Измена: За Порог В Ночнушке

— Ты пугаешь меня, Демьян, — прошептала она. — Иногда мне кажется, что для тебя нет закрытых дверей.

— Двери есть, — жестко ответил я, нажимая Enter и отправляя данные на печать. Принтер в углу зажужжал, выплевывая фальшивый пропуск и пакет сопроводительных документов. — Проблема в том, что за некоторыми дверями — пустота. Или ад.

Я встал, забрал теплые листы из лотка. Протянул ей.

— Держи, Анна Волкова. Твой билет на войну.

Наши пальцы встретились.

Вместо того чтобы забрать бумаги, она замерла. Я тоже не отнял руку. Мы стояли, связанные этими листами бумаги, глядя друг другу в глаза.

Тишина в лофте стала плотной, вязкой. Гудение серверов ушло на задний план. Я слышал только стук своего сердца — тяжелый, глухой удар о ребра.

В ее взгляде было что-то… Вопрос? Мольба? Или то же самое темное желание, которое сжигало меня?

Мне захотелось отшвырнуть этот чертов пропуск. Сгрести ноутбуки со стола на пол. Схватить ее за талию, поднять, посадить на столешницу и впиться в ее губы так, чтобы она забыла свое имя, забыла Юлиана, забыла все, кроме меня.

Я хотел присвоить ее. Доказать ей — и себе, — что я лучше. Что я — настоящий мужчина, а не та глянцевая подделка, с которой она жила.

Зверь внутри меня рычал, требуя своего. «Бери. Она слабая. Она благодарна. Она не оттолкнет».

Но человек… Человек, которым я пытался оставаться, держал зверя на цепи.

Если я сделаю это сейчас, я стану таким же, как Юлиан. Я воспользуюсь ее состоянием. Я стану еще одним ублюдком, который берет, потому что может. А я не хотел быть заместителем. Я не хотел быть лекарством от скуки или таблеткой от боли.

Я хотел, чтобы она выбрала меня. Сама. Осознанно. Не как убежище, а как судьбу.

Я с трудом разжал пальцы, выпуская бумаги.

— Иди спать, Агата, — мой голос прозвучал грубее, чем я хотел. — Завтра тяжелый день. Тебе нужно выспаться, иначе ты провалишь легенду. Аудиторы не выглядят как зомби.

Она моргнула, словно выходя из транса. На щеках проступил румянец. Она быстро забрала документы, прижала их к груди, как щит.

— Да. Ты прав. Спокойной ночи, Демьян.

Она развернулась и пошла к дивану. Я смотрел ей вслед, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони.

Идиот. Благородный идиот.

Я вернулся к своему столу. Мне нужно было занять руки. Чем-то холодным, железным, понятным. Чем-то, что не имеет запаха женщины и не смотрит на тебя глазами побитой собаки.

Я открыл нижний ящик верстака и достал пистолет.

Это был нелегальный ствол. Переделанный «травмат», расточенный под боевой патрон. Грязная работа, но надежная. Я купил его три года назад, когда понял, что мои конкуренты в теневом бизнесе не всегда ограничиваются угрозами.

Я выщелкнул магазин. Проверил патроны. Металл холодил пальцы. Запах оружейной смазки — резкий, технический — ударил в нос, перебивая запах ее кожи, который все еще висел в воздухе.

Я начал разбирать его. Механически, привычно. Затворная рама, возвратная пружина, ствол. Щелчок, щелчок, щелчок.

Мои мысли вернулись к Юлиану.

Раньше я ненавидел его холодной, расчетливой ненавистью бизнесмена, которого кинули. Я хотел вернуть свои деньги, свое имя, свою гордость.

Но теперь…

Я представил его руки на теле Агаты. Представил, как он касался ее, как владел ею, как считал своей вещью. Как он вышвырнул ее на мороз, словно надоевшую игрушку.

Ярость, горячая и красная, залила глаза.

