Измена: За Порог В Ночнушке

Резкий. Холодный. Электрический.

Озон. Запах воздуха перед грозой, когда небо чернеет, а птицы замолкают. И к нему примешивался металлический привкус холодной стали.

Глава 6

Проснулась я не от солнечного луча и не от кошмара, в котором Юлиан снова и снова выгоняет меня на мороз. Я проснулась от звенящей, вибрирующей в голове мысли: «Мы теряем время».

Я села на диване. Колючий плед сполз на пол. В лофте царил полумрак, разбавленный лишь миганием светодиодов на серверах да тусклым светом дежурной лампы над кухонным островом. Демьян спал. Он лежал на раскладушке, которую, видимо, вытащил откуда-то из недр своего склада, в дальнем углу, отгороженном ширмой. Я слышала его ровное, глубокое дыхание.

Мое тело все еще ныло — мышцы напоминали о холоде и напряжении последних дней, — но разум был кристально чист. Такое бывало со мной перед запуском новой линии ароматов. Момент, когда все сомнения, страхи и рефлексия отступают, уступая место холодной, расчетливой одержимости целью.

Цель была ясна. Уничтожить репутацию «Imperium». Превратить триумф Юлиана в катастрофу.

Я встала, поеживаясь от утренней прохлады, натянула худи, которое стало моей второй кожей, и подошла к «лаборатории» — тому самому длинному столу, заваленному оборудованием.

Вчера, в состоянии аффекта и болезни, я видела здесь просто творческий беспорядок. Сегодня, глядя на это глазами профессионала, я видела хаос. Опасный, непростительный хаос.

Грязные колбы с засохшим осадком на дне. Мензурки, стоящие вперемешку с кружками из-под кофе. Пучки сухих трав, осыпающиеся прямо на клавиатуру ноутбука. Немаркированные флаконы с мутными жидкостями. Пыль на весах.

— Варвар, — прошептала я.

Как он вообще умудряется что-то здесь синтезировать? Химия — это прежде всего дисциплина. Чистота. Порядок. Молекулы не прощают небрежности. Одна пылинка, попавшая в реактор, может испортить партию стоимостью в миллион. Или взорвать все к чертям.

Я нашла тряпку. Понюхала её — пахла машинным маслом. Выбросила. Нашла рулон бумажных полотенец. Нашла бутылку со спиртом (техническим, судя по запаху сивухи, но для дезинфекции сойдет).

И началась война. Моя маленькая война с энтропией.

Я драила поверхность стола, стирая пятна неизвестного происхождения. Я расставляла пробирки по размеру. Я протирала весы, задерживая дыхание, чтобы не сбить калибровку. Я нашла маркер и начала подписывать склянки, содержимое которых могла определить по запаху.

«Экстракт белладонны».

«Синтетический мускус».

«Эфир гвоздики».

Я так увлеклась, что не услышала, как он проснулся.

— Ты похожа на енота-полоскуна, который решил отмыть городскую свалку.

Я вздрогнула, едва не выронив стеклянную палочку. Демьян стоял в паре метров от меня, опираясь плечом о металлический стеллаж. На нем были только тренировочные штаны. Торс обнажен.

Я впервые увидела его без одежды при нормальном свете. И замерла.

Он был красив. Не той глянцевой, фитнес-клубной красотой Юлиана, который тратил часы на тренажеры и солярий. Демьян был красив дикой, функциональной красотой хищника. Широкие плечи, перевитые жгутами мышц, рельефный пресс, но все это было покрыто сетью шрамов. Мелкие порезы, следы ожогов, какие-то белесые полосы. И тот самый страшный, бугристый шрам на боку, о котором он рассказывал. След от кислоты. Памятник человеческой подлости.

Я поймала себя на том, что пялюсь. Покраснела, отвела взгляд.

— Доброе утро, — буркнула я, возвращаясь к протиранию колбы. — У тебя здесь не лаборатория, а хлев. Как ты работаешь? Тут контаминация на каждом шагу.

