Измена: За Порог В Ночнушке

Я попыталась вдохнуть глубже, но воздух был слишком густым. Он оседал на языке привкусом железа и сладкой пыльцы.

Где я?

Память услужливо подбросила кадры прошедшей ночи. Особняк. Ингрид, сидящая на столе. Мое платье на паркете. Ледяной ветер. Снег. И грубые руки, пахнущие полынью.

Я резко села, но тут же со стоном рухнула обратно. Голова закружилась так, словно меня поместили в центрифугу для разделения фракций. Тело не слушалось. Оно казалось чужим, свинцовым, набитым битым стеклом.

— Лежи, — голос прозвучал откуда-то сбоку. Не приказ, но рекомендация, которую лучше не игнорировать.

Я повернула голову. Шея хрустнула.

Я находилась в огромном помещении. Это был лофт, но не тот дизайнерский лофт, который можно увидеть на страницах глянца, где каждый кирпич отшлифован и покрыт лаком. Нет, это было нутро старого завода. Красные стены, местами покрытые пятнами сырости, бетонный пол, огромные окна, заклеенные чем-то непрозрачным.

Но самое странное — это наполнение. Помещение напоминало лабораторию безумного ботаника, скрещенную с жилищем маньяка. Вдоль стен тянулись металлические стеллажи, уставленные кадками с растениями. Огромные, хищные листья монстеры отбрасывали на пол резкие тени. С потолка свисали корни каких-то лиан, похожие на высохшие змеи.

Прямо передо мной, в большом глиняном горшке, цвел куст. Огромные белые цветы, висящие вниз головой, источали тот самый приторно-сладкий, дурманящий аромат, от которого кружилась голова. Brugmansia. Ангельские трубы. Красивые и ядовитые.

— Где я? — прохрипела я. Голос был похож на звук рвущегося картона. Горло саднило так, будто я глотала наждачку.

— В Оранжерее, — ответил тот же голос.

Из-за зарослей фикуса вышел мужчина. Тот самый. Водитель джипа.

При свете фитоламп он выглядел иначе, чем в темноте салона. Моложе, но опаснее. Его длинные темные волосы были собраны в небрежный пучок на затылке, открывая высокий лоб и резкие скулы. На нем была растянутая серая майка, открывающая руки, покрытые татуировками и шрамами, и рабочие штаны с множеством карманов, испачканные чем-то бурым.

Он подошел ко мне, держа в руке дымящуюся кружку.

— Очнулась? Отлично. Трупное окоченение отменяется. А я уже думал, куда тебя девать, если не проснешься. Земля промерзла, копать тяжело.

Его цинизм был как защитный слой лака. Я видела таких людей. Они прячут эмоции за грубостью, потому что так проще выживать. Но от этого было не легче.

Я оглядела себя. Я лежала на старом кожаном диване, кожа которого потрескалась и местами была заклеена скотчем. Меня укрывал колючий шерстяной плед, пахнущий пылью и табаком. Под пледом на мне была все та же шелковая комбинация цвета пепла — последняя вещь из моей прошлой жизни. Сейчас, среди этого индустриального хаоса, она казалась нелепой, грязной и пошлой.

Я подтянула плед к подбородку, пытаясь спрятаться.

— Пей, — он протянул мне кружку.

Я с опаской заглянула внутрь. Жидкость была темной, густой, как нефть.

— Что это?

— Не цианид, не бойся. Травы. Чабрец, зверобой, немного меда. И спирт.

Я поморщилась. Запах спирта ударил в нос — чистый, медицинский этанол, 96 процентов.

— Я не буду…

— Будешь, — он сунул кружку мне в руки, и его пальцы на мгновение коснулись моих. Они были горячими и сухими. — Это разгонит кровь. У тебя гипотермия второй степени, кукла. Если не хочешь, чтобы сердце остановилось от шока, пей.

