Зеркальная комната

Но даже сквозь закрытую дверь, сквозь шум дождя за окном, он слышал ровное, мерное дыхание. Оно доносилось оттуда, из-за двери, и оно было не его. Он лежал в темноте, глядя в потолок, и считал минуты до полночи. Сердце билось как птица в клетке. И когда часы пробили двенадцать, он услышал ясный, отчётливый стон, похожий на женский плач, который разнёсся по всей квартире, просочился сквозь щели, сквозь его страх, и лёг прямо ему на грудь.

«Завтра, — прошептал он, сжимая подушку. — Завтра я пойму, что это. Или умру от любопытства».

Он не знал тогда, что любопытство убивает не только кошек. Оно пробуждает спящих дам.

Глава 2. Первое прикосновение

Сергей проснулся от того, что ему снился сон, в котором он тонул. Он лежал на дне чёрной реки, и сквозь толщу воды на него смотрело лицо — женское, с закрытыми глазами, белое как мрамор. Он пытался всплыть, но ноги опутывали водоросли, и каждый вдох наполнял лёгкие свинцовой тяжестью. Он проснулся с криком, сел на кровати, хватая ртом воздух, и некоторое время не мог понять, где он — в своей квартире или в том подводном мире. За окном было серое утро, дождь закончился, но небо оставалось низким и мутным, как молоко, разбавленное водой. Часы показывали половину десятого — он проспал почти до полудня, хотя обычно вставал в семь. Тело было ватным, голова гудела, а в груди засела странная тяжесть, будто там, под рёбрами, кто-то сжал кулак и не разжимал.

Первая мысль, которая пришла в голову, когда он окончательно очнулся, была о зеркале. Он вскочил, натянул халат и, не зажигая света, прошлёпал босыми ногами по холодному паркету к двери гостиной, которую он запер на ключ прошлой ночью. Ключ всё ещё торчал в замке, дверь была закрыта. Он замер на мгновение, прислушиваясь: за дверью было тихо, но эта тишина казалась напряжённой, как струна, натянутая до предела. Никакого дыхания, никакого стона. Только едва слышный звон, похожий на тот, что издают хрустальные бокалы, если провести по их краю влажным пальцем. Сергей взял себя в руки, повернул ключ, толкнул дверь и вошёл.

Комната выглядела так же, как он оставил её ночью: лампы горели тусклым жёлтым светом, книги на полках, диван, кресло, торшер. И зеркало. Оно стояло на своём месте, массивное и спокойное, отражая теперь не его гостиную, а серое утро за окном, которого на самом деле не было — за его спиной было окно, выходящее во двор, а зеркало отражало что-то вроде парка с голыми деревьями. Сергей моргнул — отражение изменилось: теперь он видел свою комнату, точную копию, только без него самого. Он шагнул влево — отражение не повторило движения, осталось неподвижным. Его сердце пропустило удар, а затем забилось так часто, что застучало в висках.

Он подошёл к зеркалу, остановился в полуметре и всмотрелся в стекло. Теперь оно отражало его собственное лицо — бледное, небритое, с красными глазами. Он провёл рукой по щеке, и отражение повторило жест. «Просто игра света, — сказал он вслух, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Солнечный зайчик. А парка там нет, это блики от люстры». Но он знал, что лжёт самому себе. Вчера, когда он коснулся стекла, его пальцы прошли сквозь. Он снова протянул руку, медленно, ожидая, что сейчас случится то же самое. Но пальцы встретили твёрдую, холодную поверхность. Никакого провала, никакой воды. Просто обычное стекло, на котором остался жирный след от его прикосновения. Он выдохнул с облегчением, но в тот же миг заметил на полу, у самого основания рамы, влажный след — отпечаток босой ноги. Маленький, изящный, женский. Он стоял на паркете, а след был направлен от зеркала, как будто кто-то вышел из него и сделал один шаг, а потом исчез.

Сергей опустился на колени и провёл пальцем по следу. Вода была холодной, как из ключа, и пахла лавандой — тем самым запахом, который он чувствовал в усадьбе, когда стоял перед зеркалом. Он резко выпрямился, оглядел комнату: никого, только он и тишина. След был реальным, осязаемым, он не исчезал, хотя прошло уже несколько секунд. Сергей достал из кармана халата платок и промокнул его, затем аккуратно сложил и убрал в карман, чтобы позже отдать на анализ. Он не был суеверным, но он был методичным. Если зеркало оставляет физические следы, значит, это не просто галлюцинация. Значит, там что-то есть.

