистов.

«А, местные…» — зевнул про себя мэр.

— Дорогие мои, карнавал — дело хоть и весёлое, но из-за каких-то террористов мы его прерывать не станем! И хоть всё уже под контролем, чрезвычайного положения мы отменять пока не будем! Вы же знаете, чтааа у нас город спокойный, и мы хотим, чтобы спокойным он и оставался! Никаких террористов мы не потерпим! Будем мочить их там, где найдём! Найдём в пупке — будем мочить в пупке. Найдём в кустах — будем мочить и там в пупке. Найдём на карнавале — и там будем мочить в пупке!..

Эту речь он особенно любил и повторял вслед за одним историческим деятелем всякий раз, когда предоставлялся чрезвычайный случай. Эта классическая приветственная тирада была любима лично по приказу президента. Попус Попонидис полагал себя потомком некоего знаменитого древнего допотопного правителя, которому и приписывали её авторство. Произносить её было и модно, и почётно. Действовала она как дубинка на забастовщика.

— Всё! Я сказал! Порядок — будет! — и Суринн-Корр Упсофф удалился на праздничную трибуну, которую теперь просто вёз знаменитый пылесос — замаскированный грузовик.

Кстати, в какой-то момент мэр оглянулся в поисках господина Инкогнитто. В поисках одобрения, ибо разрулил он всё неожиданно удачно.

Но того не было.

Позже он тоже пытался его отыскать.

Но член администрации президента исчез.

Это напугало Суринн-Корра.

И потому он с особым рвением взялся за сокрытие всего, что только можно было скрыть.

Ибо президент, вероятнее всего, уже был в курсе. И последствия могли быть. Мэр даже представил длинный трясущийся президентский палец на пухлой руке, высунувшейся из-за туч…

— Система тотальной секретности… — шептал он себе.

5

Самые любопытные зеваки разошлись не сразу. Поняв, что от них что-то важное скрыли, они, несмотря на угрожающие рожи полиционерского оцепления, продолжали стоять и заглядывать в окна квартиры По Ивановича в надежде собственными глазами узреть или унюхать хоть какой-нибудь скандал.

Кое-что они всё же углядели, хотя и не поняли, что именно.

Несколько крепких ударов дубинкой вразумили самых длинноносых и острозорких.

Улицу оцепили полиционеры в противогазах.

У всех, кто был с открытым лицом, внезапно начали слезиться глаза и чесаться носы. Чтобы не учихаться в усмерть, пришлось всем бежать подальше. Что тут же взвинтило цены на противогазы.

Этот газ приписали не проискам властей, а особой ауре тёти Розы. Которая наверняка задумала очередной гешефт, отчего и взорвала газовую бомбу.

Так первые меры безопасности немедленно превратились в первые сплетни. Власть распылила газ, народ распылил версию. И неизвестно ещё, что оказалось едучее.

И пока обыватель чихая и плача сбежал, под шумок тройственное телообразование укутали в разные покрывала и увезли в больницу, где очень строго изолировали, а заодно и замаскировали.

Зеваки так и не поняли, что за предмет был погружён в автомобиль. Но как ни маскировали слипшихся несчастных во время вывоза из дома По Ивановича, всё же кое-что некоторые обыватели заметили, и по городу поползли жуткие слухи.

Поле для слухов и сплетен было вспахано так неуклюже, что парочка наших знакомых тут же нарисовалась и приступила к оранию, к пахоте…

Радио ОБС, или 2БС — одна бабка сказала, а в нашем городе, как известно, две, — заработало на полную катушку.

И вскоре искажённые версии происшествия взбудоражили городок.

2БС умудрились сесть в засаду и по пути следования кортежа унюхать завёрнутое в целлофан. Узнав запах парфюма тёти Розы, они сразу поняли, что скандал связан с её любовными похождениями. И слухи расползлись в мгновение ока…

Интерес подогревался именно тем, что слишком уж таинственно и неуклюже подошли к разрешению проблемы власти городка. Наверняка мэр и его советники решили, что столь уважаемые жители, как тётя Роза и По Иванович, не достойны того, чтобы обыватели знали об их проблемах.

Но сокрытие правды привело к закономерному эффекту.

Любопытные граждане под предводительством Зиты и Паразиты лезли всюду под любыми предлогами, пытаясь разнюхать хоть что-нибудь. Как только оцепление вокруг домов пострадавших было ослаблено, бдительные граждане полностью обшарили место происшествия. Ничего ценного, правда, не украли. Но уголовное дело по этому поводу всё равно завели. Даже два.

Больница, где содержались больные, непрерывно находилась в осаде: вокруг дежурили какие-то тёмные личности, журналисты и прочие охотники до чужих тайн. Закрытая палата четыре раза подвергалась нападению — слава богу, без применения оружия.

Проблема была лишь в том, что любопытные не готовы были платить. А те, кто готовы, были не любопытны и полученную информацию не распространяли просто так. Проникнуть и разнюхать не было проблемой, благо охрана была вполне лояльна к финансовым вопросам.

Зита и Паразита даже разбили палатку возле больницы. Радио ОБС они решили окончательно и переименовать в 2БС.

— О-фи-ци-аль-но! — кричали старухи, защищая свой межличностный бренд, будто Агентство по авторским правам, левам, верхам и низам уже выдало им документ на получение роялти.