Зеркальная комната

Зеркальная комната

Пролог

«Последний вдох перед сном»

Я — Анна. Это имя я почти забыла, потому что он называл меня Елизаветой — так ему нравилось, так звучало благороднее. Но сейчас, стоя перед этой гладью проклятого стекла, я помню себя прежнюю. Я чувствую холод мраморного пола босыми ногами, я слышу запах воска и увядших роз, и я вижу его — графа Александра Карамзина. Он держит в руке медный ключ, тот самый, что висит у меня на шее, внутри медальона с его миниатюрным портретом.

«Ты не оставишь меня, — говорит он, и голос его тих, как шелест страниц старого молитвенника. — Ты слишком красива, чтобы стареть, слишком своенравна, чтобы принадлежать другому. Я не позволю времени коснуться твоего лица».

Я молчу. Я уже умоляла, рыдала, билась в его грудь — он не дрогнул. Я напоминала ему, что любовь не запирают в клетку, что душа не может жить без солнца, что даже мраморная статуя трескается от мороза, если её не согреет живое дыхание. Но он смотрит на меня как на статую — как на своё творение, которое он вправе закончить или уничтожить.

За моей спиной — венецианское зеркало в дубовой раме. Его заказали у мастера с острова Мурано, того самого, что умел отпечатывать не только лица, но и судьбы. Говорят, он продал душу дьяволу за умение останавливать мгновения. Теперь я знаю — это правда. Я видела чертёж на внутренней стороне рамы: сложные линии, пентаграммы, латинские слова, которые я не осмелилась прочитать вслух. Но я знаю их смысл — «Non morieris, sed dormies in aeternum» — «Ты не умрёшь, но будешь спать вечно».

Граф подходит ближе, и я чувствую запах его одеколона — сандал и бергамот, он всегда им пользовался, когда приезжал ко мне в усадьбу. Сейчас этот запах кажется мне запахом могильной земли.

«Ты войдёшь в зеркало, — говорит он, и я вижу безумие в его серых глазах. — И будешь жить там, пока кто-нибудь не откроет медальон ключом в полночь. Но ты не бойся — я умру раньше, чем ты проснёшься. А когда кто-то другой войдёт, чтобы спасти тебя, ты выйдешь и займёшь его место. Так ты будешь вечно молодой, вечно прекрасной, и твоя душа будет переходить из тела в тело, пока не найдёт того, кто отдаст себя добровольно. И тогда ты сможешь жить по-настоящему».

Я смотрю в его глаза и вижу, что он не шутит. Он верит в то, что говорит. Он любит меня безумной, тёмной любовью, которая хочет владеть, а не дарить.

«Александр, — шепчу я, зная, что это имя может смягчить его. — Если ты любишь меня, отпусти. Дай мне умереть как человек, а не жить как призрак».

Он качает головой.

«Смерть — это слишком просто. Ты заслуживаешь вечности. Даже если ты будешь ненавидеть меня — это лучше, чем, если бы ты забыла меня через десять лет».

Он берёт мою руку и ведёт к зеркалу. Я сопротивляюсь, но его пальцы стальные, он сильнее. Он прижимает меня к холодной глади — я чувствую, как стекло вибрирует, будто живое, и оттуда тянет ледяным ветром. Я вижу в глубине не своё отражение, а спальню с балдахином, горящие свечи и раскрытую книгу на столе.

«Закрой глаза, — приказывает он. — Там будет красиво».

Я не закрываю. Я смотрю на него в последний раз, впитывая каждую черту его безумного лица, чтобы запомнить, кого буду проклинать каждую ночь, если не усну навсегда.

Он вставляет ключ в медальон, поворачивает, и я слышу щелчок — мягкий, почти ласковый. И в тот же миг зеркало оживает: поверхность становится жидкой, как ртуть, и меня втягивает внутрь. Я не успеваю вскрикнуть — только ощущаю, как ноги немеют, руки холодеют, а в груди всё обрывается. Я падаю, но не вниз, а внутрь, в серебряную бездну, где нет ни верха, ни низа, а только тихое пение ветра и шёпот: «Ты здесь, ты теперь всегда здесь».

В последний момент я вижу его — он стоит по ту сторону стекла, и его лицо искажено мукой и счастьем. Он касается стекла кончиками пальцев и шепчет: «Прощай, моя вечная».

