ТАКОГО ЛЕПСА! или ПОДУШКИ ТУТ НИ ПРИ ЧЁМ!

Самый Важный величественно развёл руками:

— Если бы я знал, что именно, я бы не поручал это вам.

После этих слов вокруг них выросла комната. Потом вторая. Потом коридор. Потом приёмная. Потом зал ожидания. Потом стол справок. Потом стол жалоб. Потом стол, куда жалобы возвращались после справок. Потом ещё три двери, на каждой из которых висели таблички: «Не входить», «Входить по разрешению» и «Разрешение получить там, куда входить нельзя».

Симеон хотел сказать, что он журналист, а не служащий этого безумного самовоспроизводящегося учреждения. Но вдруг почувствовал странное: если он сейчас не ответит правильно, его сочтут некомпетентным. А быть некомпетентным перед этим нелепым, потерянным, важным существом почему-то оказалось почти постыдно.

— Я проведу расследование, — сказал он.

Самый Важный просиял.

— Вот! Правильный человек! Я сразу понял. У вас лицо отчётное. Пойдёте туда, не знаю куда. Найдёте то, не знаю что. Оформите в трёх экземплярах. Один мне, один в архив, один потерять для важности.

— А что искать-то?

Самый Важный наклонился к нему и прошептал:

— Большой Трон.

Слово «трон» прозвучало так, будто где-то глубоко под домом-недомом повернулась тяжёлая мебель, давно считавшая себя государством.

Память прошептала герою странные слова: Сфинктель, Жопель, Пендель…

Симеон даже замер, пытаясь ухватить эти обрывки памяти, которые так плотно ассоциировались с этим Самым Важным…

Но память тут была чуть ли не самым ненадёжным явлением.

Вся эта реальность как сон. Из которого, правда, нет выхода.

И в тот миг, когда Симеон это осознал, что-то защемило у него в груди. Осознать само это чувство он не смог. Но, как бы там ни было, нужно было искать выход…

Хотя как найти выход… из себя?..

Разрешить это противоречие он оказался не в силах. Он не мог вспомнить, что же было… Что же было раньше?

До того, как он оказался в этом доме-недоме…

Само осознание того, что было что-то до этого, оказалось болезненным.

Почему так тяжело?..

— Не думай об этом. Нам больно, — Упырь Смирный явился, как чёрт из коробочки.

Симеон знал, кто это.

Откуда?

Неизвестно.

Вопроса «кто?» больше не возникало.

Было ли это прозрением — или, наоборот, помрачением, — сказать было трудно. Но говорить больше не было ни нужды, ни смысла.

…

Симеон увидел лес.

Лес как лес.

Корм и прочее невразумительное нечто болталось под ногами, даже не претендуя на самостоятельность. Это следовало исправить.

Что и было незамедлительно сделано.

Напоследок он увидел свою руку, которая оказалась настолько чужой и чужеродной…

…

— А о чём же думать?

— О нашем единстве. Это приятно и не больно… Спи!

И герой прилёг на подушку, в подушку. Она обняла его, окружила его, приняла в себя. Симеон ощутил себя крохотным пёрышком в этой бескрайней подушке, где миллионы пёрышек и пушинок сливались в нечто единое, окунающее в сон, в негу, в дрёму…

Это и впрямь было приятно.

И Симеон слился в единстве, проникшись стремлением слиться со всем сущим…

Правда, сущее было ещё не слито с ними…

…

Часть 2. Наистраннейшая болезнь

1

Когда президенту Попусу Попонидису донесли, что произошло на Охотничьем острове, он поначалу впал в прострацию. Почему-то особенно его насторожило то, что в его администрации всерьёз занимался этой проблемой господин Инкогнитто.

На борьтбу с этим феноменом из столицы на Охотничий остров были срочно направлены трое мировых светил медицины: Аюшек Болин, Мёд Двулитр и Вот Сонин — три академика и доктора медико-биологических наук. Они пафосно прибыли в Сарай утром после празднования Дня Пылесоса, сразу же явились в больницу и взялись за дело.

Академики должны были основательно изучить и осветить проблемный вопрос, рассмотрев все подробности, особенно слипшиеся места. Светила медицины надолго закрылись с феноменом в палате, забаррикадировавшись так, чтобы никто не проник в тайны их консилиума. Из-за дверей раздавались громкие хихиканья, вздохи и даже вопли. Причём вопили не пациенты — их бы по голосам опознали.

Пресса, разумеется, пронюхала об этом и уже караулила у дверей больницы. Но лишь вечером одно из светил науки, Мёд Двулитр, почтило их вниманием.