Я сделала глоток. Жидкость обожгла горло, прокатилась по пищеводу огненным шаром и упала в желудок, вызывая мгновенную вспышку тепла. Меня передернуло, но я сделала второй глоток. Потом третий. Тепло начало расходиться по венам, вытесняя ледяной ужас.

Демьян — так он назвался в машине — стоял надо мной, скрестив руки на груди, и внимательно наблюдал. Его взгляд был тяжелым, сканирующим. Он смотрел на меня не как на женщину, а как на сложный химический эксперимент, который пошел не по плану.

— Спасибо, — выдавила я, возвращая ему пустую кружку.

Он хмыкнул, забрал посуду и отошел к длинному столу, заваленному оборудованием. Я присмотрелась. Это была полноценная лаборатория. Перегонные кубы из меди, змеевики, штативы с пробирками, электронные весы, накрытые стеклянным колпаком. И рядом — несколько мощных ноутбуков, экраны которых светились графиками и формулами.

Странное сочетание. Алхимия и кибернетика.

Он вернулся, держа в руках свернутый комок ткани.

— На, — он бросил вещи мне на колени. — Оденься. Твой шелк хорош для спальни олигарха, чтобы красиво его снимать, но здесь ты в нем замерзнешь даже под лампами. А воспаление легких мне лечить нечем, антибиотики кончились.

Я развернула ткань. Это была фланелевая рубашка в крупную красно-черную клетку и пара толстых шерстяных носков ручной вязки. Вещи были чистыми, но пахли им. Демьяном. Можжевельник, табак, мускус. Запах самца, метящего территорию.

Я медленно села, стараясь не делать резких движений. Голова все еще кружилась. Спустила ноги с дивана.

И тут же вскрикнула.

Стоило моим ступням коснуться пола, как по ногам ударил разряд тока. Боль была такой острой, что у меня потемнело в глазах. Я схватилась за край дивана, хватая ртом воздух.

— Тихо, тихо, — Демьян оказался рядом мгновенно. Он присел на корточки, перехватил мои ноги, не давая мне поставить их на пол. — Рано встала. Кровообращение восстанавливается, нервные окончания оживают. Сейчас будет весело.

Он бесцеремонно закинул мои ноги себе на колени, устроившись на краю дивана. Я дернулась, пытаясь освободиться. Это было слишком интимно, слишком… неправильно. Мужчина, которого я знаю меньше часа, держит мои голые ноги.

— Не дрыгайся, — рявкнул он. — Хуже будет.

Он потянулся к столу, взял банку из темного стекла, открутил крышку. В нос ударил резкий, пронзительный запах.

Камфора.

Скипидар.

Кайенский перец.

Барсучий жир.

Старый, дедовский рецепт разогревающей мази. Но концентрация была убойной. Мой нос, даже заложенный, безошибочно разложил состав.

Демьян зачерпнул мазь пальцами и, не спрашивая разрешения, начал втирать ее в мои ступни.

Я задохнулась от боли. Казалось, он сдирает с меня кожу наждачной бумагой, а потом поливает раны кипятком.

— Больно! — вырвалось у меня. — Прекрати!

— Терпи, — его голос был ровным, безжалостным. — Капилляры целы, некроза нет, повезло тебе, кукла. Черных пятен не вижу. Значит, пальцы останутся при тебе. Сможешь и дальше носить свои туфли за тысячу баксов.

Он массировал жестко, сильно, проминая каждую косточку, каждый сустав. Его большие пальцы вдавливались в мою подошву, заставляя кровь бежать быстрее. Я закусила губу до крови, чтобы не закричать. Слезы катились по щекам, капая на его клетчатую рубашку, которую я прижимала к груди.

Это была странная пытка. И странная забота. В его движениях не было ни капли эротизма, только функциональность. Он чинил меня, как чинят сломанный механизм. Но тепло его рук, жар, исходящий от мази, и эта вынужденная близость вызывали у меня дрожь, никак не связанную с холодом.

