Пышка-дегустатор для голодного вампира

— Лесс Арден. Семьдесят три года, четыре внука и привычка смачивать палец перед каждой страницей. Наш роман не пережил бы первого архива.

— Что его напугало?

— Он не сказал. На пятый день попробовал кровь Каэля. На шестой отказался войти в лабораторию, а ночью попросил экипаж. Я решил, что второй вкус показал ему приступ. Такое уже случалось с дегустаторами: чужой голод остаётся в голове дольше, чем на языке.

— И вы просто позволили ему уехать?

— Я не держу людей силой.

В словах прозвучала усталость, не защита. Почерк Ардена на последних страницах портился, строки сползали вниз. Он пробовал те же партии и ничего не нашёл. Затем трижды подчеркнул: «После смешения чистый заменитель меняет послевкусие». Ниже стояли почти наши вчерашние пропорции.

— Он тоже понял, что примесь в крови Каэля.

Иво подошёл и прочёл через моё плечо, не касаясь меня.

— Этой записи не было в журналах.

— Потому что это не журнал. Тетрадь без номера.

Тонкая тетрадь была задвинута за переплёт расходов. Я разделила слипшиеся листы ножом. На предпоследнем Арден описывал чистую пробу: «слои соли», «голод без насыщения», «тишина под землёй». Ниже начиналось: «Причина удержания может находиться не в крови, а…»

Дальше бумаги не было.

Последнюю страницу вырвали у корешка. На соседнем листе отпечаталось несколько букв, но без порошка их было не разобрать. Пыль лежала на обложке, а шероховатый обрыв оставался светлее — не свежий, но и не девятимесячный.

— Вы знали об этой тетради? — спросила я.

— Нет.

— Каэль?

— Если бы знал, отдал бы мне. Он скрывает то, что считает своим позором, но не сведения, от которых зависит чужая безопасность.

Это прозвучало слишком уверенно для человека, который утром признал, что пациент утаивает приступы. Я закрыла тетрадь и положила ладонь сверху.

— Значит, кто-то нашёл записи после отъезда Ардена, вырвал последнюю страницу и спрятал остальное так, чтобы при обычной проверке не заметили.

— Или сам Арден вырвал её перед отъездом.

— Тогда зачем оставил страницу с тем же открытием? Он испугался не пепельной соли. Он испугался того, что написал после.

Иво смотрел на обрыв. За стеной пробили часы, по лаборатории разошёлся звон стекла. Вчера мы получили объяснение болезни. Сегодня выяснилось, что другой дегустатор пришёл к нему раньше — и предпочёл бежать, оставив самое важное неизвестно кому.

— Тетрадь пока останется у меня, — сказала я.

— По вашим же правилам вы не должны хранить опасную улику в спальне.

— Это правило вы только что придумали.

— Я быстро учусь.

Мы заперли тетрадь в ящике лабораторного стола. Один ключ забрал Иво, второй я повесила под платье. Носить улику там было неудобно, зато вор сначала столкнулся бы с третьим пунктом наших правил.

***

Ночью Дом Девяти Окон не затихал, а менял набор звуков. После полуночи в стенах шевелилась вода, ветер давил на ставни, старые балки стонали под крышей. Я пыталась отличить столетний дом от дома, где вампир приготовил комнату для собственного безумия. Бесполезно: балки и дурные предчувствия скрипят одинаково.

Тетрадь Ардена не давала уснуть. Я знала описанную им тишину: она пришла с кровью Каэля, тяжёлая, слишком настоящая для метафоры. Возможно, Арден увидел воспоминание о подземной комнате и потому уехал без денег. После таких мыслей человек либо укрывается одеялом, либо идёт проверять дверь. Благоразумие в последнее время появлялось у меня случайно и быстро уходило.

Я надела халат, сунула ноги в туфли и взяла подсвечник. Латунный ключ Оделии лежал на столике. Следовало оставить его там: она запретила западную лестницу после заката, а я утром согласилась не оказываться рядом с Каэлем без открытого выхода. Но запрет и правило — разные вещи. Правило объясняло опасность. Запрет только чесался в голове, пока его не нарушишь.

В коридоре было холоднее, чем в спальне. Пламя свечи клонилось к стене, хотя окна стояли закрытыми. Я прошла мимо библиотеки, проверила дверь в зимний сад и убедилась, что ключ подходит. Засов действительно оказался тугим; пришлось надавить плечом, прежде чем он сдался. За стеклянными дверями сада белели укрытые полотном кусты, пахло сырой землёй. Выход был. Это немного успокоило ту часть меня, которая составляла правила, и нисколько — ту, которая уже слышала слабый скрежет.

Сначала я решила, что ветка царапает окно. Звук тянулся, прерывался, начинался снова: медленно, с нажимом, будто острым ногтем вели по камню. Он шёл не из сада. Из-за стены у западной лестницы.