Это была уже не конкуренция. Это была ревность. Дикая, собственническая ревность самца, который нашел свою пару, но знает, что другой самец уже пометил ее.

Я собрал пистолет обратно. Резко передернул затвор. Звук был сухим и хищным.

Если он подойдет к ней… Если он хотя бы пальцем ее тронет… Я не буду его разорять. Я не буду играть в корпоративные войны. Я просто прострелю ему колени. А потом голову.

Я положил оружие на стол и обернулся.

Агата спала.

Она сидела за столом, положив голову на скрещенные руки. Она даже не дошла до дивана. Просто выключилась, как перегоревшая лампочка. Блокнот с эскизами валялся на полу, карандаш укатился под стул.

В огромном черном худи она казалась совсем крошечной. Волосы рассыпались по столу светлым веером.

Я подошел к ней. Тихо, как хищник.

Склонился над ее головой.

От нее пахло теплым молоком, сном и… мной. Она носила мою одежду, она жила в моем доме, она пропиталась моим запахом. Это осознание ударило в голову сильнее любого алкоголя.

Она пахла как моя.

Я вдохнул этот аромат, закрыв глаза. Мой личный сорт героина. Самый сильный стимулятор из всех, что я когда-либо синтезировал.

— Не трогай, — прошептал я сам себе. — Не смей. Она сломлена. Она доверилась тебе. Не будь скотом, Вереск.

Я не мог оставить ее спать так. Шея затечет, утром будет болеть голова.

Я осторожно просунул руки под ее тело. Одной под колени, другой под спину.

Она была легкой. Пугающе легкой. Но в то же время — весомой. Настоящей.

Она не проснулась. Только вздохнула во сне и инстинктивно прижалась ко мне, ища тепла. Ее голова упала мне на плечо, нос уткнулся в изгиб шеи.

Меня парализовало.

Я чувствовал ее горячее дыхание на своей коже. Чувствовал мягкость ее груди, прижатой к моей груди через слои ткани. Чувствовал, как ее рука безвольно скользнула по моей шее, зацепившись пальцами за ворот майки.

Это было… слишком. Слишком близко. Слишком интимно.

Каждый шаг до дивана давался мне с трудом. Эти десять метров показались марафоном по минному полю. Мое тело предавало меня, реагируя на ее близость самым примитивным образом. Сердце колотилось так, что, казалось, разбудит ее.

Я донес ее до дивана. Осторожно, стараясь не разбудить, опустил на подушку.

Она пошевелилась, свернулась калачиком, подтянув колени к груди. Поза эмбриона. Поза беззащитности.

Я накрыл ее пледом. Подоткнул края.

И не смог уйти.

Я опустился на колени перед диваном. Прямо на холодный бетон.

Ее лицо было совсем близко. Губы приоткрыты, сухие, потрескавшиеся от мороза. Ресницы отбрасывали длинные тени на щеки.

Я смотрел на эти губы и чувствовал, как меня затягивает в воронку.

Взять. Просто взять то, что хочется. Она спит. Она слабая. Она не оттолкнет. Один поцелуй. Просто попробовать на вкус. Узнать, каково это.

Я наклонился.

Расстояние сократилось до миллиметров. Я чувствовал тепло, исходящее от ее кожи. Я мог бы коснуться ее губ своими. Сейчас.

Внутри меня боролись два человека. Один — зверь, жаждущий обладания. Другой — мужчина, у которого, черт возьми, есть кодекс чести.

«Если ты сделаешь это сейчас, ты ничем не будешь отличаться от Юлиана. Ты украдешь поцелуй, как он украл ее жизнь. Ты вор, Демьян?»

Я замер. Дыхание перехватило.

Я не мог. Я не мог предать то хрупкое, едва зародившееся доверие, которое видел в ее глазах сегодня.

Я медленно поднял руку. Сжал пальцы в кулак, оставив только костяшки указательного и среднего.

И едва касаясь, провел ими по ее щеке. Сверху вниз. По линии скулы.