Юлиан никогда не касался моих ног. Для этого были мастера педикюра. Юлиан вообще редко касался меня, если это не вело к сексу. А этот чужой, грубый человек сейчас спасал мне жизнь, причиняя адскую боль.

— Вот так, — пробормотал он, заканчивая с левой ногой и переходя к правой. — Сейчас будет гореть. Это нормально. Главное — не чесать.

— Кто ты такой? — спросила я, глядя на его склоненную голову. Я видела седые волоски в его темной шевелюре, шрам над бровью, напряженную жилу на шее.

— Я же сказал. Химик.

— Химики работают в лабораториях. В белых халатах. А не в… — я обвела взглядом помещение, — …в джунглях на заброшенном заводе.

— Ну, скажем так, я — фрилансер, — усмехнулся он, не поднимая головы. — Моя химия не совсем… конвенциональная.

— Наркотики? — прямо спросила я. Запах ацетона и эфира намекал на это слишком явно.

Он на секунду замер, его пальцы остановились на моем мизинце. Потом поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза. Его радужка при свете ламп казалась цвета болотной тины — мутно-зеленая с коричневыми вкраплениями.

— Нет. Я не варю мет для школьников. Я работаю с более тонкими материями. Психоактивные вещества. Арома-стимуляторы. Легально — серая зона. Морально — вопрос дискуссионный. Но тебе ли судить, принцесса?

Он закончил массаж, вытер руки тряпкой, лежащей на столе, и взял шерстяные носки.

— Надевай. Сама. Руки-то работают?

Я кивнула, хотя не была в этом уверена. Натянула носки. Шерсть кололась, но после огненной мази это казалось благом. Сверху надела его рубашку. Она была огромной, доходила мне до середины бедра, и в ней я чувствовала себя маленькой девочкой, забравшейся в папин шкаф. Я застегнула пуговицы дрожащими пальцами.

— Руки, — скомандовал он, когда я справилась с последней пуговицей.

Я протянула ему ладони. Они дрожали. Кожа была красной, обветренной, но чувствительность вроде бы сохранилась.

Демьян взял мою правую кисть. Не так, как берут руку дамы для поцелуя, и не так, как берут руку ребенка, чтобы перевести через дорогу. Он взял ее как образец. Как кусок породы, который нужно изучить под микроскопом.

Он поднес мою ладонь к лампе, щурясь от яркого света. Его большой палец провел по подушечкам моих пальцев — шершавый, мозолистый по идеально гладкой, ухоженной коже.

— Маникюр хороший, — хмыкнул он. — Дорогой. Но вот это…

Он нажал на подушечку указательного пальца. Там, если приглядеться, кожа была чуть грубее, чуть желтоватого оттенка. Пятно, которое не брал ни один скраб, ни один пилинг.

— Нитрат серебра, — безошибочно определил он. — Старый ожог. А вот здесь… — он перевернул мою ладонь, разглядывая основание большого пальца. — Микропорез. Зажил давно, но след остался. Стекло? Ампула лопнула в руках?

Я молчала, завороженная его проницательностью. Юлиан за десять лет брака ни разу не заметил этих следов. Для него мои руки были просто инструментом для ношения бриллиантов.

Демьян наклонился ниже. Настолько низко, что его дыхание коснулось моей кожи. И вдруг — втянул носом воздух. Глубоко, шумно, как ищейка.

Меня бросило в жар. Это было странно, дико, почти непристойно. Но он не нюхал меня как женщину. Он нюхал мои руки.

— Абсолют дубового мха, — пробормотал он, выпрямляясь. В его голосе появилось что-то новое. Уважение? Или настороженность? — И… бергамот. Фототоксичный. Если работать с ним без перчаток на солнце, остаются пигментные пятна. Вот как это.

Он ткнул пальцем в едва заметное коричневатое пятнышко на моем запястье.

— Ты не лаборантка, — сказал он, глядя мне в глаза. — Лаборантки моют пробирки. Лаборантки носят перчатки. А такие следы остаются у тех, кто смешивает. Кто работает с концентратами голыми руками, чтобы чувствовать температуру масла.

