Измена: За Порог В Ночнушке

Он начал расстегивать рубашку. Медленно, пуговица за пуговицей. Я замерла, не понимая, что он делает.

Он стянул рубашку, потом майку. Повернулся ко мне боком.

Я ахнула, прижав ладонь ко рту.

Вся его левая сторона — от подмышки до бедра — была обезображена. Кожа там была стянута, бугристая, блестящая, неестественно розово-белая. Шрам напоминал карту какой-то страшной местности, где реки лавы застыли навечно.

Это было не просто уродство. Это был памятник боли.

— Это не от взрыва, — сказал он, глядя на мою реакцию. — Взрыв был цветочки. Это случилось в СИЗО. «Несчастный случай» в душевой. Кто-то плеснул мне на бок кислотой из чистящего средства. Предупреждение. Чтобы я не вздумал оспаривать передачу прав на патенты. Чтобы я молчал.

Он оделся. Быстро, резко, словно стыдясь своей откровенности.

— Он убил меня, Агата. Того парня, Демьяна Вереска, который верил в науку и прогресс, больше нет. Он сгорел в той лаборатории и растворился в кислоте. Есть только я. Тень. Призрак. И я живу ради одного момента. Момента, когда увижу, как рушится его фасад. Как он теряет все.

Запах в воздухе изменился. К запаху старой бумаги примешался запах адреналина и застарелой ненависти. Это был запах войны.

— Теперь ты понимаешь? — он подошел ко мне вплотную. — Это не просто бизнес. Это личное. Глубоко личное.

Он положил папку обратно на верстак. Положил ладонь сверху, словно запечатывая джинна обратно в бутылку.

— Я предлагаю тебе сделку, Агата. Настоящую. Без мелкого шрифта.

Я смотрела на него завороженно. Его история была страшнее моей. Меня просто выгнали. Его — уничтожили физически и социально.

— Какую сделку? — спросила я.

— Я даю тебе защиту. Этот лофт — крепость. Сюда не попадет никто, кого я не жду. Я даю тебе ресурсы. Деньги, оборудование, любые ингредиенты. Я сделаю тебе новые документы. Чистые. Ты сможешь уехать, если захочешь… потом.

— А сейчас?

— А сейчас ты даешь мне возможность творить. В моей лаборатории есть все, о чем ты мечтала. Ты сможешь работать. Создавать. Не для него. Против него.

Он сделал паузу.

— Цена сделки проста. Ты помогаешь мне синтезировать «Скунса» — тот самый катализатор распада. И ты даешь мне информацию. Ты знаешь его расписание, его привычки, его страхи. Ты знаешь, как устроен его бизнес изнутри. Ты — мой инсайдер.

Это было логично. Жестоко, цинично, но справедливо. Око за око. Запах за запах.

Но внутри меня все протестовало. Я смотрела на шрам, скрытый под тканью рубашки, и мне было больно за него. Но страх перед Юлианом был сильнее. Страх перед тем, что я снова стану чьим-то орудием. Чьей-то пешкой в чужой партии.

— Один использовал меня ради денег и статуса, — сказала я тихо. — Второй хочет использовать ради мести. В чем разница, Демьян?

Он вздрогнул, словно от удара.

— Разница в том, что я даю тебе выбор. И я не вру тебе, что это ради любви или искусства. Это война. А на войне нужны союзники.

— Я не солдат, — я покачала головой. — Я не могу.

Я отодвинула папку подальше от себя, словно она была радиоактивной.

— Мне жаль, Демьян. Искренне жаль. То, что он с тобой сделал… это чудовищно. Но я сломлена. У меня нет сил ненавидеть так, как ты. Если я начну эту войну, она меня добьет. Я просто хочу уйти.

Демьян смотрел на меня несколько долгих секунд. В его глазах погас огонь, осталась только усталость и… разочарование? Но он кивнул.

— Хорошо. Я не держу.

Он достал из кармана бумажник, вытащил несколько купюр. Пятитысячные. Много.

— Возьми. На первое время хватит. Одежда твоя. Можешь не возвращать.

Он положил деньги на верстак рядом с папкой.

— Помни одно, Агата. Как только ты выйдешь за эту дверь, ты станешь для него легкой добычей. Он не оставит свидетелей своего позора. Ты знаешь слишком много. Твой талант — угроза для Ингрид. Твое существование — пятно на его репутации.

— Я рискну, — сказала я, хотя колени дрожали.

— Твое право.