Кожа была бархатной, горячей.

Это был жест собственника. Но не захватчика. Я не брал. Я… охранял.

Агата вздохнула во сне, чуть повернула голову в мою ладонь, словно отвечая на ласку.

Я отдернул руку, как от огня.

Резко встал, чувствуя злость на самого себя. Слабак. Сентиментальный идиот.

Я развернулся и быстрым шагом вернулся в свою зону, к столу с оружием. Подальше от дивана. Подальше от искушения.

Мне нужно было занять руки. Срочно.

Я снова разобрал пистолет. Щелк. Клац. Металл. Холод. Смазка.

Это успокаивало. Это было понятно. Механизм работает по законам физики. Если нажать на курок — будет выстрел. Если почистить ствол — он будет блестеть.

Женщина на диване работала по другим законам. Непостижимым. Опасным.

Я собрал «Глок» с закрытыми глазами. Тридцать секунд. Личный рекорд.

Я положил оружие на стол и посмотрел в темноту лофта, туда, где спала Агата.

Моя жизнь изменилась. Я понял это только сейчас, стоя с пистолетом в руке посреди ночной лаборатории.

Раньше я жил местью. Я хотел уничтожить Кирсанова за то, что он сделал со мной. За шрам на боку. За украденные годы. Это была холодная, расчетливая цель.

Теперь ставки выросли.

Я уничтожу его не ради прошлого. Я уничтожу его ради будущего.

Чтобы он никогда больше не смог прикоснуться к ней. Чтобы он не смел даже дышать с ней одним воздухом.

Она — моя война. И я эту войну выиграю.

В лофте было тихо. Только мерное гудение серверов, перемалывающих байты информации, да дыхание двух людей, которые завтра переступят черту закона.

Я сел в кресло, положил пистолет на колени и стал ждать рассвета. Сна не было. Был только голод и решимость.

Глава 8

Утро после ночи откровений было странным. Оно не принесло неловкости, которой я боялась. Наоборот, воздух в лофте казался разряженным, чистым, словно после грозы, когда озон уже выветрился, оставив только свежесть.

Я стояла перед зеркалом, прислоненным к бетонной колонне.

Из стекла на меня смотрела Агата Кирсанова. Бледная, с темными кругами под глазами, в нелепой мужской футболке, которая была мне платьем. Но главное — волосы.

Мои волосы. Моя гордость. Моя обуза.

Длинные, русые, цвета спелой пшеницы — так любили писать в глянцевых журналах. Юлиан обожал их. Он запрещал мне стричься короче лопаток. «Женщина должна быть мягкой, Агата, — говорил он, наматывая прядь на кулак, когда мы занимались любовью. — В твоих волосах вся твоя сила».

Вранье. В них была моя слабость.

Они были тяжелыми. Они путались. Они требовали ухода, масок, масел, бережного расчесывания. Они были символом той жизни, где я была красивой куклой, которую нужно причесывать и ставить на полку.

Я собрала волосы в хвост, скрутила жгутом. Посмотрела на свое отражение. Слишком мягкие черты. Слишком испуганные глаза. Слишком… Агата.

Такая женщина не сможет пройти через проходную завода «Kirsanov &Co». Такую женщину охрана знает в лицо. Такую женщину сожрут, пережуют и выплюнут, даже не заметив вкуса.

Я перевела взгляд на стол. Там, среди нагромождения проводов и жестких дисков, лежал плотный конверт. Моя новая жизнь.

Я подошла, достала паспорт.

«Волкова Анна Сергеевна».

С фотографии на меня смотрела незнакомка. Фотошоп творит чудеса, но основа была моей. Только волосы были угольно-черными, жесткое графичное каре, острые скулы, подчеркнутые тенями, и глаза… темные, почти черные глаза.

Анна Волкова не была жертвой. Она была хищницей. Аудитором, который приходит, чтобы найти ошибки и наказать виновных. У нее не было мужа-тирана, не было прошлого, не было сентиментальности.