Он обошёл зеркало со всех сторон, осматривая раму. Вчера он обратил внимание только на лицевую сторону, но теперь он увидел, что тыльная сторона была покрыта мелкими гравировками, почти стёртыми, но всё ещё различимыми. Это были имена — мужские и женские, на русском, латыни и, кажется, на итальянском. «Александр», «Елизавета», «Фёдор», «Софья», «Джузеппе», и ещё несколько, которые он не мог разобрать. Рядом с каждым именем стояла дата: 1823, 1844, 1867, 1891, 1902, 1917, 1924, 1935, 1956, 1983. Последняя дата была пустой, без имени, только год — 2020, и рядом с ним — вопросительный знак. Сергей почувствовал, как по спине пробежал холодок. Эти имена и даты выглядели как список тех, кто был связан с зеркалом. И последняя дата, 2020, была пустой, как будто ждала, когда кто-то впишет туда новое имя.

Он вспомнил, что риелтор говорил о старухе, бабе Клаве, которая утверждала, что зеркало «живое» и внутри спит женщина. Теперь это уже не казалось бредом. Он быстро оделся, заварил крепкий кофе и сел за ноутбук, чтобы ещё раз проверить всё, что мог найти о Карамзине и о зеркалах с подобными гравировками. Его поиски привели на форум коллекционеров оккультных артефактов, где он нашёл ветку десятилетней давности. Некто под ником «Venice_ghost» рассказывал о венецианском мастере XVII века, который создавал «зеркала душ» — особые изделия, способные удерживать сознание человека между мирами. Мастер использовал технику, утерянную в XVIII веке, но некоторые его работы сохранились в частных коллекциях. Их легко было узнать по резным рамам с лицами спящих и латинским надписям-запретам. Одно из таких зеркал, по слухам, находилось в России, в усадьбе Карамзиных. Пост заканчивался предупреждением: «Никогда не смотрите в такое зеркало в полночь. Если вы увидите там спящего человека, значит, он ждёт, когда вы его разбудите. И если вы это сделаете — он займёт ваше место. Зеркало всегда ищет замену».

Сергей закрыл ноутбук и откинулся на спинку стула. Теперь у него было два варианта: либо он просто продаст зеркало следующему коллекционеру и забудет об этом, либо он разгадает его тайну. Второй вариант манил его, как запретный плод. Он уже почти принял решение, когда в дверь позвонили. Он вздрогнул, но, посмотрев в глазок, увидел Андрея — своего единственного друга, журналиста, который работал в городской газете и вечно искал сенсации. Андрей стоял на лестничной площадке с бутылкой вина и улыбался во весь рот.

«Открывай, Воронцов, я знаю, что ты дома! — прокричал он через дверь. — Я соскучился, мы не виделись две недели. У меня есть новости о той усадьбе, которую ты скупаешь».

Сергей впустил его, и Андрей, как всегда, вошёл с шумом, скинул пальто на стул, прошагал в гостиную и остановился перед зеркалом как вкопанный.

«Ни чего себе! — выдохнул он. — Это оно? То самое, о котором ты говорил? Сергей, это же… это ж вещь! Оно огромное, как портал в другой мир. Ты с ума сошёл, зачем тебе такое в квартире? Оно же всю стену заняло!»

Сергей усмехнулся, но в глазах у него была тревога.

«Андрей, садись, у меня есть что рассказать. Только без иронии, я серьёзно».

Он пересказал другу всё: ночной шёпот, провалившиеся пальцы, след на полу, гравировки с именами. Андрей слушал, сначала с насмешкой, потом с нарастающим интересом, а когда Сергей показал ему мокрый платок и список имён на тыльной стороне рамы, он присвистнул.

«Знаешь, я думал, ты просто переутомился, — сказал Андрей, присаживаясь на диван и наливая себе вина. — Но это… это уже не шутки. Я видел похожую историю в одной старой подшивке, когда делал репортаж о городских легендах. Там говорилось о графе, который запер свою невесту в зеркале, потому что она собиралась бежать с другим. Он был одержим идеей вечной красоты, и пригласил какого-то венецианского умельца. В итоге невеста исчезла, а граф сошёл с ума и умер в одиночестве. Погоди, я могу найти ту статью в архиве редакции, я её как-то сканировал».

Он начал рыться в телефоне, листая файлы, а Сергей стоял у зеркала и вглядывался в его глубину. Теперь, при дневном свете, в нём не было ничего странного — только его собственная фигура и комната. Но он знал, что стоило только дождаться ночи, и всё повторится. Он чувствовал это кожей, нервами, всем существом.