Он отпустил мою руку, словно она вдруг стала горячей.

— Ты — «Нос».

Это прозвучало не как вопрос. Как обвинение.

— Да, — тихо ответила я. Смысла врать больше не было. Мои руки, мои стигматы, выдали меня с головой. — Я парфюмер.

— Парфюмер в ночнушке за тысячу евро, выброшенная на мороз из элитного поселка, — он криво усмехнулся, но глаза его оставались холодными. — Интересное кино получается.

Он резко развернулся и пошел к своему столу. Я видела, как напряглась его спина под серой майкой. Он что-то заподозрил. Или понял.

Демьян сел за один из ноутбуков, яростно застучал по клавишам. Я сидела ни жива ни мертва, кутаясь в его огромную рубашку, которая пахла им так сильно, что казалось, он обнимает меня.

В тишине лофта стук клавиш звучал как пулеметная очередь.

— Так… — протянул он через минуту. — Светская хроника. Вчерашний бал. «Kirsanov &Co» презентует аромат века. На фото — владелец империи Юлиан Кирсанов и его супруга…

Он развернул ноутбук экраном ко мне.

С монитора на меня смотрела красивая, уверенная в себе женщина в черном бархатном платье. На шее сверкали бриллианты, волосы лежали идеальной волной. Она улыбалась — той самой отработанной, сдержанной улыбкой, которой меня учили имиджмейкеры Юлиана. Рядом стоял он — великолепный, властный, положив руку на талию своей «музы».

Контраст между этой глянцевой картинкой и мной нынешней — растрепанной, в чужой мужской рубашке, с ногами, намазанными вонючей мазью, — был чудовищным.

— Агата Кирсанова, — прочитал Демьян. — Жена парфюмерного магната. Тень империи. В прессе пишут, что ты — просто красивая декорация. Меценат, вдохновительница. Но твои руки говорят об обратном. Ты не просто вдохновляла, верно? Ты работала.

Я опустила глаза. Стыд, жгучий и липкий, снова подступил к горлу. Стыд не за то, кем я была, а за то, как позволила с собой поступить.

— Бывшая жена, — поправила я глухо. — По документам я никто. Все формулы принадлежат компании. Все патенты — на имя Юлиана. Я… я была просто инструментом. Дорогим, капризным инструментом, который вчера заменили на более новую модель.

Демьян молчал. Я подняла голову, ожидая увидеть на его лице злорадство. Богатые тоже плачут, да? Жена олигарха получила пинок под зад — отличный повод для смеха пролетария.

Но он не смеялся.

Он смотрел на меня долгим, нечитаемым взглядом. В его болотно-зеленых глазах плескалось что-то темное, тяжелое. Не жалость. Не похоть.

Узнавание.

— Кирсанов, — произнес он фамилию моего мужа так, словно выплюнул кусок гнилого мяса. — Значит, Юлиан.

Он встал, обошел стол и прислонился к нему бедром, скрестив руки на груди. Теперь он нависал надо мной, огромный, мрачный, опасный.

— Мир тесен, Агата. До тошноты тесен.

— Ты его знаешь? — догадалась я.

— Знаю ли я его? — он коротко, лающе рассмеялся. — Можно и так сказать. Мы с твоим мужем… старые знакомые. Он ведь тоже любит химию. Только не ту, что в пробирках, а ту, что в банках. В швейцарских.

Он подошел к кадке с дурманом, сорвал один белый цветок, смял его в кулаке. Сок брызнул на пол.

— Он уничтожил меня десять лет назад. Украл патент, раздавил репутацию, сделал так, что ни одна приличная лаборатория не брала меня даже мыть полы. Я выжил. Стал тем, кто я есть — призраком, варщиком для богатых скучающих ублюдков. А он построил на моих костях свою империю.