А потом — тьма. Но не пустая, а тёплая, словно я погружаюсь в сон. Я чувствую под собой мягкую постель, слышу, как потрескивают свечи, и вижу приглушённый свет, проникающий сквозь закрытые веки. Я пытаюсь открыть глаза — но они не слушаются. Я пытаюсь пошевелить пальцами — и они каменные. Я понимаю: я не сплю, я застыла между жизнью и смертью, и мне остаётся только ждать. Ждать того, кто откроет медальон. Ждать, чтобы проснуться и забрать его жизнь вместо своей.

И я жду.

Год за годом, век за веком. Я слышу, как за стеной особняка сменяются эпохи, как гремят колёса карет, потом рокочут автомобили, потом — голоса незнакомые мне, резкие и быстрые. Я вижу сны — обрывки чужих жизней, которые проходят мимо, не замечая меня. Но я знаю: однажды кто-то коснётся стекла в полночь, и тогда начнётся моя игра.

Я не знаю, буду ли я благодарна тому, кто разбудит меня. Или я прокляну его так же, как прокляла Александра. Но я знаю одно — в этой вечной темноте я сохранила свою волю. И когда меня коснётся рука живого человека, я снова стану той Анной, которую он пытался убить. Только теперь я сильнее, потому что смерть научила меня не бояться ничего — даже себя самой.

А за окнами зеркального особняка — вечная ночь. И в ней, в глубине серебряной глади, бьётся сердце, которое не перестало любить. И проклинать. И ждать.

Так начинается история о том, как любовь становится тюрьмой, а тюрьма — бессмертием. И если ты держишь эту книгу в руках, значит, ты уже вошёл в мой круг. Не открывай медальон в полночь. Или открой — если готов стать моим следующим сном.

Глава 1. Наследство без завещания

Петербург, октябрь, четверг, полседьмого вечера.

Дождь в этом городе никогда не заканчивается. Он просто меняет модуляции: то становится мельче, как бисер, и тогда кажется, что воздух состоит из стеклянной пыли; то превращается в косые струи, хлещущие по граниту набережных с такой злостью, будто Нева решила отомстить за всё своё вековое унижение. Сергей Воронцов знал это лучше, чем любой синоптик, потому что он жил здесь сорок два года и перестал замечать сырость. Она въелась в его кости, в его пальто, в запах книг, которыми был завален его кабинет. Но сегодняшний дождь был особенным — колючим, холодным, с привкусом металла, словно в него подмешали ржавчину и тоску. Сергей стоял у окна своей мастерской на Лиговском проспекте и смотрел, как по стеклу стекают грязные капли, искажая очертания проспекта до неузнаваемости. За его спиной тикали старые настенные часы с кукушкой, которую он так и не починил — птица высовывалась из домика с застывшим выражением ужаса, будто её застали врасплох во время побега. Это была ирония, которую он ценил: часы показывали время, но само время в его жизни остановилось где-то между тридцатью и сорока, когда он понял, что коллекционирование старины — это не способ заработка, а способ не замечать собственного одиночества.

Он был антикваром, но не из тех, кто торгует фарфоровыми статуэтками и столовым серебром для новых русских. Сергей Воронцов был охотником за историями. Он покупал вещи, у которых были имена, даты, скандалы и тайны. Его специализацией были предметы с «тёмным прошлым» — так он сам называл их в разговорах с немногочисленными клиентами. Шкатулка, принадлежавшая фаворитке Распутина; зеркальце, в которое смотрелась перед смертью поэтесса Серебряного века; кресло, где застрелился отставной генерал. У каждой вещи была своя мелодрама, и Сергей умел её выслушать. Он не верил в мистику — нет, он был убеждённым материалистом, закончившим истфак с красным дипломом и защитившим диссертацию о быте петербургской знати XIX века. Но он верил в энергетику памяти. В то, что вещи впитывают эмоции своих владельцев, как губка впитывает чернила. И чем драматичнее была история, тем дороже он платил, потому что такие вещи не продавались — они жили в его коллекции, занимая целую комнату в его трёхкомнатной квартире, которую он иронично называл «музеем обречённых».