Демьян развернулся и пошел прочь, вглубь оранжереи, к своим растениям. Он не стал провожать меня. Не стал уговаривать. Он просто отпустил меня.

Я осталась одна.

Я взяла деньги. Руки жгло. Засунула их в карман худи.

Пошла к выходу.

Железная дверь была все так же заперта. Но теперь я знала код.

1984.

Я набрала цифры. Замок пискнул, зеленый огонек сменил красный. Щелчок.

Я толкнула тяжелую створку.

В лицо ударил морозный воздух. Улица встретила меня серым, пасмурным небом, видом на какие-то ржавые цистерны и горы грязного снега. Ветер свистел в проводах. Где-то вдалеке лаяли собаки.

Свобода.

Вот она. Сделай шаг. Иди к метро. Купи билет на поезд. Уезжай в Тверь, в Рязань, куда угодно. Растворись.

Я сделала шаг через порог. Снег захрустел под подошвой кроссовок (Демьян нашел мне и обувь — старые, но крепкие кроссовки).

Холод мгновенно пробрался под худи.

Я представила себе этот путь. Пять километров по промзоне. Одной. Потом вокзал. Полицейские патрули. Проверка документов, которых у меня нет. Камеры с распознаванием лиц.

И Юлиан.

Я вспомнила его глаза в кабинете. Ледяные. Мертвые.

«Он не оставит свидетелей».

Демьян был прав. Я не доеду даже до МКАДа. Меня найдут. Или я замерзну. Или меня подберет кто-то похуже Демьяна.

Мир за порогом этой странной, пахнущей землей и химией крепости был огромным и страшным. И в нем мне не было места.

А здесь… Здесь было тепло. Здесь пахло дешевым мылом и жареным беконом. Здесь был человек, который знал мою боль, потому что носил такую же на своих ребрах.

Я стояла в дверях минуту. Две. Дрожала от холода и от осознания своего поражения.

Я не могла уйти. Не потому, что согласилась на месть. А потому, что идти мне было некуда. Я была вещью, которую пока не выбросили. И единственным местом, где эта вещь могла лежать в безопасности, был старый диван в лофте сумасшедшего химика.

Это была полная капитуляция духа перед обстоятельствами.

Я сделала шаг назад. В тепло.

Потянула дверь на себя. Она закрылась с тяжелым, гулким звуком, отрезая меня от внешнего мира.

Щелкнул замок.

Я прислонилась спиной к металлу и сползла вниз, на бетонный пол. Сил не было даже плакать. Я просто сидела, обхватив колени руками, в чужой одежде, с чужими деньгами в кармане, и слушала, как гудят лампы под потолком.

Я осталась. Но я еще не согласилась. Я просто… взяла паузу. Перед тем, как умереть окончательно.

Из глубины лофта донесся звон стекла. Демьян работал. Он не вышел посмотреть, ушла я или нет. Ему было все равно? Или он знал, что я вернусь?

Я поднялась и побрела к дивану. Свернулась клубком под колючим пледом, отвернувшись к стене. Пахло пылью и Демьяном.

Сегодня я просто буду дышать. А завтра… завтра будет видно.

Глава 5

Время в лофте не текло. Оно капало. Медленно, густо, как остывающая смола с поврежденного ствола дерева.

Прошло несколько часов с того момента, как я малодушно захлопнула дверь перед лицом ледяной свободы и сползла обратно на дно своей новой реальности. Я лежала на продавленном кожаном диване, натянув колючий плед до самого подбородка, и смотрела в потолок.

Там, наверху, в сплетении ржавых труб и вентиляционных коробов, жила темнота. Она казалась мне живой, дышащей, осуждающей.

Я не спала. Я находилась в странном состоянии анабиоза. Мозг, перегруженный стрессом, болью и унижением, просто отключил функцию «чувствовать». Осталась только функция «существовать».

Вдох. Выдох. Стук сердца — глухой, редкий, как у животного в зимней спячке.

Звуковой фон лофта стал для меня чем-то вроде белого шума. Мерное, низкочастотное гудение серверов, стоящих в дальнем углу. Тихий, ритмичный булькающий звук из медного дистиллятора, где Демьян выпаривал какую-то очередную эссенцию. Шорох листьев монстеры под потоком воздуха от кондиционера.

Здесь пахло застоем.

Не тем благородным застоем старой библиотеки, где пахнет мудростью и ванилью от разлагающейся бумаги. Нет. Здесь пахло тупиком. Пылью, которая копилась годами. Остывшим, кислым растворимым кофе в забытой на столе кружке. Моим собственным телом, которое я отмыла дешевым мылом, но которое все равно казалось мне грязным.