Я смотрела на него, и пазл в моей голове складывался в страшную картину. Я попала не к спасителю. Я попала к врагу. К человеку, который ненавидит моего мужа лютой ненавистью. И теперь в его руках оказалась я — жена врага. Идеальная заложница. Или идеальная жертва для мести.

— Что ты со мной сделаешь? — спросила я. Голос не дрожал. Я устала бояться. Если он хочет меня убить — пусть убивает. Это будет быстрее, чем замерзнуть в сугробе.

Демьян отбросил смятый цветок. Подошел ко мне вплотную. Наклонился, уперевшись руками в спинку дивана по обе стороны от моей головы. Я вжалась в кожаную обивку. От него пахло яростью.

— Сделаю? — тихо переспросил он. — Я мог бы потребовать выкуп. Но у тебя ничего нет, кроме этой рубашки. Я мог бы выкинуть тебя обратно на улицу, к твоему муженьку. Но он тебя не примет.

Он смотрел мне в глаза, и я видела, как в его зрачках разгорается холодный, расчетливый огонь.

— Судьба — стерва с отличным чувством юмора, Агата. Она принесла мне в руки не просто бабу врага. Она принесла мне его секрет. Его мозг. Его настоящего парфюмера.

Меня начало трясти. Адреналин, державший меня в сознании, схлынул, уступив место дикому ознобу. Зубы застучали. Это была не просто реакция на холод — это был откат. Нервный срыв, который догнал меня только сейчас.

— Мне… холодно, — прошептала я.

Демьян моргнул, словно выходя из транса. Наваждение спало. Он снова стал просто усталым, грубым мужчиной, который подобрал на дороге полумертвого щенка.

— Лихорадка, — констатировал он, прикладывая ладонь к моему лбу. Рука была тяжелой и горячей. — Температура ползет вверх. Это нормально после гипотермии. Организм в шоке.

Он отошел, достал из шкафа еще один плед — толстый, стеганый, похожий на армейское одеяло. Накрыл меня поверх первого. Подоткнул края, почти заботливо, если бы не его каменное лицо.

— Спи, Кирсанова, — сказал он, выключая верхний свет и оставляя только тусклое дежурное освещение фитоламп. — Тебе нужны силы. Нам обоим нужны силы.

— Зачем? — прошептала я из-под вороха одеял.

— Затем, что мы с тобой еще не закончили, — его голос прозвучал из темноты, оттуда, где светились мониторы. — Ты думала, твоя жизнь кончилась, когда закрылась дверь особняка? Ошибаешься, кукла. Все только начинается.

Я закрыла глаза. Влажный, тяжелый запах оранжереи, смешанный с запахом камфоры от моих ног, убаюкивал. Я проваливалась в сон, как в черную воду. И последней мыслью было: я не знаю, кто он — демон или ангел. Но он единственный, кто не выгнал меня на мороз.

А завтра… завтра я придумаю, как с этим жить. Если проснусь.

Глава 3

Память — это не библиотека с аккуратными полками. Это парфюмерный орган, где флаконы стоят вперемешку. Стоит открыть один — и тебя накрывает с головой, утягивая на дно.

Сейчас я падала в темноту, и она пахла дорогими чернилами.

Пять лет назад

Кабинет Юлиана в башне «Федерация» был похож на аквариум для акулы. Стены из стекла, за которыми расстилалась серая, покорная Москва. Воздух здесь проходил тройную фильтрацию. Он был мертвым. Сухим, кондиционированным, лишенным жизни. Он пах озоном, наэлектризованным пластиком и новой, дорогой кожей итальянских кресел.

Я сидела на краю этого кресла, чувствуя себя неуютно в своем любимом вязаном кардигане. Здесь, среди хрома и стекла, он казался тряпкой для пыли.

— Подпиши здесь, милая. И здесь.

Голос Юлиана был мягким, обволакивающим, как кашемир. Он стоял за моей спиной, положив руки мне на плечи. Его пальцы слегка сжимали трапециевидные мышцы — не массаж, а фиксация. Как будто он боялся, что я вскочу и убегу.