Однако вместо освещения получилось так, что сей учёный муж напустил такого жуткого тумана. Он говорил много и красочно, патриотично и пафосно, насыпал горы терминов, противоречащих один другому…

Представителям прессы, как обычно, пришлось самим всё додумывать, придумывать и фантазировать, дабы из тумана слепить не снежную, а хотя бы туманную бабу.

Светила же медицинской науки обозвали это явление «феноменом адгезивных клеточных структур» или «синдромом приобретённой соматопагии». Кое-что уже из самих этих названий становилось понятным, а туман таинственности сгущался как раз тогда, когда очередное светило медицины хотело внести ясность и кого-нибудь просветить.

Может, с тех пор и повелось называть таких учёных темнилами науки.

В жёлтой прессе и её читатели — простые граждане мещанского сословия сей феномен назвали «липучкой». Так и осталось.

Каких только гипотез о причинах не напридумывали наши темнилы науки!

Академик Вот Сонин, предположил, что причина кроется в неких геотермальных источниках, расположенных прямо под домиком тёти Розы, и добавил, что употреблять воду из источников на острове, а также вообще находиться рядом с ними, строго воспрещается.

Аюшек Болин разгромил первую гипотезу в пух и прах, заявив, что всё дело в особом климатическом устройстве острова.

Мёд Двулитр, в свою очередь, объявил, что коллеги его то ли недоумки, то ли недоучки, а причина возникновения синдрома сиамских близнецов не единична. Причин тут много, в том числе и те, о которых говорили предыдущие.

На все эти гипотезы тут же отреагировали несколько ещё более маститых темнил науки — из столицы и даже из-за границы. Сразу появились и версии об инопланетных влияниях, и о незаконных разработках спецслужб в области скрещивания вирусов и простейших организмов, и даже промелькнула гипотеза о связи болезни с генетикой лепсов.

Учёного, предложившего последнюю гипотезу, обругали с ног до головы. Особенно в этом поучаствовала наша троица темнил медицинской науки.

Тот учёный замолчал. И плюнул на эту тему совсем. Хорошо хоть не плюнул на науку.

И продолжалось бы всё это ещё долго, если бы не события, произошедшие уже на следующий день.

Кстати сказать, наши темнилы тут же засели за написание книг на эту тему. Причём именно тогда, когда феномены «липучки» начали повторяться.

Старый шаман не первый раз говорил с горьким юмором:

— Птичий язык у них уже заменил знание. Жаль, конечно, но… Не ругайте учёных за глупость! Они просто защищаются терминами своего научного птичьего языка от ужаса. Страх самого феномена и страх разоблачения его невежества. А чем страха больше, тем мудрёнее названия и формулировки.

Дырявый Сом, впрочем, терять время на научные обиды, журнальные подлянки и академическое пупкомерство не собирался. Он почти сразу нашёл того самого оплёванного учёного.

Учёного звали доктор Ай.

Вернее, официально его звали, конечно, не так. Официально у него были имя, отчество, фамилия, должность, учёная степень, ещё одна учёная степень, несколько комиссий, три подкомиссии, два международных совета, один закрытый комитет и такая биография, что даже сам доктор Ай иногда боялся её перечитывать без свидетелей. Причём всё это не публично, разве что в присутствии его куратора — всё того же Инкогнитто.

А для Дырявого Сома он с давних времён оставался просто доктором Ай, над которым в молодости шутили:

— Доктор Ай, болит у меня, ай-яй-яй!

Потом шутить перестали. Он просто оказался слишком близок к некоторым государственным тайнам. А возле государственных тайн даже самые весёлые люди начинают говорить шёпотом и даже кашлять оглядываясь по сторонам.

Встретились они не в больнице. Доктор Ай сам назначил место: старый павильон возле заброшенного соляного склада, где когда-то торговали лечебной грязью, потом контрабандными устрицами и охотничьими трофеями, потом подушками с подозрительным пухом, а теперь тётя Роза слегла, и торговля как-то подзавяла в один миг.

— Ты постарел, — сказал Дырявый Сом, когда доктор Ай вынырнул из тени.

— А ты всё ещё похож на человека, которого нельзя пускать ни в одну приличную лабораторию, — ответил Ай. — Значит, оба сохранились.

Они не пожали друг другу руки, а сразу обнялись. Хотя столичный доктор и проявил сухость, но воспоминания о бурной молодости всё-таки слегка смягчила его сердце.

Доктор Ай был сух, прям и говорил так, будто каждое слово перед выходом изо рта проходило санитарный контроль и ещё один небольшой консилиум на предмет государственной измены и разглашения особо секретных сведений.