Сегодняшний звонок от риелтора вырвал его из привычного вечернего ритуала: проверка почты, беглый просмотр аукционных каталогов, потом чашка зелёного чая с бергамотом и чтение «Московского антиквара» — журнала, который он ненавидел за поверхностность, но читал из профессиональной привычки. Звонил некий Георгий Семёнович, владелец небольшого агентства недвижимости, с которым Сергей сотрудничал уже лет пять. Голос у риелтора был виновато-бодрый, как у человека, который хочет сообщить плохую новость, но пытается придать ей вид удачи.

«Сергей Игоревич, добрый вечер, извините, что беспокою в неурочный час. У меня для вас предложение, которое вам понравится, даже если вы скажете «нет». В общем, есть дом в пригороде, старинный, графский, вернее, бывший графский. Собственник — банк, они получили его за долги, сейчас распродают обстановку, потому что здание пустует уже лет семь, и его собираются сносить под элитный посёлок, так что хлам, простите, исторические ценности, нужно вывезти до конца месяца. Я вспомнил о вас, потому что там есть кое-что такое… ну, я не специалист, но вещь выглядит дорогой. Огромное зеркало в деревянной раме, с надписью на латыни. Может, вас заинтересует?»

Сергей поморщился. Он не любил, когда ему предлагали «огромные зеркала» из бывших графских усадеб. Это, как правило, оказывались поздние реплики XIX века, бездушные, тяжеловесные, которые можно было купить на любом блошином рынке за пять тысяч. Но латинская надпись насторожила его — в России редко гравировали латынь на бытовых предметах, если только это не было связано с масонскими символами или религиозными текстами.

«Какая именно надпись?» — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

«Я сфотографировал, но у меня телефон старый, качество… — риелтор замялся. — Там что-то про «не прикасайся» и «полночь», точно не помню. Я перешлю вам фото, если хотите. Но лучше бы вам приехать и посмотреть самим. Усадьба Карамзиных, знаете такую? Километров тридцать от города, в сторону Выборга. Дом сохранился неплохо, но запущен, конечно. Если вы решите купить что-то, я договорюсь о скидке — банк хочет освободить площадь, им не жалко».

Карамзины. Это имя что-то шевельнулось в глубине памяти Сергея. Он перебирал мысленно фамилии петербургских родов — графский титул, среднее дворянство, не слишком известные, но и не заштатные. Кажется, он где-то встречал это имя в архивах, когда писал диплом о быте усадебной жизни. Что-то связанное с коллекционированием, с мистикой,… но он не мог ухватить конкретику, как не мог ухватить ускользающий край сна после пробуждения.

«Хорошо, — сказал он, глядя, как за окном гаснет серый день, и фонари начинают зажигаться с неохотой, как старики, которые не хотят просыпаться. — Завтра утром я приеду. Пришлите адрес».

Он положил трубку и ещё минуту смотрел на дождь. Что-то в этом разговоре было неправильным, какая-то фальшивая нота, как будто риелтор не договорил, специально утаил. Но Сергей привык доверять своей интуиции — она редко его подводила, особенно когда речь шла о сделках с прошлым. Он заварил чай, открыл ноутбук и забил в поиск «Карамзины Петербург усадьба». Поиск выдал скупые строки из краеведческого справочника: графский род, берущий начало от выходцев из Молдавии, владел поместьем под Выборгом с конца XVIII века. Последний владелец — Александр Ильич Карамзин, камергер, известный библиофил и коллекционер оккультной литературы. Умер в 1847 году, не оставив прямых наследников, имение перешло по боковой линии, потом было национализировано, потом пустовало, потом перешло к банку.

Сергей нахмурился. «Коллекционер оккультной литературы» — это звучало интригующе. Он начал глубже копать, открывая оцифрованные архивы, но сведения были обрывочными. Никаких упоминаний о зеркале, никаких легенд. Зато есть странная заметка в дневнике одного из современников Карамзина: «Александр Ильич удалился в своё выборгское поместье в 1823 году и почти не показывался в свете. Поговаривали, что он сошёл с ума от любви к какой-то крестьянке, которую заточил в подвале, или что он продал душу за бессмертие. Впрочем, все эти слухи — плод праздного воображения столичных сплетников». Сергей усмехнулся: «продал душу за бессмертие» — классическая клише для любого помещика, который не любил балов и предпочитал книги.