Я положила паспорт. Обернулась.

Демьян был в своей «мокрой зоне», возился с системой полива. Он был в наушниках, двигался в ритме какой-то музыки, которую слышал только он.

Я подошла к нему и тронула за плечо.

Он вздрогнул, обернулся, сдернул наушники. В его глазах на долю секунды мелькнула тревога — привычка человека, который всегда ждет удара, — но тут же сменилась теплом.

— Проснулась? — он улыбнулся уголком рта. — Кофе на столе.

— Мне не нужен кофе, — сказала я твердо. — Мне нужны ножницы.

Он выпрямился, вытирая руки о тряпку, висевшую на поясе. Внимательно посмотрел на меня, потом на мои волосы.

— Уверена? — спросил он. — Обратно не пришьешь. Это хорошие волосы, Агата. Дорогие.

— Это волосы жены Юлиана Кирсанова, — отрезала я. — Они пахнут им. Они помнят его прикосновения. И они… они слишком мягкие для войны.

Демьян кивнул. Медленно, серьезно. Он понял. Для него, человека, который сам себя перекраивал годами, чтобы выжить, этот жест был понятнее любых слов.

— Хорошо, — сказал он. — Садись.

***

Мы устроили импровизированный салон красоты прямо в центре лофта, под самой мощной лампой. Демьян притащил высокий барный стул, нашел где-то кусок плотного полиэтилена, чтобы накрыть мои плечи.

На столе, который вчера был лабораторией по производству химического оружия, теперь лежали другие инструменты.

Парикмахерские ножницы — старые, цельнометаллические, тяжелые на вид. Расческа с частыми зубьями. Миска для смешивания краски. И сама краска — две пачки дешевого, ядерно-черного цвета, купленные, видимо, в круглосуточном супермаркете вместе с продуктами.

— Откуда у тебя профессиональные ножницы? — спросила я, усаживаясь на стул.

— Я стригу себя сам, — он пожал плечами, проверяя заточку лезвий. — Не люблю, когда чужие люди трогают мою голову. И не люблю пустую болтовню в барбершопах.

Я посмотрела на его волосы — густые, темные, небрежно собранные в хвост. В этой дикости был свой стиль. Стиль одинокого волка.

— Снимай, — сказал он, кивнув на мою футболку. — Испачкаем. Краска едкая, не отстирается.

Я замялась лишь на секунду. Стыд исчез еще прошлой ночью. Я стянула футболку через голову, оставшись в той самой шелковой «ночнушке», которую я перешила в топ на тонких бретелях. Мои плечи, ключицы, руки — все было открыто.

В лофте было прохладно, и кожа моментально покрылась мурашками.

Демьян накинул мне на плечи полиэтилен, завязал узел на шее. Его пальцы коснулись кожи, и мурашки сменили природу — из холодных стали горячими.

Он встал у меня за спиной. Я видела его отражение в зеркале, которое мы прислонили к колонне. Сосредоточенное лицо. Темный взгляд, скользящий по моим волосам.

Он положил руки мне на голову. Тяжелые, теплые ладони. Медленно провел пальцами сквозь пряди, распутывая их, пропуская через фаланги.

Это было похоже на прощание.

— Жалко, — тихо сказал он. — Они как золото.

— Золото — мягкий металл, — ответила я, глядя в его глаза в отражении. — Мне нужна сталь. Режь, Демьян. Режь вместе с памятью.

Он вздохнул. Взял расческу.

— Какой длины?

— Каре. Короткое. Жесткое. Выше подбородка. Чтобы шея была открыта. Чтобы никто не мог схватить.

— Принято.

Щелкнули ножницы. Звук был влажным, хрустящим, неприятным. Как будто резали живую плоть.

Первая длинная прядь упала на бетонный пол, свернувшись мертвой змеей. Я посмотрела на нее и почувствовала странное облегчение. Минус сто граммов прошлого.