«Вот, нашёл, — объявил Андрей, протягивая телефон. — Смотри, тут статья из «Вечернего Петербурга» за 1912 год, интервью с внуком слуги того самого графа. Он рассказывал, что в полночь из зеркала доносится плач, а если прикоснуться к нему, то можно увидеть спальню с кроватью и женщиной. И что у неё на шее висит медальон, который открывается только специальным ключом. Ключ, по слухам, находился у графа, но после его смерти исчез. И что любой, кто откроет медальон, освободит даму, но сам навсегда останется в зеркале, став её новым стражем».

Сергей побледнел. Он вспомнил, что вчера, когда он коснулся стекла и увидел женщину, она шептала: «Открой ключом». Она говорила о медальоне. Он посмотрел на свои руки, вспоминая, не видел ли он ключ где-то в комнате. И вдруг его осенило: на тумбочке, которую он видел в отражении — там лежал маленький медный ключ. Он был реален, ведь он уже брал его в руку, когда просовывал пальцы в зеркало. Может быть, ключ всё ещё там, в том пространстве, и он может достать его, если попытается снова.

«Андрей, — сказал он, голос его дрогнул, — я собираюсь достать ключ из зеркала. Сегодня ночью. Ты не отговаривай меня, это мой шанс понять, что там на самом деле».

Андрей вскочил, замахал руками.

«Ты с ума сошёл! Это же легенда, Сергей! Ну, хорошо, там есть какие-то аномалии, но лезть в зеркало, в полночь, когда написано «не прикасаться»? Это самоубийство! Давай я вызову ребят из института паранормальных исследований, они установят аппаратуру, снимут показания, а потом уже решим, что делать».

«Нет, — отрезал Сергей. — Это моё дело. Я не хочу, чтобы к моей коллекции прикасались посторонние. Если ты боишься, уходи, я справлюсь сам».

Они поспорили ещё полчаса, но Сергей был непреклонен. Андрей, наконец, сдался, но взял с него слово, что он будет вести дневник и фиксировать всё, что происходит, чтобы в случае чего остались свидетельства. Сергей согласился, и Андрей ушёл, оставив бутылку вина и мрачное предчувствие.

Вечер опустился на город стремительно, как чёрная занавеска. Сергей целый день готовился: он установил диктофон рядом с зеркалом, поставил камеру на штативе, чтобы записывать всё происходящее, и накатал несколько страниц в дневнике, описывая события предыдущего дня. Он попытался поесть, но аппетит пропал. Он пробовал читать, но буквы расплывались перед глазами. Единственное, что он мог делать — это сидеть на диване и смотреть, как медленно ползет стрелка часов к полуночи.

За час до назначенного времени он встал, подошёл к зеркалу и прикоснулся к стеклу ладонью. Поверхность была ледяной, и он почувствовал лёгкую вибрацию, словно там, внутри, билось сердце. Он убрал руку и стал ждать. Когда часы пробили двенадцать, комната погрузилась в особую тишину — даже уличный шум затих, как будто город затаил дыхание. И тогда он увидел это: в глубине зеркала снова появилась спальня с балдахином, свечи на тумбочке и она — лежащая женщина, неподвижная, но с приоткрытыми губами.

Он сделал шаг вперёд и снова протянул руку. На этот раз он не колебался. Пальцы встретили лёгкое сопротивление, а затем прошли сквозь, как в холодную воду. Он не чувствовал боли, только странное покалывание, будто тысячи иголок касались кожи. Он просунул руку дальше, до локтя, и нащупал что-то твёрдое — тумбочку. Его пальцы зашарили по деревянной поверхности и наткнулись на маленький металлический предмет. Ключ. Он сжал его и начал медленно вытаскивать руку обратно.

Когда он вынул руку из зеркала, в ладони лежал медный ключ — старый, с зелёным налётом, с изящной головкой в виде цветка. Он был реален, осязаем, он весил граммов тридцать. Сергей повертел его, поднёс к свету: на головке была гравировка — буква «А» и дата «1823». Тот же год, что был на раме. Он почувствовал, как по телу пробежала дрожь восторга и страха. Ключ был в его руке. Значит, всё, что он видел — правда. Зеркало ведёт в другое пространство, и там есть предметы, которые можно забрать.