Он выключил ноутбук и решил лечь спать пораньше — завтра предстояла дорога, а осенние трассы в Ленинградской области были опасны из-за тумана. Но уснуть не мог. В голове вертелось слово «зеркало», и оно каким-то образом связывалось с детским страхом — он помнил, как в детстве бабушка запрещала ему смотреться в зеркало после полуночи, говорила, что «там просыпаются чужие». Он тогда смеялся, но сейчас, лёжа в темноте, он вдруг остро осознал, что за двадцать лет профессиональной работы с артефактами он ни разу не покупал старых зеркал. Ни одного. Они всегда обходили его стороной, как будто сами не хотели иметь с ним дела, или он интуитивно избегал их. И вот теперь — судьба подкидывает ему именно зеркало.

«Ерунда, — сказал он вслух, чтобы разбить тишину. — Просто совпадение». Но совпадениям он тоже не верил.

Следующее утро было серым и бледным, как восковая маска. Сергей выехал из города в девять, навигатор показывал без малого час пути, но из-за тумана пришлось сбавить скорость, и он добрался только к половине одиннадцатого. Дорога петляла между чахлых сосен и осин, чьи голые ветви тянулись к небу, как пальцы утопленников. Усадьба открылась внезапно — за поворотом возникла белая колоннада, облупленная, с чёрными провалами окон, и портик с полуразрушенными лепными украшениями. Когда-то это был ампир, строгий и изящный, но теперь он выглядел как старый больной, которого бросили умирать в поле.

Сергей остановил машину на гравийной площадке, где уже ждал риелтор — низенький, кругленький мужчина в слишком светлом плаще, который выглядел как гриб в дождливую погоду. Он замахал рукой, радостно улыбаясь, и Сергей внутренне поморщился: этот тип явно хотел впарить ему что-то ненужное, но внешне сохранял любезность.

«Сергей Игоревич, здравствуйте! Ну, и погодка, а? Прямо как в том анекдоте про Петербург — ноябрь самый тёплый месяц, потому что он ещё не декабрь. Проходите, я вам всё покажу, только осторожно, полы местами прогнили, особенно в западном крыле. Но зеркало стоит в центральной гостиной, там полы крепкие, кстати, паркет, кажется, дубовый, ещё с тех времён».

Он тараторил, пока Сергей шёл за ним через главный вход. Внутри пахло плесенью, сухими листьями и временем — тем особенным запахом, который бывает только в долго закрытых домах, где воздух застоялся и стал густым, как патока. Свет проникал сквозь грязные окна, затянутые паутиной, и рисовал на полу косые прямоугольники, в которых кружилась пыль. Сергей оглядывался: здесь действительно было что-то ценное — лепнина на потолке, камин из карельского мрамора, остатки штофа на стенах. Но всё было в упадке, и банк явно не собирался восстанавливать.

«Вот, прошу, — риелтор остановился перед дверью, обитой выцветшим бархатом, и распахнул её с театральным жестом. — Центральная гостиная».

Сергей перешагнул порог и замер. Комната была огромной, с высокими окнами, в которых не осталось стёкол — только рамы, сквозь которые врывался ветер и капли дождя. Посреди комнаты, на полу, в пыли и мусоре, стояло оно — зеркало. Это было не то, что он ожидал. Он думал, что увидит типичное напольное трюмо в стиле модерн или ампирное венецианское, но это было нечто другое. Огромное, почти в человеческий рост, в массивной раме из тёмного дуба, с вырезанными по бокам спиралями и растительным орнаментом, в котором, приглядевшись, можно было различить лица — не человеческие, а скорее маски, сатиры или фавны, с искажёнными гримасами. Верх рамы венчал картуш с латинской надписью, вырезанной глубокими буквами, заполненными когда-то золотом, но позолота почти стёрлась. Сергей подошёл ближе и прочитал:

«Noli me tangere in media nocte».

Он знал латынь — «Не прикасайся ко мне в полночь». Но перевод не передавал всей жути этой фразы. Она звучала как запрет, как предупреждение, как заклинание. Он провёл пальцами по дереву — оно было холодным, почти ледяным, несмотря на то, что в комнате было сыро и прохладно, но не настолько. Древесина сохраняла температуру склепа.

«Вот, — риелтор встал рядом, невольно потирая руки, словно ему было зябко. — Я вам говорил, вещь занятная. Рама тяжёлая, ну, может, тонн двести, но мы погрузим, не беспокойтесь. Зеркало, кстати, не бито, царапин почти нет, отражает отлично. Смотрите».