Демьян работал молча. Он не был парикмахером, его движениям не хватало той порхающей легкости, которая свойственна стилистам в салонах. Он стриг как инженер — вымеряя углы, отсекая лишнее, строя новую геометрию.

Но его прикосновения…

Каждый раз, когда он касался моей шеи ледяной сталью ножниц, я вздрагивала. Каждый раз, когда он отводил прядь в сторону, его пальцы задевали мочку уха, висок, затылок.

Он дышал тяжело, размеренно, через нос. Я чувствовала тепло его тела за своей спиной. Это было интимнее, чем секс. Я доверяла ему изменить мое лицо. Я доверяла ему лезвия у своей яремной вены.

В какой-то момент он наклонился слишком близко, выравнивая линию среза слева. Его волосы коснулись моей щеки. Я закрыла глаза, вдыхая его запах. Железо и пыль.

— Не дергайся, — прошептал он. Его дыхание обожгло ухо.

— Я не дергаюсь.

— Ты дрожишь.

— Мне холодно.

— Врешь, — он усмехнулся, но в голосе не было насмешки.

Щелк. Щелк. Щелк.

Пол вокруг стула покрывался светлым ковром. Я чувствовала, как моя голова становится легче. Физически легче. Словно с плеч сняли невидимое ярмо.

Я открыла глаза.

В зеркале на меня смотрела женщина с обкромсанными, неровными пока волосами, едва закрывающими уши. Моя шея, которую я привыкла прятать за завесой локонов, казалась беззащитной, тонкой, уязвимой.

— Теперь база, — сказал Демьян, откладывая ножницы. — Выровняем потом, после покраски. Готова к химии?

— Всегда готова.

Он надел перчатки — черные, нитриловые, те самые, в которых работал с ядами. Начал выдавливать краску в миску. Смешал с окислителем.

По лофту пополз резкий, удушливый запах.

Аммиак.

Едкий, бьющий в нос, вызывающий слезы. В мире высокой парфюмерии аммиак — это табу, это запах распада. Но здесь, сейчас, он казался мне запахом стерилизации. Запахом операционной, где отрезают гангрену.

— Закрой глаза, будет щипать, — предупредил он.

Холодная, вязкая масса коснулась моей головы.

Демьян наносил краску не кисточкой. Он делал это руками, втирая состав в корни, проминая пряди пальцами. Это было грубо, но эффективно.

Его движения были похожи на массаж — сильный, глубокий. Он сжимал мою голову, массировал виски, затылок. Я чувствовала силу его пальцев через латекс перчаток. Кожу начало печь. Сначала легко, потом все сильнее. Химический огонь пожирал мой натуральный цвет, выжигал мягкость, заменяя её искусственной, непроницаемой чернотой.

— Какая она? — вдруг спросил Демьян, продолжая втирать краску. — Эта Анна Волкова?

Я задумалась, терпя жжение.

— Она… другая. Она не просит прощения. Она не улыбается, чтобы понравиться. Она не ищет одобрения.

— Она сука, — подсказал Демьян. — Холодная, расчетливая стерва. Она видит цель и не видит препятствий. У нее нет мужа, нет привязанностей, нет слабостей. Есть только работа и амбиции.

— Я не умею быть сукой, Демьян, — призналась я тихо. — Меня учили быть хорошей девочкой. Удобной.

— Умеешь, — его голос стал жестким. Он сжал мои волосы в кулак, чуть оттянув голову назад, заставляя меня открыть шею. — Ты просто забыла. Вспомни Ингрид. Вспомни, как она держала твой флакон своими наманикюренными когтями. Вспомни, как Юлиан смотрел на тебя — как на пустое место. Вспомни свою ненависть, Агата. Это и есть топливо для Анны.

Я вспомнила. Картинка из «Ритца» вспыхнула перед глазами. Улыбка Ингрид. Рука Юлиана на ее талии.