Решётка, открытая днём, теперь была заперта. За ней ступени уходили вниз, и свеча не доставала до конца. Я поднесла её ближе. На нижней площадке виднелась обитая железом дверь без ручки с этой стороны. Царапанье доносилось из-за неё.

— Иво? — позвала я негромко.

Звук оборвался. В доме что-то щёлкнуло, вода прошла по трубе, а затем за железной дверью провели по камню ещё раз — короче и ближе. Я сжала подсвечник обеими руками. Если внизу был человек, он не ответил. Если не человек, знакомиться через запертую решётку всё равно казалось разумнее.

— Кто там?

Три царапающих движения последовали одно за другим. Не стук, не просьба открыть. Ноготь скользил по стене, возвращался и снова находил то же место. Свеча дрогнула, горячий воск пролился на пальцы, но боли я почти не почувствовала. Из темноты снизу потянуло холодным камнем и ещё чем-то едва знакомым — не запахом даже, а пустотой во рту, которую оставляла кровь Каэля.

На верхнем этаже открылась дверь. Я резко обернулась. По галерее прошёл свет второй свечи, и через несколько мгновений на площадке появился Каэль. Он был без сюртука и перчаток, в тёмной рубашке с расстёгнутым воротом; чёрные волосы лежали на лбу, словно он только что поднялся с постели. Между нами оставался целый лестничный пролёт. Его глаза в свете свечи были тёмно-бордовыми, не белыми. Живой Каэль стоял этажом выше, смотрел на меня — и в тот же миг за запертой дверью внизу кто-то снова медленно провёл когтем по камню.

— Отойдите от решётки, — сказал он. Голос прозвучал тихо, но пальцы на перилах сжались так сильно, что дерево жалобно хрустнуло.

— Что находится в комнате?

— Ничего, что вы должны видеть ночью.

— Прекрасно. Утром оценю, насколько содержимое изменится при дневном освещении.

Каэль начал спускаться, затем остановился, будто вспомнил мой первый пункт. Не подошёл, не перекрыл коридор. Только повернул ладонь вверх, показывая, что руки пусты.

— Мирена, идите в библиотеку. Закройте дверь и позовите Оделию.

За решёткой стало тихо. Настолько тихо, что я услышала собственный пульс и второй, более редкий, со стороны лестницы. Каэль находился передо мной; я видела, как под открытым воротом медленно поднимается его грудь. Тогда снизу раздался новый скрежет — длинный, терпеливый, почти ласковый. Он шёл вдоль камня, поднимаясь выше, словно то, что сидело за дверью, уже знало дорогу к решётке. Я отступила к библиотеке, не сводя глаз с Каэля, а он смотрел не на дверь и не на меня, а на собственную тень, которая лежала на ступенях между нами и при каждом движении свечи казалась на одно мгновение слишком медленной.

Глава 5. Чужая память на языке

Каэль смотрел на собственную тень так, как люди смотрят на руку, внезапно взявшую нож без их ведома. Она лежала на ступенях ровно, повторяла его неподвижную фигуру и только по краям вздрагивала не в такт пламени. За железной дверью снова царапнули камень. Каэль медленно отнял ладонь от перил, и его пальцы оказались пустыми, бледными, с чуть потемневшими ногтями. Не когти. Пока не когти.

— В библиотеку, Мирена, — повторил он. — Сейчас.

— Я уже возле неё. Выход в зимний сад открыт, дверь за спиной. Первый пункт соблюдён.

— Вы нашли самое неудобное применение собственным правилам.

— Иначе они были бы вашими.

Внизу провели по стене длиннее, с нажимом. Каэль вздрогнул так слабо, что я могла бы принять движение за вдох, если бы его тень не вытянулась на одну ступень вверх, к нему, а потом не сползла обратно. Желудок сжался. Это была не игра света. Пламя моей свечи стояло почти ровно.

Из коридора донёсся торопливый звон ключей. Оделия появилась первой, поверх ночной рубашки на ней было накинуто шерстяное платье, застёгнутое через одну пуговицу. Следом шёл Иво с закрытым фонарём в руке и медицинским футляром под мышкой. Седые волосы доктора торчали так, словно он спал, прижавшись головой к щётке.

— Я просил привести Оделию, — сказал Каэль.

— А Оделия привела того, кто умеет отличать болезнь от дурного характера, — отозвался Иво. — Где она?

Каэль не ответил. Оделия перевела взгляд на лестницу, затем на тень у его ног и сразу поняла вопрос. Лицо домоправительницы не изменилось, но связка в руке перестала звенеть.

— В нижней комнате? — спросила она.

— Похоже на то.

Мне не нравились разговоры, в которых местоимение заменяло существительное лишь потому, что все, кроме меня, знали, насколько оно страшное.