Он поднёс ключ к зеркалу, и в тот же миг женщина внутри шевельнулась — её голова повернулась в его сторону, и он отчётливо увидел медальон на её шее, серебряный, с филигранным узором, точно такой же, какой был описан в статье. Он понял, что ключ подходит именно к нему. И тогда он услышал её голос — не шёпот, а настоящий мелодичный голос, звучащий, как будто изнутри его собственной головы.

«Ты нашёл ключ, — сказала она, и её губы чуть улыбнулись, хотя глаза оставались закрытыми. — Ты смелый, я ждала тебя так долго. Подойди ближе, открой медальон, и я проснусь. Я не причиню тебе зла, я просто хочу увидеть свет».

Сергей замер. Все его инстинкты кричали, что это ловушка. Но любопытство было сильнее. Он уже сделал первый шаг, когда его мозг подал сигнал тревоги. Он оглянулся на диктофон — тот работал, камера тоже. Запись останется. Он шагнул к зеркалу, встал прямо перед ним и, не раздумывая больше, шагнул в стекло.

Переход был мгновенным. Он не почувствовал боли, только лёгкое головокружение, и вот он уже стоял в той самой спальне, которую видел из-за зеркала. Свечи горели ровным пламенем, воздух пах лавандой и ещё чем-то сладким, похожим на мёд. Мебель была старинной, с резными ножками, на полу лежал ковёр с восточным узором. А на кровати, под балдахином из выцветшего шёлка, лежала она. Вблизи она была ещё прекраснее: тёмные волосы, рассыпанные по подушке, тонкие черты лица, бледная кожа, и серебряный медальон на груди, который мерно вздымался в такт дыханию.

Сергей подошёл к кровати, опустился на колени и взял в руки медальон. Он был тёплым, как живое тело. Он вставил ключ в замочную скважину, повернул, и услышал щелчок — такой же, какой, должно быть, слышала Анна полтора века назад. Медальон раскрылся, и внутри оказался миниатюрный портрет мужчины с тёмными глазами и аристократическим носом — граф Александр Карамзин. И в тот же миг женщина открыла глаза. Они были карими, глубокими, как омуты, и в них светился странный огонь, который не был человеческим.

Она села на кровати, потянулась, как кошка, и улыбнулась ему. Её улыбка была нежной и страшной одновременно.

«Здравствуй, Сергей, — сказала она, и её голос эхом отразился от стен. — Ты даже не представляешь, как долго я ждала. Ты разбудил меня, и теперь я свободна. Но за каждое освобождение нужно платить».

Она встала, и её белое платье струилось по полу, как вода. Она подошла к нему, взяла его лицо в ладони и поцеловала в лоб. И в тот же миг Сергей почувствовал, как его ноги наливаются свинцом, руки тяжелеют, а мысли начинают путаться, как нитки в клубке. Он попытался отшатнуться, но тело не слушалось. Он повернул голову к зеркалу, через которое вошёл — оно было там, но его поверхность теперь отражала не спальню, а его собственную гостиную, пустую, с включённым диктофоном и камерой. Он хотел бежать к нему, но не мог сделать и шага.

«Не пытайся, — сказала она, её голос стал мягче, почти ласковым. — Ты вошёл добровольно, ты открыл замок. Теперь ты здесь, а я уйду туда. Это справедливо — я страдала сто лет, ты пострадаешь немного. Пока кто-то другой не повторит твой подвиг».

Она взяла его за руку, повела к зеркалу и, прежде чем он успел сказать хоть слово, она шагнула сквозь стекло. Сергей остался стоять в спальне, глядя, как её фигура тает в его квартире, как она оглядывается, улыбается ему напоследок и произносит:

«Спасибо за ключ, ты был очень любезен. Не грусти, я буду приходить к тебе по ночам — в твои сны, чтобы ты не чувствовал себя одиноким. Ведь теперь мы связаны навсегда».

Зеркало затянулось серебряной пеленой, и отражение его гостиной исчезло. Он остался один в странной, чужой комнате, где не было ни окон, ни дверей, ни выхода. Только он, свечи, кровать и тишина, которая начала сгущаться вокруг него, как туман.

Сергей упал на колени и закричал. Но никто не услышал его крика — он растворился в вечной ночи зеркального мира.