Ярость поднялась внутри горячей волной, смешиваясь с жжением на коже головы.

— Да, — выдохнула я. — Я помню.

— Вот и держи это, — он отпустил волосы. — Пусть это жжет тебя изнутри так же, как краска снаружи. Тебе нужно сгореть, чтобы закалиться.

Мы сидели молча. Время тянулось медленно. Аммиак ел глаза, кожа горела, но я сидела неподвижно, как статуя. Это была медитация. Я мысленно убивала в себе Агату Кирсанову. С каждым ударом сердца, с каждой секундой химической реакции она умирала, уступая место кому-то новому.

***

— Пора смывать, — голос Демьяна прозвучал как гонг. — Идем.

Мы прошли в «мокрую зону» — угол лофта, выложенный плиткой, где была большая промышленная раковина.

— Наклоняйся, — скомандовал он.

Я уперлась руками в холодные бортики раковины, опустила голову.

Вода ударила в затылок — теплая, сильная струя.

Демьян смывал краску. Я видела, как по белой эмали текут черные ручьи. Черные, как нефть. Черные, как чернила каракатицы. Черные, как грехи моего мужа.

Вода уносила все. Пшеничный блонд. Мягкость. Наивность.

Демьян снял перчатки. Теперь его голые руки касались моей головы.

Это было… ошеломляюще.

Вода шумела, создавая вокруг нас звуковой кокон. Пар поднимался от раковины, окутывая нас влажным туманом. Я стояла в неудобной позе, согнувшись, моя спина выгнулась дугой.

Демьян стоял сзади, вплотную. Я чувствовала его живот, прижатый к моей пояснице. Чувствовала его твердость, его тепло через тонкую ткань моей майки.

Он массировал мою голову под струей воды, вымывая остатки химии. Его пальцы были жесткими, уверенными, властными. Он касался за ушами, проводил ладонями по шее, смывая черные потеки с кожи.

Каждое его движение отзывалось во мне дрожью. Это было не просто мытье головы. Это было обладание. Он менял меня. Он лепил меня заново. Я была его творением сейчас.

— Глаза закрой, — хрипло сказал он. — Шампунь.

Запах изменился. Аммиак уступил место чему-то сладкому, фруктовому — дешевый шампунь из супермаркета, пахнущий химическим абрикосом. Но в этом мокром, горячем тумане даже этот запах казался пьянящим.

Он намыливал мои короткие волосы, и пена стекала по моим плечам, по груди. Его рука скользнула вниз, по моей шее, к ключице, смывая случайное пятно краски. Пальцы задержались на секунду дольше, чем нужно. Я замерла, перестав дышать.

Я хотела, чтобы он не останавливался. Чтобы его руки пошли дальше. Чтобы он прижал меня к этой раковине и…

— Все, — резко сказал он, выключая воду. — Чисто.

Он накинул мне на голову полотенце, начал интенсивно вытирать волосы. Момент был упущен. Или прерван. Но электричество никуда не делось. Оно висело в воздухе, смешанное с паром.

— Идем сушиться.

Я подняла голову. Из зеркала на меня смотрела мокрая, бледная женщина с черными, как смоль, волосами, прилипшими к черепу. Это уже была не я. Но еще и не Анна. Это была заготовка.

Мы вернулись к высокому стулу.

Демьян включил фен. Горячий воздух ударил в лицо. Он сушил мои волосы, пропуская пряди сквозь пальцы, взъерошивая их, придавая объем. Он работал сосредоточенно, нахмурив брови, закусив губу.

Я смотрела на него через зеркало. На его руки. На его лицо.

Он был так близко. Я могла бы протянуть руку и коснуться его пресса под майкой.

Волосы высыхали, становясь жесткими, блестящими. Черный цвет поглощал свет. Он делал мое лицо белым, почти мраморным. Черты заострились.

Демьян выключил фен. Наступила тишина, в которой было слышно только наше дыхание.

Он взял ножницы.

— Последние штрихи, — сказал он тихо.