Демьян подошел ближе. От него пахло сном, теплым телом и остатками вчерашнего табака. Он провел пальцем по стерильно чистой поверхности стола.

— Это называется «творческая среда», Кирсанова. Хаос рождает идеи. Порядок — для аптекарей.

— В грязи синтезируют только яд для крыс или самогон, — парировала я, не глядя на него. — Мы собираемся делать высокое искусство разрушения. Мне нужна стерильность. Мне нужны весы с точностью до четвертого знака. И мне нужно, чтобы ты надел футболку.

Он хмыкнул. В этом звуке было удивление пополам с весельем.

— Футболку? Боишься, что концентрация тестостерона нарушит химическую реакцию?

— Боюсь, что твои волосы упадут в реактив, — соврала я. На самом деле его нагота сбивала меня с толку. Она заполняла собой все пространство лофта, делая воздух густым и наэлектризованным.

— Ладно, — он отошел к раскладушке, натянул вчерашнюю серую майку. — Весы есть. В сейфе. Стерильность… ну, с этим сложнее, но раз у нас теперь есть штатная уборщица с дипломом Сорбонны, я спокоен.

— Я не уборщица. Я технолог. И я готовлю плацдарм.

Демьян перестал улыбаться. Его лицо стало серьезным.

— Плацдарм готов. Ждем боеприпасы.

В этот момент по лофту разнесся резкий, противный звук дверного звонка. Не домофона, а старого электрического звонка, прикрученного прямо к железной двери.

— А вот и они, — Демьян быстро подошел к мониторам, глянул на изображение с наружной камеры. — Свои.

Он пошел открывать. Я осталась у стола, сжимая в руке тряпку, как оружие. Сердце забилось быстрее. Сейчас начнется.

В лофт вошел человек. В мотоциклетном шлеме с зеркальным визором, в черной кожаной куртке. Лица не видно. Фигура бесполая, скрытая защитой. Он молча протянул Демьяну тяжелый, ударопрочный кейс черного цвета.

Демьян кивнул, забрал кейс. Курьер развернулся и вышел, так и не проронив ни слова. Дверь с лязгом захлопнулась.

— Кто это? — спросила я шепотом.

— Призрак, — ответил Демьян, водружая кейс на мой идеально чистый стол. — Человек, которого нет. Он доставляет то, что нельзя купить на Ozon.

Он щелкнул замками кейса. Крышка поднялась.

Внутри, в гнездах из плотного поролона, лежали ампулы, банки из темного стекла и металлические контейнеры. Никаких этикеток. Только цветные маркеры на крышках.

Запах.

Даже из закрытых емкостей сочился запах. Тонкий, едва уловимый, но мой нос уловил его мгновенно.

Холод.

Металл.

Опасность.

— Что здесь? — я подошла ближе, склонившись над кейсом.

Демьян достал одну из ампул с прозрачной, маслянистой жидкостью.

— Прекурсоры. Вещества, за оборот которых дают от восьми до пятнадцати лет строгого режима. Здесь концентрированные промышленные растворители. Стабилизаторы. И основа.

Он указал на металлический контейнер с красной точкой.

— Тиоацетон. В стабилизированном, спящем виде. Если ты разобьешь это сейчас, нас эвакуируют. Не только нас — весь квартал. Спасатели будут блевать прямо в противогазы.

Я сглотнула. Тиоацетон. Легенда органической химии. Вещество с самым отвратительным запахом в известной вселенной.

— Готова работать с бомбой, Агата?

Я посмотрела на него. В его глазах не было страха. Был азарт.

— Я жила с Юлианом десять лет, — сказала я, и мой голос прозвучал неожиданно твердо. — Я спала с человеком, который улыбался мне в лицо и одновременно планировал мою утилизацию. Я умею обезвреживать бомбы. Давай свои очки.