Глава 3. Зеркальный особняк

Сергей не знал, сколько времени прошло. Минуты? Часы? Дни? В этом мире не было окон, а свечи, горевшие ровным жёлтым пламенем, не таяли, не оплывали, словно их фитили были заколдованы. Он поднялся с колен, всё ещё чувствуя на лбу холодный отпечаток поцелуя Анны — там, где её губы коснулись его кожи, осталось жжение, как после ожога крапивой. Он провёл пальцами по этому месту и почувствовал, что кожа стала гладкой, почти восковой, будто он начал превращаться в статую. Сердце колотилось где-то в горле, но разум, его профессиональный, аналитический разум, отказывался сдаваться панике. Он был антикваром, коллекционером тайн, и если он попал в ловушку, значит, из неё должен быть выход.

Он оглядел спальню. Мебель была тяжёлой, ампирной, с бронзовыми накладками в виде львиных морд. На туалетном столике стояла шкатулка из карельской берёзы, рядом лежал серебряный гребень с выпавшими волосами — длинными, тёмными, всё ещё хранившими запах лаванды. Сергей подошёл к туалетному столику и открыл шкатулку. Внутри лежали украшения — скромные, недорогие, явно не графские: янтарные серьги, серебряное кольцо с бирюзой, и маленький ключик, точно такой же, как тот, что он держал в руке, когда открывал медальон. Но этот ключ был ещё меньше, почти игрушечный. Сергей взял его, покрутил и спрятал в карман брюк. Возможно, он пригодится.

Он подошёл к зеркалу, которое теперь было не проходом, а просто огромным стеклом в тяжёлой раме. В нём отражалась спальня — кровать, свечи, он сам, бледный, с тёмными кругами под глазами. Он коснулся стекла — оно было твёрдым, холодным, как лёд. Никакой текучести, никакого входа. Он попытался ударить по нему кулаком — зеркало не дрогнуло, лишь глухой звон разнёсся по комнате, и на его костяшках выступила кровь. Он зашипел от боли, но это было обнадеживающе: боль означала, что он всё ещё живой человек, а не призрак.

Спальня имела одну дверь, обитую тёмным бархатом, с медной ручкой в виде женской кисти. Сергей толкнул её, и она открылась без скрипа, как хорошо смазанный механизм. За ней оказался длинный коридор, освещённый теми же вечными свечами, которые стояли в канделябрах вдоль стен. Пол был мраморным, чёрно-белым, в шахматную клетку, и каждый шаг отдавался эхом, которое множилось и терялось в глубине. Коридор уходил в обе стороны, и Сергей не знал, куда идти. Он выбрал левое направление, потому что там свет казался чуть теплее, и пошёл, считая шаги, как делал всегда в минуты стресса.

Он насчитал пятьдесят три шага, когда коридор вывел его в огромный зал. Это была бальная зала, судя по всему, с высокими потолками, колоннами и хрустальной люстрой, которая висела в центре, но не горела, а лишь тускло отражала свет свечей с нижних канделябров. Стены были обиты шёлком, выцветшим до бледно-розового, и на них висели портреты — длинная галерея лиц, мужских и женских, в старинных костюмах, с серьёзными или печальными выражениями. Сергей приблизился к одному из портретов и узнал лицо — тот самый мужчина с тёмными глазами, которого он видел в медальоне. Граф Александр Карамзин. Под портретом была табличка с датами: 1795–1847. И короткая надпись на французском: «Il aimait trop pour pardonner» — «Он слишком любил, чтобы прощать».

Сергей перевёл взгляд на другие портреты. Все они были подписаны, и среди имён он заметил знакомые: Фёдор, Софья, Джузеппе — те же, что были выгравированы на тыльной стороне рамы. Он быстро пересчитал: девять портретов. Десятым, вероятно, была Анна — её портрета не было. Или она ещё не стала частью этой галереи? Сергей почувствовал, как холодок пробежал по спине: а что, если его портрет тоже появится здесь? Он огляделся, ища своё лицо, но пока на стенах висели только старые полотна.

В центре зала стоял рояль — старый, расстроенный, с пожелтевшими клавишами. Сергей сел за него и взял несколько аккордов. Звук был глухим, как будто инструмент не использовали десятилетиями. Но под крышкой рояля он заметил стопку бумаг — ноты, письма, и среди них — дневник, переплетённый в коричневую кожу, с выцветшим чернильным заголовком: «Дневник узника». Сергей открыл его, и глаза его расширились: это была рукопись, датированная 1917 годом. Первая страница начиналась словами:

«Я, Фёдор Петрович Звягинцев, записываю это, чтобы предупредить тех, кто придёт после меня. Я был искателем приключений и дураком, поверившим в легенду о спящей даме. Я нашёл зеркало в усадьбе, услышал шёпот, открыл медальон. И теперь я здесь, в этом мире без выхода. Но я не сдаюсь. Я ищу способ разрушить зеркало изнутри. Если вы читаете это — значит, вы тоже попали в ловушку. Не доверяйте ей. Анна — не жертва. Она хищница. Она питается нашими жизнями, нашими годами, чтобы оставаться молодой. Каждый, кто входит сюда, отдаёт ей часть своей силы. Но у неё есть слабость — её настоящее имя. Она забыла его, а граф заставил её принять имя Елизавета. Если вы узнаете, как её звали до встречи с Карамзиным, вы сможете разрушить чары. Я узнал его — её звали Анной,… но это слишком просто, она сменила имя, чтобы запутать следы. Ищите в библиотеке её личные письма. Там, возможно, есть подсказка».

Сергей перевернул страницу. Записи становились более отрывистыми, торопливыми. Фёдор писал о том, что исследовал особняк, нашёл потайную лестницу в подвал, где стояли другие зеркала, в каждом из которых спал человек. Он попытался разбить одно из них, но стекло не поддалось. Он нашёл библиотеку с книгами по оккультизму, но большая часть была написана на языках, которых он не знал. Последняя запись обрывалась на полуслове: «Я слышу её шаги в коридоре. Она вернулась. Она знает, что я читал её письма. Я спрячу дневник в рояле, если она убьёт меня. Тот, кто найдёт его, — продолжай поиски. В библиотеке, на третьей полке, есть книга с закладкой из шёлка. В ней — карта поместья. На карте отмечена комната, где она хранит свои настоящие вещи. Ключ от комнаты — в шкатулке на её туалетном столике. Я видел его, но не успел взять...»

Запись обрывалась. На последней странице было красное пятно — похожее на кровь, но высохшее и тёмное, как ржавчина. Сергей закрыл дневник и сжал его в руках. Значит, он был прав: Анна — не просто жертва, она охотница. И ему нужно найти её настоящее имя, чтобы разрушить заклятие. Но для начала — нужно найти ту самую комнату с её вещами.

Он встал из-за рояля, спрятал дневник за пазуху и двинулся в сторону, которую Фёдор обозначил как ведущую к библиотеке. Коридоры особняка извивались, как лабиринт, и Сергей несколько раз проходил одни и те же места, пока наконец не нашёл массивную дубовую дверь с табличкой «Biblioteca». Он толкнул её, и она открылась с протяжным скрипом, словно её не открывали столетия.

Библиотека была огромной, двухъярусной, с галереей, на которую вели винтовые лестницы. Книги стояли в строгих рядах, их корешки тускло поблескивали в полумраке. Сергей подошёл к третьей полке, как было указано, и нашёл книгу с шёлковой закладкой — тонкий томик в кожаном переплёте, озаглавленный «О природе зеркальных иллюзий» на итальянском. Он открыл его на закладке — внутри лежала сложенная карта поместья, нарисованная от руки тушью. На карте был отмечен крестиком кабинет на втором этаже, в западном крыле. Рядом стояла подпись: «Тайная комната графини. Вход за портретом неизвестной дамы».

Сергей свернул карту и вышел из библиотеки, направляясь к лестнице на второй этаж. Лестница была широкой, с резными балюстрадами, но ступени были покрыты таким слоем пыли, что следы его ботинок оставались чёткими, как на снегу. Он поднялся на второй этаж и двинулся в западное крыло, отсчитывая двери. Третья дверь вела в небольшую гостиную, на стене которой висел портрет женщины в кружевном чепце. Сергей подошёл к нему, нащупал край рамы и осторожно потянул — портрет откинулся, как дверца, и за ним открылся тёмный проём, ведущий в маленькую комнату без окон.

Он зажёг свечу, которую взял в коридоре, и шагнул внутрь. Комната была уставлена шкафами и комодами, на столе стоял пыльный письменный прибор, рядом — стопка писем, перевязанных лентой. Сергей взял письма, развязал ленту и начал читать. Это были старые письма, адресованные «Анне Егоровне» — так, значит, её имя было Анна Егоровна, что-то простое, но именно его она забыла или скрывала. Он пробежал по строкам: письма были от подруги, в которых та упоминала «бедную Аннушку», которую граф держит взаперти и запрещает видеться с семьёй. Сергей понял: вот оно, её истинное имя — Анна Егоровна Синицына, дочь сельского священника. Это была не графиня, а простая девушка, которую граф полюбил и превратил в свою вечную пленницу.