— Ты написал глупость? — спросил Сом.

— Какую именно? Я их много написал, служебная необходимость.

— Про лепсов.

Ай помолчал. Потом посмотрел не на Сома, а куда-то в сторону, где за дырявым забором темнели кусты:

— Я ничего не писал про лепсов.

— Конечно. Это написал другой учёный. Которого потом дружно обгадили.

— Тем более я ничего не писал.

— Не будем искать заслуги или ошибки.

Доктор Ай снова помолчал.

— Думать пока не запретили, — сказал он. — Хотя уже обсуждают регламент.

Сом усмехнулся.

— Значит, лепсы всё-таки связаны?

— Всё связано, если достаточно долго смотреть на схему, — осторожно ответил Ай. — Вопрос в том, что считать причиной, что переносчиком, что катализатором, а что удобной ширмой для тех, кто когда-то напуршил, а теперь делает вид, что это естественная эволюция островной фауны.

— Напуршил кто?

— Не задавай вопросов, на которые нет санкционированных ответов.

— Сосновый?

Ай резко поднял глаза. На этот раз он не стал шутить:

— Тише.

— Здесь никого нет.

— Вот именно это всегда и беспокоит.

Он достал из внутреннего кармана маленький металлический футляр, завернутый в несколько слоёв медицинской плёнки. Футляр был такой стерильный и такой неприметный, что сразу становилось ясно: внутри находится что-то либо совершенно бесполезное, либо крайне опасное.

— Образец из больницы, — сказал Ай. — Не спрашивай откуда.

— От Махно.

— Я сказал: не спрашивай. И даже не утверждай!

— Значит, от всех троих.

Ай не ответил. И этим ответил.

Дырявый Сом взял футляр двумя пальцами:

— Щедро!

Доктор Ай снова оглянулся.

Сом заметил это:

— Ты боишься Инкогнитто? — почему-то шёпотом спросил он.

— Инкогнитто не тот человек, которого боятся, — сухо сказал Ай. — Его учитывают. Как температуру, гравитацию и направление ветра.

— Он курирует это дело?

— Он курирует всё, что потом оказывается, что никто не курировал.

— Очень содержательно.

— Я стараюсь говорить так, чтобы ты понял, но чтобы меня нельзя было процитировать.

— Поздно. Я уже мысленно процитировал.

— Тогда мысленно и сядешь.

Некоторое время они молчали.

Снаружи заскрипел лист железа. Оба сразу повернули головы. Никого не было. Только ветер, старый забор и какая-то тощая птица, слишком быстро скрывшаяся за крышей склада.

Они устроились так, чтобы никто не смог бы подслушать их. Ай был всегда чуть параноидальным, потому Сом не спорил с ним.

Он спрятал футляр и спросил:

— Если ты так нелоялен к этим вашим высшим кругам, то как же они тебе поручают столь сложные вопросы, как угроза эпидемии?

Доктор Ай усмехнулся впервые за весь разговор:

— Есть у них одно правило. Лояльных ставят на должности медийные или бюджетораспределительные. Чтобы они улыбались, открывали конференции, говорили «ситуация под контролем» и вовремя кивали в нужную сторону. А всю настоящую работу делают нелояльные профессионалы. Типа Борзого. Или меня. Или тебя, если бы ты был хоть немного пригоден к служебной дисциплине.

— То есть они всё-таки понимают, что без профессионалов всё развалится?

— Они понимают, что без профессионалов развалится слишком быстро. А им нужно, чтобы разваливалось управляемо, красиво и с отчётом.

— Борзой тоже был их профессионалом?

— Борзой был их проблемой, которую иногда использовали как инструмент. Это разные вещи.

— А сейчас?

— А сейчас инструмент пропал вместе с руками, которые его держали.

Сом нахмурился.

— Он живой?

— По слухам, его группу выкрали представители страны, пожелавшей остаться неизвестной. Не станем и мы называть. Вдруг она стеснительная.

— С группой. Это хорошо, а то самому там сложно справиться. Что там за обстановка на Сосновом?

— То карантин, то не карантин. Будто разные волосистые никак не могут определиться с действиями.

— А Борзой?

— Борзой дошёл слишком далеко.

— До первого пациента? Судя по его статье, очень похоже, что это мэр.

Доктор Ай наконец посмотрел на Сома так, будто тот не спросил, а открыл запрещённую дверь.

Сом некоторое время смотрел на старого знакомого, потом тихо спросил:

— Что там произошло?