Демьян улыбнулся. На этот раз — с уважением. Он порылся в ящике стола и достал пару защитных очков — одни строительные, другие старые, лабораторные, на резинке. Протянул мне лабораторные.

— Надевай. Начинаем варку.

***

Процесс начался. И это была не просто химия. Это была битва двух стихий.

Мы стояли плечом к плечу у длинного стола. Я чувствовала жар, исходящий от тела Демьяна, слышала его дыхание, но мы были в разных измерениях.

Мой метод — аптека.

Его метод — джаз.

Мне нужны были весы. Я отмеряла каждый миллиграмм, сверяясь с записями в блокноте. Я следила за температурой реакционной смеси с точностью до десятой доли градуса. Я была напряжена, как струна.

Демьян работал иначе. Он двигался быстро, размашисто. Лил реактивы «на глаз», ориентируясь на вязкость жидкости, на то, как она стекает по стенкам колбы.

— Ты перельешь растворитель! — воскликнула я, перехватывая его руку с мензуркой. — Пропорция один к трем! Если будет больше, реакция пойдет слишком быстро!

Он мягко, но настойчиво высвободил руку.

— Расслабься, принцесса. В учебниках пишут про идеальные условия. А у нас тут влажность как в Бангкоке и атмосферное давление скачет. Ей нужно больше растворителя, иначе она свернется.

Он плеснул жидкость в колбу. Смесь зашипела, выбросив облачко белого пара. Я отшатнулась.

— Ты псих! Ты работаешь без вытяжки с такими вещами!

— Вытяжка работает, — он кивнул на гудящий короб над столом. — А нос — лучший газоанализатор. Понюхай.

Он поднес горлышко колбы к моему лицу, но не под самый нос, а аккуратно помахивая ладонью, нагоняя воздух.

Я принюхалась сквозь респиратор.

Запах изменился. Ушла резкая нота ацетона. Появилось что-то… сладковатое? Гнилостно-сладкое, как перезрелая дыня, забытая на солнце.

— Меркаптановая группа начинает формироваться, — констатировал он. — Чувствуешь? Это только начало. Нам нужно поймать этот запах в клетку. Закапсулировать его.

Мы работали с цибетином. В натуральном виде это секрет желез виверры — пахнет фекалиями, но в микродозах дает духам тепло и эротизм. Это была база «Imperium». Наша задача была модифицировать его так, чтобы молекула стала «миной-ловушкой».

Чтобы в темноте флакона она была стабильной. Но при попадании на свет и на теплую кожу — разрывалась, высвобождая тот самый адский тиоацетон.

Это было сложно. Это требовало филигранной точности и одновременно — наглости.

— Греем до восьмидесяти, — скомандовал Демьян, включая магнитную мешалку с подогревом.

— Нельзя! — возразила я. — Шестьдесят — предел! Иначе пойдет полимеризация, и мы получим кусок вонючей резины!

— При шестидесяти мы будем ждать до второго пришествия! — он повысил голос. — Нам нужен катализ! Ей нужно дать пинка!

Мы спорили яростно, до хрипоты. Наши локти сталкивались. В какой-то момент он, пытаясь дотянуться до штатива, практически прижался грудью к моей спине. Я почувствовала, как его твердые мышцы вдавливаются в мое плечо. Запах его пота — острый, соленый, смешанный с запахом озона от приборов — ударил мне в ноздри.

Это был странный коктейль. Раздражение от его самоуверенности и… возбуждение. Неправильное, неуместное возбуждение от того, что мы делаем что-то запретное, опасное, и делаем это вместе.

— Ладно, — выдохнула я, отступая на шаг. — Семьдесят пять. Ни градусом больше. И я слежу за цветом. Как только начнет темнеть — снимаем.

— Договорились, — он подмигнул мне. В его глазах плясали бесята. — Семьдесят пять. Компромисс — залог счастливого брака.