И, самое главное, здесь пахло безысходностью. Метафорически, конечно. Но для меня этот запах был вполне реальным — он напоминал сырой подвал, в котором забыли мешок с картошкой.

Я чувствовала себя паразитом.

Я жила в доме врага своего мужа. Ела его еду. Носила его одежду. Дышала его воздухом. И при этом отказывалась платить по счетам, гордо завернувшись в плед и играя в оскорбленную невинность.

«Ты — вещь, Агата, — шептал мне внутренний голос, похожий на голос Ингрид. — Тебя передавали из рук в руки. Сначала отец, потом Юлиан, теперь вот этот безумный химик. У тебя нет своей воли. Ты просто ждешь, кто следующий решит тобой воспользоваться».

Демьян работал. Он сидел за своим огромным столом-лабораторией, спиной ко мне. Я видела напряжение его плеч под серой майкой. Стук его пальцев по клавиатуре был быстрым, агрессивным, рваным. Он не обращал на меня внимания, словно я была просто предметом мебели, но я физически ощущала его присутствие. Он был как оголенный провод под напряжением, брошенный посреди комнаты.

Внезапно стук клавиш оборвался.

Тишина стала звенящей.

Демьян резко, одним движением, развернулся на крутящемся стуле. Колесики визгнули по бетону.

— Вставай, — его голос прозвучал сухо, без эмоций. Приказ, а не просьба.

Я даже не моргнула.

— Зачем?

— Началось.

Одно слово. Но в нем было столько скрытой угрозы, столько предвкушения, что мой пульс, еще секунду назад ленивый и медленный, подскочил галопом.

— Что началось? — прошептала я, садясь на диване и плотнее кутаясь в плед.

— Шоу. Парад лицемерия. Твои поминки, Агата. Иди сюда. Ты должна это видеть.

***

Ноги не хотели идти. Они казались ватными, чужими в этих огромных шерстяных носках. Я шаркала по бетонному полу, чувствуя себя призраком, которого насильно вызывают на спиритический сеанс.

Демьян подвинулся, освобождая мне место перед столом. На стене, прямо поверх кирпичной кладки, висел свернутый экран проектора. Сейчас он был развернут.

Луч проектора прорезал полумрак лофта, и на белом полотне возникла картинка. Яркая, сочная, бьющая по глазам своей неестественной четкостью.

Прямая трансляция. Логотип главного федерального бизнес-канала в углу. Бегущая строка с котировками акций. И заставка: «Экстренные новости. Слияние гигантов».

Контраст был настолько чудовищным, что меня замутило.

Здесь, в лофте — полумрак, запах земли и реактивов, промышленные лампы, грязь. Там, на экране — ослепительный свет софитов, хрусталь люстр, позолота лепнины, блеск бриллиантов и отполированных улыбок.

Конференц-зал отеля «Ритц-Карлтон». Я знала этот зал. Мы праздновали там пятилетие «Kirsanov &Co». Я помнила запах этого места — смесь дорогих чистящих средств, ковролина и кондитерской ванили.

Камера скользила по лицам собравшихся. Элита. Акулы бизнеса. Журналисты ведущих изданий. Все они ждали чуда.

— Дамы и господа, — голос ведущего, бархатный и поставленный, заполнил лофт. — Исторический момент. Объединение капиталов, технологий и амбиций. Встречайте! Президент объединенного холдинга Юлиан Кирсанов и главный парфюмер, член совета директоров Ингрид Айснер!

Зал взорвался аплодисментами.

Они вышли из-за кулис.

Юлиан.

Он был безупречен. Темно-синий костюм, сшитый на заказ в Неаполе, сидел на нем как вторая кожа. Белоснежная рубашка. Галстук цвета бургундского вина.

Я задохнулась. Я помнила этот галстук. Я сама выбирала его месяц назад в Милане. Я завязывала его на шее Юлиана, стоя перед зеркалом, и он целовал меня в макушку, говоря, что у меня безупречный вкус. Теперь этот кусок шелка душил меня через экран.

Он улыбался. Уверенно, властно, с легким налетом снисходительности. Это была улыбка победителя. Человека, который взял от жизни все и теперь великодушно позволяет остальным любоваться своим триумфом.

А рядом с ним шла она.

Ингрид.

На ней было платье цвета «электрик» — агрессивно-синее, с глубоким декольте и разрезом до бедра. Оно кричало о деньгах и сексе. Ее платиновые волосы были уложены в гладкую, зеркальную волну. На шее сверкало колье — то самое, которое Юлиан сорвал с меня вчера. Или очень похожее.