Он подравнял кончики, сделал челку чуть более рваной, агрессивной. Смахнул состриженные волоски с моей шеи широкой кистью для бритья. От кисти пахло мылом и сандалом.

— Готово.

Он отошел в сторону, открывая мне полный обзор.

Я смотрела в зеркало и не могла оторвать взгляд.

Это была незнакомка.

Жесткое, графичное каре, обрамляющее лицо, как шлем. Иссиня-черный цвет делал глаза ярче, но холоднее. Скулы, казалось, стали острее, ими можно было порезаться.

Эта женщина не будет плакать в подушку. Эта женщина не позволит выгнать себя на мороз. Эта женщина войдет в любой кабинет, открыв дверь ногой.

— Черт… — прошептал Демьян.

Я встретилась с ним взглядом в зеркале. Он стоял за моей спиной, его руки все еще лежали на спинке стула, почти касаясь моих плеч.

В его глазах я увидела шок. И что-то еще. Темное, тяжелое, голодное.

Он смотрел на меня так, словно сам испугался того, что создал. И одновременно — словно хотел это уничтожить. Или присвоить.

— Ты великолепна, — произнес он, и его голос был похож на рокот далекого грома. — И пугающая. Ты выглядишь как… как отточенный клинок.

— Этого я и хотела, — ответила я. Мой голос тоже изменился. Стал ниже. Глуше.

Я повернулась к нему.

— Это еще не все. Остался последний штрих.

Демьян кивнул. Он подошел к столу, взял маленький контейнер.

— Линзы. Карие. Почти черные.

Я взяла контейнер. Руки слегка дрожали. Я никогда не носила линзы.

Попыталась вставить правую. Моргнула. Линза упала на палец. Попыталась снова. Глаз слезился, веко рефлекторно смыкалось.

— Дай я, — Демьян забрал у меня линзу. — Смотри вверх. Не моргай.

Он подошел вплотную. Встал между моих разведенных коленей. Одной рукой он придержал мое верхнее веко, другой поднес линзу к глазу.

Его лицо было в десяти сантиметрах от моего. Я видела каждую пору на его коже, каждую крапинку в его зеленых глазах. Я чувствовала запах его дыхания — кофе и мята.

— Не бойся, — шепнул он. — Я не сделаю больно.

Его палец коснулся моего глаза. Холодно, влажно. Мгновение дискомфорта — и мир чуть потемнел.

— Моргай, — скомандовал он.

Я поморгала. Линза встала на место.

— Вторую.

Процедура повторилась. Его близость кружила голову. Его сосредоточенность была возбуждающей. Он заботился обо мне, но в этой заботе была сталь.

— Открывай.

Я открыла глаза.

Демьян отшатнулся. На шаг. Словно увидел призрака.

— Что? — спросила я.

— Это… жутко, — выдохнул он. — Твои глаза. Они были прозрачными, как вода. А теперь… это бездна. В них ничего не прочесть.

Я повернулась к зеркалу.

На меня смотрела Анна Волкова. Черные волосы. Бледная кожа. И черные, непроницаемые глаза, в которых не было ни души, ни страха. Только пустота и цель.

Агата Кирсанова исчезла. Растворилась в аммиаке и черной воде.

Я медленно встала со стула. Сбросила с плеч полиэтилен. Оправила майку. Выпрямила спину так, что позвоночник хрустнул.

Я чувствовала себя странно. Словно надела броню. Словно мое тело стало тверже, компактнее, смертоноснее.

— Привет, Анна, — сказала я своему отражению. Губы незнакомки в зеркале искривились в холодной усмешке.

Я повернулась к Демьяну. Он смотрел на меня с настороженностью зверя, который встретил в лесу кого-то равного по силе.

— Научи меня кусаться, Вереск, — сказала я. — Я готова.

В воздухе все еще пахло мокрыми волосами, химией и мужским потом. Но теперь к этому примешивался новый запах.