— Мы не в браке, — отрезала я. — Мы в сговоре.

— Одно и то же, — хмыкнул он.

Жидкость в колбе начала менять цвет. Из мутно-белой она становилась желтоватой. Пузырьки газа поднимались все активнее.

Напряжение в лофте росло вместе с температурой. Воздух казался натянутым до предела. Пахло серой, жженым пластиком и электричеством — тем самым запахом озона, который возникает при высоком напряжении.

— Еще немного… — шептал Демьян, глядя на вращающийся магнитный якорь внутри колбы. — Давай, детка… Давай…

— Цвет меняется, — предупредила я. — Демьян, она буреет!

— Рано!

— Демьян, давление растет! Посмотри на манометр!

Стрелка манометра на системе отвода газов действительно ползла в красную зону. Стекло колбы начало мелко вибрировать.

— Выключай! — крикнула я, потянувшись к тумблеру.

— Нет! — он перехватил мою руку. Его пальцы были горячими, жесткими. Он сжал мое запястье так сильно, что я охнула. — Жди! Сейчас пойдет фазовый переход. Если выключим сейчас — получим просто вонючую жижу. Нам нужен кристалл! Нам нужна структура!

— Рванет!

— Не рванет. Я держу клапан.

Он свободной рукой лег на клапан сброса давления, готовый стравить лишнее в любую секунду. По его виску текла капля пота. Глаза были расширены, в них отражался желтый свет бурлящей жидкости. Он выглядел безумным. И невероятно притягательным в этом безумии.

Смесь в колбе забурлила, стала грязно-коричневой, похожей на болотную жижу. Стекло звенело. Мне казалось, что сейчас осколки брызнут мне в лицо, и моя жизнь закончится здесь, в этом вонючем лофте.

И вдруг — щелчок. Тихий, едва слышный звук внутри жидкости.

Бурление прекратилось. Коричневая муть мгновенно осела, и жидкость стала абсолютно прозрачной, как слеза.

Демьян с шумным выдохом перекрыл вентиль и выключил нагрев.

— Есть, — выдохнул он. — Молекулярная капсула замкнулась. Фазовый переход завершен.

Он отпустил мою руку. На запястье остались красные следы от его пальцев.

Я рухнула на стул, ноги меня не держали. Сердце колотилось где-то в горле.

— Ты псих, — сказала я, срывая респиратор. — Ты абсолютно, клинически ненормальный. Мы могли взлететь на воздух.

Демьян стянул свои очки, вытер лицо майкой. Он улыбался. Широкой, шальной улыбкой победителя.

— Зато эффективно. Посмотри на нее. Она идеальна.

Я посмотрела на колбу. Жидкость внутри была спокойной, чистой. Она выглядела безобидно, как вода.

— Что это? — спросила я.

— Это «Скунс», — ответил он. — Идеальное оружие возмездия. Прозрачное. Без запаха. Пока что.

***

— Нужно тестировать, — сказал он через час, когда жидкость остыла.

Мы перелили полученный раствор в небольшую пробирку с пипеткой.

— Как? — спросила я. — На чем?

— На коже, — ответил Демьян. — Духи наносят на кожу. Нам нужна температура тридцать шесть и шесть. И кислород. И ферменты.

Он закатал рукав майки, обнажая правое предплечье. Здесь кожа была чистой, без шрамов, загорелой, с выступающими венами.

— Давай. Наноси.

— Ты уверен? — я колебалась. — Если реакция пошла правильно, это будет… незабываемо. Ты не отмоешься неделю.

— У меня есть нейтрализатор, — он кивнул на бутыль с раствором марганцовки и перекиси. — Я подготовился. Давай, Агата. Твоя рука легче.

Я взяла пипетку. Набрала каплю прозрачной жидкости. Подошла к нему.

Демьян сидел на стуле, вытянув руку. Я чувствовала себя медсестрой, делающей смертельную инъекцию. Или жрицей, совершающей ритуал.