Они выглядели как боги, сошедшие на землю. Король и Королева, взошедшие на трон по трупам. Они держались за руки. Их пальцы были переплетены.

— Красивая пара, правда? — голос Демьяна прозвучал над моим ухом, как скрежет ножа по тарелке. — Идеальная картинка для обложки Forbes.

Я не ответила. Я не могла говорить. Желудок сжался в тугой узел, к горлу подступила желчь. Я смотрела на человека, с которым спала в одной постели, которому доверяла свои мысли, свои страхи, свою жизнь. И я не узнавала его.

Или наоборот? Узнавала слишком хорошо.

Это был настоящий Юлиан. Без маски «любящего мужа», которую он носил для меня. Хищник, сбросивший овечью шкуру.

Они подошли к трибуне. Юлиан поправил микрофон.

— Друзья, — начал он, и этот теплый, обволакивающий тембр, который когда-то заставлял мое сердце таять, теперь вызывал желание содрать с себя кожу. — Сегодня великий день. День, когда мы стираем границы. День, когда мы представляем вам не просто аромат. Мы представляем вам… власть. Абсолютную власть, заключенную в стекло.

Он сделал паузу, мастерски держа аудиторию.

— Но я — всего лишь скромный управленец, — он усмехнулся, и зал ответил вежливым смешком. — Истинная магия творится не в кабинетах, а в лабораториях. И я счастлив представить вам творца. Гения. Женщину, которая сумела поймать неуловимое. Мою музу и моего партнера — Ингрид Айснер.

Он отступил, жестом приглашая ее к микрофону. Он смотрел на нее с таким восхищением, с такой гордостью… С какой когда-то смотрел на меня.

Только тогда это было искренне. Или мне так казалось? А сейчас я видела, как его глаза на долю секунды скользнули по ее декольте, оценивая эффект, который она производит на публику.

Ингрид подошла к микрофону. Она сияла. Она упивалась этим вниманием, как вампир кровью.

— Спасибо, Юлиан, — ее голос был низким, с легкой хрипотцой. Тщательно отрепетированная сексуальность. — Создание «Imperium» было… сложным путем. Путем поиска себя.

Она сделала драматическую паузу.

— Я помню ту ночь в Женеве, — начала она, глядя в камеру. — Шел дождь. Я стояла на балконе, смотрела на озеро и думала о природе власти. Что заставляет нас подчиняться? Что заставляет нас желать подчинения? И тогда я поняла: это не страх. Это… сладкая неизбежность. Это нота горького миндаля, переплетенная с запахом раскаленного железа.

Меня ударило током.

Я схватилась за край стола, чтобы не упасть. Ногти впились в дерево.

— Она… — выдохнула я. — Она говорит моими словами.

Это было не просто воровство формулы. Это было воровство души.

Я помнила ту ночь. Только это была не Женева. Это была наша дача в Подмосковье. Шел дождь. Я сидела на подоконнике, завернувшись в плед, пила чай и рассказывала Юлиану о концепции нового аромата. Я говорила ему эти самые слова. Про власть, про миндаль, про железо. Я делилась с ним самым сокровенным — рождением идеи.

Он слушал, кивал, гладил меня по руке.

А теперь… Теперь эта женщина, эта пустая, глянцевая кукла, повторяла мои мысли, мои метафоры, присваивая их себе. Она воровала мои интимные моменты. Мою память.

— Тварь, — прошипела я.

Ингрид продолжала.

— Я работала над формулой три года. Я искала вдохновение в архивах Ватикана, я изучала древние трактаты о ядах…

Ложь. Ложь в каждом слове. Она не отличит мензурку от пробирки. Три года назад она тусовалась на Ибице и меняла любовников, пока я сидела в лаборатории до рассвета, с красными глазами, пытаясь стабилизировать летучие эфиры.

На экране появился ассистент с бархатной подушкой. На ней стоял флакон.

«Imperium».

Черное матовое стекло. Золотая крышка в форме короны. Мой дизайн. Мое детище.

Ингрид взяла флакон.

И в этот момент я увидела то, что заставило бы любого профессионала скривиться от боли.

Она взяла его за крышку.

Грубо, всей пятерней, взбалтывая драгоценную жидкость внутри.

В мире высокой парфюмерии это было кощунством. Святотатством. Флакон берут только за дно или за «плечи». Нельзя греть жидкость теплом ладони. Нельзя трясти, нарушая структуру молекул перед распылением.