Перед мной на полированном столе черного дерева лежал контракт. Толстая пачка бумаги кремового оттенка. Она пахла типографской краской и отбеливателем.

— Юлиан, я не понимаю… — я подняла на него глаза. — Зачем это? «Отказ от имущественных претензий», «передача интеллектуальных прав»… Ты же говорил, мы партнеры.

Он улыбнулся. Той самой улыбкой, которой можно рекламировать зубную пасту или страхование жизни. Улыбкой, за которой не видно зубов, пока они не сомкнутся на твоем горле.

— Мы больше, чем партнеры, Агата. Мы — семья. А семья строится на доверии. И на защите.

Он обошел кресло и присел на край стола, нависая надо мной.

— Ты — художник, — он коснулся моего носа кончиком пальца. — Твой дар — это магия. Ты слышишь то, чего не слышат другие. Ты не должна думать о скучных вещах. Об акциях, о налогах, о судебных исках конкурентов. Это грязь. Это убьет твое вдохновение.

Он взял со стола ручку. Тяжелую, черную, с золотым пером. «Parker Duofold». Она стоила как моя годовая стипендия в институте.

— Я беру эту грязь на себя, — продолжил он, вкладывая ручку мне в пальцы. — Я стану твоим щитом. Твоим бастионом. Ты будешь творить в башне из слоновой кости, а я буду отбиваться от драконов внизу. Этот контракт — твоя защита. Чтобы никто, слышишь, никто не мог отобрать у тебя возможность творить. Даже если компания разорится, твои формулы останутся под защитой холдинга.

Его слова звучали логично. Убедительно. В них была забота. Разве не об этом я мечтала? Просто смешивать масла, искать идеальные пропорции, не думая о том, как продать результат?

— Но тут написано, что автором всех разработок считается корпорация, — я все еще колебалась. Интуиция, тихая и робкая, скреблась где-то внутри.

— Формальность, — отмахнулся он. — Юридическая казуистика. Весь мир будет знать, что это ты. Ты будешь моей королевой. Моей музой.

Он наклонился и поцеловал меня в макушку. Я почувствовала запах его нового парфюма. Сандал, амбра и нотка металла. Запах уверенности.

— Доверься мне, Агата. Разве я давал повод усомниться?

Я посмотрела на него. Красивый, сильный, успешный. Он выбрал меня — девочку с окраины, со странным даром и без гроша в кармане. Он дал мне лабораторию. Он дал мне имя.

— Хорошо, — выдохнула я.

Я поднесла перо к бумаге. Чернила легли на лист жирной, блестящей линией. Запах чернил ударил в нос — резкий, химический, с ноткой фенола.

Я не подписывала контракт. Я подписывала отказ от собственного голоса. От своего будущего. Но тогда я думала, что подписываю пропуск в сказку.

— Умница, — прошептал Юлиан, забирая у меня ручку.

Звук закрывающегося колпачка прозвучал как щелчок затвора. Или как захлопнувшаяся дверь клетки.

***

— Нет… не надо… я перепишу формулу…

Собственный голос разбудил меня, но не до конца. Я металась в липком, жарком тумане. Тело горело. Кожа казалась натянутой до предела, готовой лопнуть.

Реальность пробивалась сквозь бред урывками.

Жесткий диван под спиной. Колючий плед, который я пыталась сбросить, потому что мне казалось, что он пропитан кислотой.

И запах.

Резкий, кислый, пронзительный. Уксус.

Кто-то положил мне на лоб холодную, мокрую тряпку. Уксус ударил в ноздри, заставив поморщиться. Но холод был спасительным.

— Тихо, тихо… — грубый мужской голос. Не кашемировый баритон Юлиана. А хриплый бас, похожий на шум гравия в бетономешалке.

Я открыла глаза. Надо мной склонилось лицо. Небритое, с тенями под глазами, освещенное фиолетовым светом ламп.