Капля упала на его кожу. Растеклась маслянистым пятном.

— Разотри, — скомандовал он.

Я хотела надеть перчатку, но остановилась. Мне нужно было чувствовать текстуру. Понять, как вещество впитывается. Впитывается ли оно вообще или остается пленкой (что было бы провалом, Ингрид заметит масляный след).

Я коснулась его кожи подушечкой указательного пальца.

Кожа была горячей. Сухой. Под ней билась жизнь — я чувствовала пульсацию вены.

Я начала растирать каплю круговыми движениями. Жидкость впитывалась мгновенно, не оставляя ни блеска, ни липкости. Идеальная текстура.

— Впиталось, — прошептала я.

Я не убрала руку. Мой палец все еще лежал на его предплечье. Демьян смотрел на то, как я касаюсь его. Потом поднял глаза.

В лаборатории повисла тишина. Густая, плотная, как вата.

Мы смотрели друг на друга. В его глазах потемнело. Зрачки расширились, поглотив болотную зелень радужки.

Это был самый эротичный момент в моей жизни. И в нем не было ни слова о сексе. Это была чистая физиология. Слияние двух умов, двух воль, двух тел, объединенных одной опасной тайной.

Я чувствовала, как между нами натягивается невидимая нить. Как воздух вокруг начинает искрить.

— Кожа горячая, — сказала я, и мой голос дрогнул. — Реакция пойдет быстрее.

— У меня высокий метаболизм, — ответил он хрипло. Он не отстранился. Наоборот, чуть подался вперед.

Если бы я сейчас наклонилась… Если бы коснулась губами его шеи…

Я резко отдернула руку.

— Засекаем время, — сказала я, отворачиваясь к таймеру. Щеки горели.

— Засекаем, — эхом отозвался он.

Мы сидели рядом, глядя на таймер на экране ноутбука. Цифры сменяли друг друга.

10 минут.

Запаха нет. Кожа Демьяна пахнет только мылом и табаком.

— Может, не сработало? — спросил он с сомнением. — Может, капсула слишком прочная?

— Жди, — ответила я. — Молекуле нужно время, чтобы окислиться.

20 минут.

Тишина.

Я начала нервничать. Если мы ошиблись в расчетах… Если мы зря потратили эти драгоценные часы…

30 минут.

— Кажется, есть, — Демьян принюхался.

Я наклонилась к его руке.

Сначала это была тонкая, едва уловимая нота. Неприятная, сладковатая. Как будто кто-то забыл кусок сырого мяса на столе на пару часов. Запах начинающегося разложения.

— Работает… — прошептала я.

32 минуты.

Запах усилился. Он стал резким, свербящим. Сероводород. Тухлые яйца.

А потом… потом прорвало плотину.

Это было похоже на удар кулаком в нос. Тошнотворная, всепроникающая вонь. Смесь скунса, гниющей капусты, жженой резины и чего-то невыразимо мерзкого, биологического. Запаха смерти.

Волна зловония накрыла лофт за секунды.

Я зажала нос рукой, отшатнувшись. Глаза заслезились.

— Господи! — выдавила я. — Это чудовищно!

Демьян захохотал. Он смеялся, глядя на свою руку, источающую этот смрад, и в его смехе было безумное торжество.

— Сработало! — крикнул он. — Тридцать две минуты! Идеально! Просто идеально! Представь этот зал. Представь этих расфуфыренных дам в бриллиантах. Они выпивают бокал шампанского, слушают речь Юлиана, а потом… потом они начинают искать, кто сдох у них под столом!

— Смывай! — крикнула я сквозь ладонь. — Демьян, немедленно смывай! Нас сейчас вырвет!

Он сорвался с места, схватил бутыль с нейтрализатором и побежал в душевую. Я слышала, как льется вода, как он ругается, оттирая кожу жесткой щеткой.