Он подошёл к зеркалу и провёл рукой по поверхности, оставляя жирный след. Сергей хотел сказать, что не стоит трогать старые стекла без перчаток — там могут быть микротрещины и сульфидное серебрение, которое осыплется от касания, — но в этот момент он краем глаза уловил движение. В глубине зеркала, за отражением риелтора и мокрых стен, мелькнуло что-то белое — тень, которую нельзя было объяснить. Он моргнул — всё исчезло. Только голый пол, серое небо в проёмах окон, и он сам, скептически поджавший губы.

«Да, — сказал он, стараясь скрыть внезапную дрожь. — Рама действительно хорошая, возможно, итальянская работа, XVI век? Нужно посмотреть клейма. Но цена?»

«О, банк просит сущие копейки, — оживился риелтор. — Пятнадцать тысяч, и ваше. Забирайте вместе с подставкой, она отдельно лежит, там бронзовые львиные лапы, может, даже из красной меди. Мы договоримся».

Сергей кивнул, хотя внутренний голос кричал ему, что сделка слишком хороша, чтобы быть правдой. Такое зеркало на аукционе ушло бы за сотню тысяч, а то и больше, если бы оказалось венецианским. Но банк, очевидно, не знал ценности, и риелтор просто хотел облегчить вывоз. Это было разумно, но странно. Слишком странно.

«Я забираю, — сказал он, вдруг почувствовав азарт, почти спортивный. — Организуйте доставку завтра. Я оставлю вам аванс».

Риелтор просиял, но в его улыбке мелькнула тень, которую Сергей заметил только потому, что привык читать лица. Это был не страх — скорее, сожаление, как если бы он хотел отговорить, но не смел. «Хорошо, хорошо, я всё оформлю, — сказал риелтор, отводя глаза. — Только, знаете, есть один нюанс. Местные говорят, что зеркало это не простое. В деревне, где я нанимал рабочих для очистки территории, старуха одна, баба Клава, лет под сто, сказала, что оно «живое». Что у него внутри спит женщина, и если её разбудить, то она выйдет и заберёт того, кто её разбудил. Но это же бредни, правда?»

Он засмеялся нервным смехом, но Сергей не поддержал. Он смотрел на зеркало, и ему казалось, что в его глубине, на самом дне, под слоями ртути и времени, он видит очертания тела — изящного, женского, с распущенными волосами, лежащего на чём-то мягком, возможно, на кровати под балдахином. Но это была просто игра света, туман, выдумка усталого глаза.

«Конечно, бредни, — сказал он холодно. — Я не верю в легенды, я верю в факты. Завтра зеркало будет у меня».

Он вышел из усадьбы, почти не прощаясь, и сел в машину. Дождь усилился, и дворники едва успевали смахивать воду. Он завёл мотор и выехал на трассу, но всё время в зеркале заднего вида ему чудилось, что за ним кто-то следит — не машина, а сама усадьба, которая провожала его пустыми чёрными окнами, как глазами. Он выругался и включил радио, чтобы заглушить мысли, но вместо музыки из динамиков полился странный шум — низкий, гудящий, похожий на чей-то вздох. Он переключил станцию — снова этот звук. Выключил радио совсем — тишина в машине была оглушающей, и в ней он отчётливо услышал шёпот, тонкий, как паутина: «Не прикасайся,… не прикасайся… не просыпай…» Он сжал руль так, что побелели костяшки, и глянул в боковое зеркало. На заднем сиденье никого не было. Но в стекле заднего вида, там, где должно было отражаться пустое шоссе, он увидел мгновенное пятно белого платья, а затем — пустоту.

Сергей затормозил прямо на обочине, сердце колотилось, лоб покрылся холодным потом. «Это просто от усталости, — сказал он себе, но голос дрожал. — Я не спал двое суток, занимался архивами, у меня глюки». Он глубоко вздохнул, выпил воды из бутылки, и через пять минут продолжил путь, стараясь не смотреть в зеркала.

Но всю дорогу до города он чувствовал на себе чужой взгляд. Тяжёлый, древний, голодный.