Демьян.

— Юлиан… — прошептала я, не понимая, где нахожусь. — Я уберу бергамот… он слишком резкий… я сделаю, как ты хочешь…

Лицо Демьяна исказилось гримасой. Не жалости. Брезгливости?

— Твоего Юлиана здесь нет, — жестко сказал он. — И бергамот тут ни при чем. У тебя жар, Кирсанова. Тридцать девять и пять.

Он снял тряпку с моего лба, снова обмакнул ее в миску с раствором уксуса, отжал. Я увидела его руки — крупные, с въевшейся грязью в линии ладоней. Они были грубыми, но двигались с удивительной осторожностью.

— Пей, — он поднес к моим губам стакан с водой.

Я пила жадно, вода текла по подбородку, мочила чужую рубашку, в которую я была одета.

— Почему… уксус? — спросила я, откидываясь на подушку.

— Потому что парацетамола у меня нет. А уксус работает. Дедовский метод. Как и мазь для твоих ног.

Он снова положил компресс мне на лоб.

— Ты бредила, — сказал он, глядя куда-то в сторону, на свои колбы. — Оправдывалась. Просила прощения. Обещала переделать работу.

Мне стало стыдно. Даже в бреду, даже будучи выброшенной на улицу, я продолжала служить ему. Мой мозг, выдрессированный годами подчинения, все еще искал одобрения хозяина.

— Он сломал тебя, да? — Демьян перевел взгляд на меня. В его глазах плескалась темная, тяжелая ярость. — Не просто использовал. Сломал. Как карандаш. Чтобы писать удобнее было.

— Я… я любила его, — это прозвучало жалко.

— Любовь — это реакция окситоцина и дофамина, — отрезал он. — А то, что было у тебя — это стокгольмский синдром в декорациях "Vogue". Спи. Тебе нужно пропотеть.

Он поправил плед, укрывая меня по самый подбородок. Его запах — полынь, табак и земля — перебил запах уксуса. Этот запах был странным образом успокаивающим. Он был настоящим.

Я закрыла глаза и снова провалилась в темноту. Но теперь она пахла по-другому.

Три года назад

Темнота пахла кислым, теплым шампанским и чужим потом.

Я стояла в тени тяжелой бархатной портьеры за кулисами концертного зала «Барвиха Luxury Village». Там, на сцене, в свете софитов, стоял Юлиан. Он держал в руках хрустальную статуэтку — «Парфюмерный Оскар», премию FiFi Awards за аромат «Symphony».

Мой аромат.

Я помнила, как создавала его. Помнила бессонные ночи, когда я пыталась сбалансировать ноту черной смородины так, чтобы она не отдавала «кошачьим лотком», а звучала как дорогое бургундское вино. Помнила, как нашла решение, добавив каплю эфира давана.

Зал аплодировал. Юлиан сиял. Он был великолепен в своем смокинге от Brioni.

— Этот аромат, — говорил он в микрофон, и его голос, усиленный динамиками, заполнял все пространство, — результат долгих поисков. Моих поисков. Я хотел создать запах абсолютной женственности. И я посвящаю его всем прекрасным дамам в этом зале.

Я сделала шаг вперед. Мне так хотелось выйти к нему. Встать рядом. Чтобы он обнял меня и сказал: «А вот и она. Та, чьи руки создали это чудо». Я надела свое лучшее платье — скромное, серое, потому что Юлиан сказал, что яркие цвета мне не идут, они «дешевят» мою внешность. Но я чувствовала себя красивой. Сегодня был мой день.

— Куда? — передо мной выросла гора мышц в черном костюме. Начальник охраны, Семенов.

— Я… я к мужу, — пролепетала я. — Я хочу поздравить…

— Глеб Сергеевич не велел, — отрезал он. Его лицо было каменным, глаза — пустыми. От него пахло мятной жвачкой, призванной скрыть запах лука, съеденного на обед. — Стойте здесь.