Я открыла окно — то самое, заклеенное, оторвав скотч. Морозный воздух ворвался в помещение, смешиваясь с вонью, но принося хоть какое-то облегчение.

Демьян вернулся через пять минут. Его рука была красной, расцарапанной щеткой.

— Ну как? — спросил он, поднося руку к моему лицу.

Я осторожно принюхалась.

Пахло хлоркой и перекисью. Но где-то в глубине, на самом дне, все еще угадывалась слабая нота гнили.

— Почти ушло, — сказала я. — Но не до конца. Это вещество въедливое.

— Отлично, — он упал на стул, сияя. — Значит, у них не будет шанса отмыться в туалете ресторана. Им придется жить с этим запахом пару дней.

Он посмотрел на меня. В его глазах больше не было той снисходительности, что в начале. Там было восхищение. И уважение.

— Ты гений, Кирсанова, — сказал он серьезно. — Злой гений. Я тебя боюсь.

Я устало улыбнулась. Я чувствовала себя опустошенной, но… живой. Впервые за долгое время я что-то сделала. Я создала. Пусть это был яд, а не лекарство, но это была моя работа.

— Я только учусь, — ответила я, поправляя выбившуюся прядь волос. Мои руки были в копоти, на щеке — пятно от масла. Я стояла перед ним в трениках и майке, потная, воняющая химией. Но я чувствовала себя сильнее, чем в любом платье от кутюр.

— Следующий этап — внедрение, — сказала я.

— Завод, — кивнул Демьян.

— Завод. И я знаю, как туда попасть. Но мне нужно… измениться.

Я подошла к зеркалу, висевшему на столбе. Посмотрела на свои длинные, русые волосы — гордость Юлиана, который запрещал мне их стричь. Посмотрела на свое мягкое лицо.

— Мне нужны ножницы, Демьян. И краска для волос. Самая черная, какая у тебя найдется.

— Решила сжечь мосты? — спросил он тихо, подходя сзади.

— Решила построить новые, — я встретилась с ним взглядом в отражении. — Той Агаты больше нет. Пришло время родиться кому-то другому.

В воздухе все еще витал слабый запах «Скунса» — запах нашей будущей победы. Но теперь к нему примешивался другой запах.

Запах перемен. Острый, как лезвие ножниц.

Глава 7 (Демьян)

от лица Демьяна

В лофте пахло остывающим металлом и оружейным маслом.

Этот запах перебивал все остальные — даже призрачный, тошнотворный шлейф тиоацетона, который мы синтезировали несколько часов назад, даже влажную духоту моих «джунглей». Запах оружия всегда действовал на меня как холодный душ. Он отрезвлял. Он напоминал, что игры кончились.

Я сидел в тени, у дальнего стеллажа с рассадой, и смотрел на нее.

Агата сидела за моим рабочим столом, сгорбившись над блокнотом. Свет от мониторов падал на ее лицо, делая его бледным, почти прозрачным. Она что-то чертила — быстро, нервно, то и дело покусывая кончик карандаша. В огромном черном худи, которое я ей дал, она казалась подростком, сбежавшим из дома. Маленькая. Хрупкая.

Обманчиво хрупкая.

Я потер переносицу, пытаясь прогнать усталость. Глаза жгло от бессонницы, в висках пульсировала тупая боль, но спать я не мог. Адреналин, этот проклятый естественный стимулятор, все еще гулял по венам, требуя действия.

Я думал, что притащил в дом побитого котенка. Жертву гламурного ублюдка, которую нужно отогреть, накормить и использовать как отмычку к сейфу врага. Я ошибся. Я притащил в дом рысь. Раненую, загнанную в угол, но готовую вцепиться в глотку любому, кто подойдет слишком близко.

Я вспомнил тот момент у реактора. Час назад. Когда давление в колбе скакало, как пульс у марафонца, а она стояла рядом, не отводя взгляда от бурлящей жижи. Я помню ее руку на моей руке. Ее палец на моей коже, когда мы тестировали эту дрянь.