Доктор Ай снял очки, протёр их краем рукава, снова надел. Выглядел он так, будто выбирал между дружбой, страхом и инстинктом самосохранения, причём все три варианта казались ему одинаково неудачными.

— Три полковника, — сказал он наконец. — Три очень умных полковника. А когда три очень умных полковника собираются вместе, природа обычно начинает писать заявление об увольнении.

— Что они сделали?

— Они хотели контролировать контакт.

— С кем?

— С тем, что не следовало вообще называть. Они и не назвали, они просто освоили. Не получилось.

—

— А лепсы?

— Лепсы появились позже. Или раньше. Или сбоку. Я не знаю. И никто не знает. Вот в этом и проблема. На Сосновом после всё стало происходить не совсем в нормальной последовательности.

Сом остановился:

— Значит, Инкогнитто знал?

— Инкогнитто знал достаточно, чтобы ничего не знать официально. Это его талант.

— Он был на Сосновом?

— Разумеется, я не знаю!

— Проверить, не вылезло ли то, что не называли.

Ай посмотрел на футляр, спрятанный у Сома:

— А ты как думаешь?

Сом помолчал.

— Я собираюсь на Сосновый.

— Нет.

— Это решено.

— А это не совет. Это медицинское предупреждение, научное предупреждение, человеческое предупреждение и, если хочешь, последняя попытка старого друга не дать тебе сунуть голову в пасть, которая ещё не решила, зубы у неё или крылья.

— Ты драматизируешь.

— Я недоговариваю.

Эта фраза прозвучала опасно.

Сом впервые за разговор отвёл глаза. Но не испугался.

— Там есть доступ? — спросил он.

— Люди возвращаются не всегда. Те, кто возвращаются, иногда будто не вернулись целиком.

— Что это значит?

— То и значит.

— Ай, я всё равно поеду.

— Знаю.

— Тогда зачем отговариваешь?

— Чтобы потом, если выживешь, ты не сказал, что тебя никто не предупреждал.

Сом тяжело вздохнул:

— Что мне искать?

Доктор Ай будто ждал этого вопроса и боялся его одновременно.

— Не центр. Центр тебе покажут. Всегда показывают центр, чтобы ты не заметил край.

— Край чего?

— Там, где всё начиналось не как эпидемия, а как эксперимент, наблюдение, контакт или как ещё они это называли в зависимости от настроения и финансирования.

— Кто “они”?

Ай не ответил.

Сом понял.

— И ещё, — Ай понизил голос. — Не верь тем, кто будет утверждать, что Борзой работал на них. Борзой работал против них, даже когда выполнял их поручения. Поэтому они его и терпели. Хотя до сих пор теряюсь в догадках, почему он опубликовал все эти материалы, зачем и в чьих интересах!

— Ты стал таким параноиком, что теперь везде ищешь подвох и чью-то выгоду.

— Я знаю свой диагноз, друг мой! Жаль, что остальные не знают свои…

Сом скривился. Зря он уколол этого сложного человека.

— А личный агент Инкогнитто на острове? — спросил Сом. — Ведь такое впечатление, что там все идиоты!

Доктор Ай почти улыбнулся, понимая, что имеет в виду Сом.

— Был. Он не из чиновников.

— Был?

— Слипся.

Сом медленно поднял брови.

— Да ладно! Неужели сама наша славная Мах…

— Ша, — резко оборвал Ай. — Я тебе ничего не говорил.

— Ты вообще сегодня удивительно мало говоришь для человека, который выдал мне образец, Сосновый, Инкогнитто, высших офицеров и почти назвал Розу агентом.

— Вот именно поэтому я сейчас уйду и сделаю вид, что вообще не знаю никакого старого шамана! — Ай и правда сделал шаг в сторону выхода.

— Подожди. Последнее!

— Последних вопросов у тебя всегда семь.

— Что страшнее: болезнь или то, что на Сосновом?

Ай даже задумался на секунду, потом усмехнулся:

— Болезнь хотя бы не делает вид, что она государственная необходимость.

После этого он развернулся и пошёл к выходу из павильона. У самой двери остановился, спросил вполоборота:

— Сом.

— Что?

— Если найдёшь Борзого — не верь сразу тому, что он будет помнить.

— Почему?

— Потому что память там липнет не хуже кожи, — и Ай вышел.

Сом остался в старом павильоне один. В кармане у него лежал металлический футляр с больничным образцом. В голове — агент президентской вертикали Роза Махно, Сосновый остров как источник мутадемии, Инкогнитто со своими интригами, три пропавших полковника, пропавшая группа Борзого и слово, которое доктор Ай запретил произносить.