— Дилетантка, — выплюнула я. — Она держит его как банку с пивом.

Но зал этого не видел. Зал видел красивую женщину с дорогой игрушкой.

Ингрид сняла крышку. Брызнула в воздух. Облако мельчайших капель повисло над сценой, сверкая в лучах софитов.

Она картинно, с наслаждением вдохнула, прикрыв глаза.

— Вот он. Запах абсолютной власти.

***

И тут произошло что-то странное.

Я стояла в грязном, холодном лофте, в пяти километрах от того зала. Между нами были стены, экраны, цифровая пропасть.

Но я почувствовала запах.

Это была ольфакторная галлюцинация. Мощнейшая, яркая, пугающе реальная. Мой мозг, травмированный, но настроенный на эту волну, смоделировал аромат, который сейчас вдыхали сотни людей в «Ритце».

Я почувствовала «Imperium».

Верхние ноты — горький миндаль и шафран. Резкие, бьющие, привлекающие внимание.

Но… что-то было не так.

Вместо глубокого, бархатного кедра в базе я почувствовала плоскую, дешевую деревяшку. Вместо драгоценной серой амбры, которая придает аромату объем и животное тепло, проступил амброксан — синтетический заменитель. Хороший, но синтетический.

А в «сердце» аромата, там, где должен был цвести египетский жасмин, пробивалась тошнотворная, сладковатая нота лилии.

Гнилой лилии.

Я замотала головой, пытаясь отогнать наваждение.

— Нет… — прошептала я. — Нет, нет, нет…

— Что? — Демьян впервые за все это время посмотрел на меня, а не на экран.

— Они испортили его, — мой голос сорвался на хрип. — Они уже испортили его. Даже без нас.

— О чем ты?

— Я чувствую… Я знаю, как он должен пахнуть. А они… Юлиан сэкономил. Он заменил натуральные абсолюты на синтетику. Он добавил лилию — Ингрид обожает лилии, но они убивают композицию! Они сделали его… дешевым. Плоским. Громким, но пустым.

Я смотрела на экран, где Ингрид продолжала улыбаться, и вдруг поняла страшную вещь.

Они не просто украли моего ребенка. Они сделали из него зомби. Раскрашенную, мертвую куклу, которая лишь отдаленно напоминала то живое, дышащее чудо, которое я создавала.

Мой «Imperium» умер. Они убили его ради маржинальности. Ради того, чтобы сэкономить пару долларов на флаконе.

— «Я вложила в него всю душу», — вещала Ингрид с экрана.

Слезы высохли. Глаза стали горячими и сухими, как песок в пустыне.

Внутри меня, где-то в районе солнечного сплетения, начала происходить химическая реакция.

Я знала этот процесс. Дистилляция.

Мы берем сырье — грязное, смешанное с землей и мусором. Нагреваем его. Вода испаряется. Легкие эфиры улетучиваются. Все лишнее уходит.

Остается только суть. Концентрат. Абсолют.

Моя жалость к себе — это вода. Она выкипела.

Мой страх перед Юлианом — это летучий газ. Он выветрился.

Моя любовь — это осадок, который сгорел на дне колбы.

Осталась только чистая, густая, темная субстанция.

Ненависть.

Но не та истеричная ненависть, которая заставляет кричать и бить посуду. А холодная, профессиональная ненависть мастера, который видит, как варвары уничтожают шедевр.

Я чувствовала себя колбой, в которой под огромным давлением рождается яд.

Я выпрямилась. Плед соскользнул с моих плеч и упал на пол. Я осталась стоять в нелепых трениках и огромном худи, но мне было все равно.

Демьян больше не смотрел на экран. Он смотрел на меня. И я видела, как меняется выражение его лица. С настороженного на внимательное. С внимательного на… уважительное?

Он видел это превращение. Он ждал его. Он, как опытный алхимик, знал, что должно произойти, когда давление достигнет критической точки.

Трансляция подходила к концу.

— «Imperium» — это начало новой эры! — провозгласил Юлиан, поднимая бокал.

Зал взревел. Вспышки камер слились в сплошное белое зарево. Юлиан повернулся к Ингрид, притянул ее к себе и поцеловал. Прямо в губы. Долго, напоказ, закрепляя союз не только подписями, но и плотью.

Я протянула руку к клавиатуре Демьяна. Мои пальцы не дрожали.

Я нажала пробел.

Картинка замерла. Лицо Юлиана застыло в гримасе самодовольного торжества. Лицо Ингрид — в экстазе власти.