Меня тогда прошибло током. Не статическим электричеством, которого в сухом воздухе лаборатории всегда с избытком. Нет. Это было другое. Животное. Древнее.

Я хотел ее.

Это осознание было неуместным, как взрыв в библиотеке. Я злился на себя. Какого черта, Вереск? Она — жена Юлиана. Пусть бывшая, пусть выброшенная, но на ней все еще стоит невидимое клеймо «Собственность Кирсанова». А я не подбираю объедки. Я не пользуюсь чужим.

Но мой организм плевал на мои принципы. Я смотрел на ее шею, склоненную над бумагой, на выбившуюся прядь волос, и чувствовал, как внутри закручивается тугая спираль голода.

— Ты дыру во мне прожжешь, — сказала она, не оборачиваясь. Голос был уставшим, хриплым.

— Я проверяю периметр, — соврал я, выходя из тени. — Привычка.

Я подошел к столу. На листе бумаги была нарисована схема. План цеха розлива. По памяти, но с пугающей точностью. Она отметила камеры, пожарные выходы, зоны загрузки.

— Здесь, — она ткнула карандашом в угол схемы. — Линия номер четыре. Там «мертвая зона». Камера поворачивается с интервалом в сорок секунд. У меня будет окно. Три, может, четыре минуты, если учитывать смену охраны.

— Три минуты — это вечность, если у тебя стальные яйца, — хмыкнул я. — И мгновение, если руки дрожат.

— Не будут дрожать, — она подняла на меня глаза. Серые, как сталь перед закалкой. — Я готова.

— Готова она, — проворчал я, отодвигая ее эскизы и садясь за соседний монитор. — Готовность — это не только нервы. Это легенда. Документы. История. Если ты войдешь туда как Агата Кирсанова, тебя скрутят на проходной. Тебе нужно стать кем-то другим.

Я хрустнул пальцами и положил руки на клавиатуру. Это была моя стихия. Мой мир. Мир нулей и единиц, где я был богом, а не изгоем с обожженным боком.

— Кем? — спросила она.

— Аудитором. Внешним консультантом от «Aisner Group». Ингрид — параноик, она любит проверки. Мы создадим для тебя личность, которую никто не посмеет остановить.

Я начал работать. Код бежал по черному экрану зелеными ручейками. Взлом базы данных кадрового агентства, с которым работал холдинг Айснеров, был делом техники. Я знал их уязвимости. Я сам оставлял их там пять лет назад, когда Юлиан нанял меня — анонимно, через третьи руки — для аудита безопасности. Он думал, что купил лучшего хакера. Он не знал, что нанял своего палача.

— Как ты назовешь меня? — тихо спросила Агата. Она придвинулась ближе, глядя в монитор. Я почувствовал тепло ее плеча рядом со своим. Меня снова накрыло волной этого проклятого притяжения.

— Анна, — сказал я, не отрываясь от экрана. — Анна Волкова. Скучное имя. Незапоминающееся. Идеально для шпиона.

— Волкова… — она покатала фамилию на языке. — Мне нравится. Звучит… зубасто.

Я скосил на нее глаза. Она была так близко. Я видел венку, бьющуюся на ее виске. Видел темные круги под глазами. Она была измотана, но держалась на чистой силе воли.

— Ты уверен, что пропуск сработает? — спросила она. — Там биометрия. Сканеры сетчатки на входе в «чистую зону».

В ее голосе слышался страх. Разумный, холодный страх профессионала, который знает систему изнутри.

— Я писал код для их биометрии, Агата, — я позволил себе самодовольную ухмылку. — Я оставил бэкдор. «Черный ход» для администратора. Они думают, что закрыли его после того, как уволили меня и мою команду, но они просто повесили на него цифровую занавеску. Я пройду сквозь нее, как нож сквозь масло. Твой пропуск будет иметь уровень доступа «Бог».