Доставку организовали на следующее утро. Двое грузчиков с трудом затащили зеркало в квартиру Сергея на Лиговском, проклиная вес и узкий лифт. Они установили его в гостиной, прямо напротив дивана, где он обычно читал, и уехали, оставив Сергея наедине с приобретением. Он долго стоял и смотрел на него, пытаясь понять, что именно его так тревожит. Рама была великолепна: резьба, хотя и потемневшая от времени, была тонкой, почти ювелирной, и он теперь ясно различал в орнаменте лица — они были не просто масками, они были портретами: мужские и женские, с закрытыми глазами, как у спящих. Он насчитал их десять, по пять с каждой стороны. И все они были обращены к центру, к стеклу, как будто смотрели на того, кто стоит перед зеркалом.

Он протёр стекло мягкой тканью, и оно засияло чистотой — на удивление, без единой царапины, без потускнения амальгамы. Оно было идеальным, как будто его только что сделали, а не хранили полтора века в сырой усадьбе. Сергей отошёл на шаг и посмотрел на себя. Его отражение было чётким, обычным, только чуть бледнее, чем он привык, но это могла быть игра тусклого дневного света. Он попытался отвести взгляд, но не смог — зеркало притягивало, гипнотизировало, в нём была та глубина, которая бывает только у старых водоёмов, где нельзя разглядеть дно. Он провёл пальцами по раме, дотронулся до картуша с надписью, и ему показалось, что буквы слегка тёплые, как будто их только что начертили огнём.

Вечер он провёл в беспокойстве. Он не мог сосредоточиться на чтении, не мог заставить себя ужинать, только ходил из комнаты в комнату, и каждый раз его взгляд падал на зеркало. В сумерках, когда зажглись, фонари и на улице стало, темно, он заметил, что отражение в зеркале изменилось. Теперь в нём была не его гостиная, а другая комната — старомодная, с обоями в цветочек, с тяжёлыми портьерами и канделябрами, в которых горели свечи. И на кровати под балдахином лежала женщина. Она лежала неподвижно, как спящая, но в свете свечей Сергей различал абрис её плеч, длинные тёмные волосы, белое платье, которое облегало её фигуру.

Он замер. Сердце забилось часто-часто. «Это галлюцинация, — повторил он, как заклинание. — Это эффект старого серебряного покрытия, оно отражает наложенный слой, возможно, там было другое зеркало, и я вижу его отражение». Он нашёл рациональное объяснение, но оно прозвучало фальшиво даже в его собственной голове. Он подошёл ближе, на расстояние вытянутой руки, и прикоснулся к стеклу кончиками пальцев. И тут произошло нечто, что он не мог описать. Его пальцы не встретили твёрдой поверхности — они провалились внутрь, в прохладную пустоту, как будто он коснулся воды, которая не была водой. Он отдёрнул руку с вскриком, и в тот же миг женщина в зеркале шевельнулась. Она повернула голову, и хотя её глаза были закрыты, Сергей почувствовал, что она смотрит на него — прямо сквозь стекло, сквозь время, сквозь его страх. Её губы чуть приоткрылись, и он услышал отчётливый шёпот, который шёл не извне, а прямо из его головы:

«Открой ключом… На тумбочке лежит ключ… Открой медальон… Освободи меня…»

Сергей отшатнулся, ударился спиной о диван и едва не упал. Он выбежал из гостиной, захлопнул дверь и прислонился к стене в коридоре, тяжело дыша. Он был антикваром, он привык к странным вещам, но это было за гранью. Он слышал шёпот, чувствовал прикосновение, видел то, чего не должно быть. И в то же время в нём проснулось любопытство — то самое, опасное, которое двигало его годами. Он хотел понять, что это было. Он хотел войти туда снова, но уже осознанно, с холодным умом.

Он вернулся в гостиную, включил все лампы, до рези в глазах, чтобы разогнать тени. Зеркало теперь выглядело обычным — его собственная комната, книги, кресло, пыльный торшер. Никакой спальни, никакой женщины. Но на раме, на картуше, он заметил мелкую трещину, которой раньше не было, и она шла от буквы «N» до буквы «M», словно стекло пыталось треснуть, но не решилось. Он коснулся рамы — она была горячей. Горячей, как печная дверца.

Сергей достал блокнот и записал: «Зеркало, возможно, имеет оптический обман, наложение изображения. Необходимо проверить с помощью инфракрасной камеры. Пока — избегать ночных контактов». Но он знал, что не сможет избежать. Ночь наступала, а в полночь надпись обещала, что нельзя прикасаться. Он закрыл гостиную дверь, запер её на ключ и ушёл спать в дальнюю комнату, оставив все светильники включёнными.