В лофте повисла тишина. Только гудели кулеры ноутбука, охлаждая перегревшийся процессор.

Я медленно повернулась к Демьяну.

— Ты говорил про «Скунса», — мой голос звучал чуждо. Низко, твердо. Голос незнакомки. — Про катализатор распада.

Демьян медленно кивнул, не сводя с меня глаз. Он даже перестал дышать, кажется.

— Говорил.

— Ты сказал, что это превратит запах в вонь через две недели.

— Примерно так. Если они сэкономили на стекле и стабилизаторах.

— Они сэкономили, — я кивнула на застывший экран. — Я вижу это. Я чувствую это. Но две недели — это слишком долго. Они успеют продать тысячи флаконов. Они успеют получить прибыль. Они успеют насладиться триумфом.

Я подошла к столу вплотную, уперлась ладонями в столешницу, глядя Демьяну в глаза.

— Я знаю формулу, Демьян. Я знаю ее лучше, чем свое имя. В «сердце» аромата есть связка индола и цибетина. В микродозах они дают глубину и животность. Но эта связь очень хрупкая.

Я перевела дыхание. Мозг работал четко, как компьютер.

— Если добавить туда тиоацетон… в концентрации одна миллионная процента…

Глаза Демьяна расширились.

— Тиоацетон? Ты с ума сошла? Это самое вонючее вещество на планете. Нас эвакуируют вместе с половиной района, если мы откроем пробирку.

— Мы не будем открывать, — перебила я. — Мы синтезируем прекурсор. Вещество, которое будет инертным в темноте. Но при контакте с кислородом и кожным салом… при температуре человеческого тела… оно запустит цепную реакцию.

— И освободит тиольную группу, — закончил Демьян. На его губах начала появляться улыбка. Медленная, страшная, восхищенная улыбка. — Это превратит «Imperium» не просто в вонючку. Это превратит его в химическое оружие.

— Запах гниющего мяса, тухлых яиц и скунса, умноженный на сто, — подтвердила я. — И самое главное — его невозможно смыть. Он въедается в кожу на несколько дней.

— Это жестоко, Агата, — тихо сказал он. — Это уничтожит бренд. Это вызовет панику.

— А то, что они сделали со мной — не жестоко? — я кивнула на экран. — То, что он вышвырнул меня на мороз, как собаку? То, что он украл мою жизнь? То, что он с тобой сделал десять лет назад?

Демьян молчал.

— Я знаю, как ввести катализатор так, чтобы ни одна лаборатория не нашла следов до момента активации, — продолжила я. — И я знаю, где у него «слепая зона» на производстве. Цех розлива. Линия номер четыре. Там камеры не захватывают угол у микшера. Я сама просила Юлиана исправить это полгода назад. Он сказал, что это лишние расходы.

Я выпрямилась.

— Я согласна, Демьян.

Эти слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец.

— Но мы не будем судиться, — продолжила я. — Суд — это для цивилизованных людей. Для тех, кто играет по правилам. А мы… мы на войне. И пленных мы брать не будем.

Я посмотрела на застывшее лицо мужа на экране.

— Я хочу, чтобы он почувствовал то же, что и я. Унижение. Брезгливость окружающих. Я хочу, чтобы от него шарахались. Я хочу, чтобы его имя стало синонимом вони. Чтобы само слово «Кирсанов» вызывало рвотный рефлекс.

Демьян встал. Он был выше меня на голову, но сейчас мы казались равными.

— Ты понимаешь, что назад дороги не будет? — спросил он. — Как только мы это сделаем, мы станем преступниками. Диверсантами. Если нас поймают…

— Нас не поймают, — отрезала я. — Потому что у нас есть ты. И у нас есть я. Химия и знания. Мы — идеальная смесь. Взрывоопасная.

Демьян усмехнулся. Впервые за все это время его улыбка коснулась глаз.

— Идеальная смесь, — повторил он.

Он протянул мне руку. Не как женщине, которую хочет утешить. Не как жертве, которую спас.

Как партнеру. Как сообщнику.

Я посмотрела на его ладонь. Широкую, с мозолями и шрамами от кислот. Руку человека, который прошел через ад и вернулся, чтобы сжечь его.

Я вложила свою ладонь в его.

Его пальцы сжались крепко, надежно.

В этот момент в воздухе лофта что-то изменилось. Ушел запах пыли, сырости и безнадежности. Исчез запах плесени и старых обид.

Появился новый запах.