— Кто «она»?

Иво открыл створку фонаря. Внутри горел не обычный фитиль, а кусок солнечного камня в сетке из серебряной проволоки. Бледно-золотой свет разошёлся по коридору без тепла. Тень Каэля дёрнулась. В этот раз увидели все.

— Закройте, — приказал герцог.

— Нет. Если началось без побелевших глаз, мне нужно понять, насколько далеко зашло.

— Рядом Мирена.

— Мирена стоит у открытой двери и, судя по лицу, не уйдёт, пока не получит существительное.

— Доктор учится быстрее вас, — заметила я.

Каэль посмотрел на меня сверху. Голод сделал его скулы резче, но в глазах ещё оставался разум — злой, усталый и слишком хорошо понимающий, что происходит. Он спустился на одну ступень. Тень не двинулась. Ещё на одну — и тогда чёрное пятно на камне потянулось следом, запоздав на целый удар сердца.

— У ночнорождённых при долгом голоде тень отделяется от тела, — сказал он. — Сначала во время приступов. Потом раньше.

— И начинает царапаться из запертой комнаты, пока хозяин спит этажом выше?

— Обычно нет.

— Удивительно, как часто рядом с вами звучит это слово.

Оделия открыла решётку. Каэль тут же остановил её движением руки.

— Нижнюю дверь не трогать.

— Она заперта снаружи, — сказала домоправительница. — Ключ у меня.

— Ей не нужен ключ.

Слова успели прозвучать прежде, чем из-под дальней двери показалось что-то чёрное. Не дым и не жидкость. Узкая полоса прижалась к камню и поползла вверх по стене, меняя форму там, где свет фонаря задевал её краем. На миг она стала похожа на человеческую кисть с очень длинными пальцами. Кончики согнулись, вошли в щель между камнями и протянулись вперёд. Раздался тот самый скрежет. На стене остались четыре светлые борозды, будто по ней прошлись настоящими когтями.

Оделия захлопнула решётку, хотя железо вряд ли могло удержать то, что просачивалось под дверью. Иво поднял фонарь выше. Чёрная кисть сжалась, поползла назад, затем вдруг рванулась не вниз, а к Каэлю. Я успела отступить в библиотеку и выставить подсвечник перед собой — глупое оружие, зато горячее. Тень скользнула по ступеням, обвила его босые ноги и исчезла в пятне за спиной. Каэль согнулся, будто получил удар под рёбра, упёрся ладонью в стену и несколько секунд не дышал. Когда выпрямился, его тень снова повторяла каждое движение. Слишком точно.

— Так вот кто там был, — сказала я. Голос прозвучал спокойно, чему я не поверила. — Часть вас.

— Худшая, — отозвался Каэль.

— Не льстите остальному.

Иво закрыл фонарь и подошёл к герцогу, но не ближе вытянутой руки. Посмотрел на глаза, ногти, заставил показать зубы. Каэль подчинился без возражений. Клыки были длиннее, чем утром, но челюсть сохраняла человеческую форму.

— Когда ты уснул? — спросил доктор.

— Около часа назад. Проснулся, когда она нашла дверь.

— Ты раньше чувствовал, куда уходит тень?

— Во время приступа я почти ничего не чувствую, кроме голода.

Иво присел у ступени и провёл пальцами в вершке от чёрного силуэта. Каэль двигал рукой — тень слушалась. На первый взгляд. Доктор выругался вполголоса и поднялся.

— До сих пор она отделялась только после глаз. Теперь ушла во сне, пока радужки не изменились. Это не просто следующий признак. Порядок распадается.

— Вы говорили о месяце, — напомнила я.

— Я говорил о промежутках между приступами. У меня не было случая, когда тень начала жить отдельно в спокойном состоянии.

— Теперь есть. Поздравляю с расширением практики.

Шутка вышла слабой, но Иво не стал притворяться, что она лучше. Каэль всё ещё стоял у стены. Возле ключицы под распахнутым воротом билось сердце — медленно и тяжело. Мне хотелось подойти, проверить пульс самой, понять, чувствует ли он возвращение тени как боль. Третий пункт удержал лучше страха. Иногда правило нужно не для того, чтобы защититься от чудовища, а чтобы не выдать собственную глупость.

— Вы уедете утром, — сказал Каэль.

— Нет.

— Это не просьба.

— Тогда зря вы сегодня подписали бумагу, где признали моё право остановить любой опыт. Работу я тоже могу остановить сама, а не по вашему удобству. Утром решим, что делать дальше.

— Дальше она найдёт не дверь.

Он посмотрел на меня, и я поняла, что речь не о тени. Каэль уже видел последовательность: отдельная чёрная кисть, белые глаза, чужое горло. В его представлении между ними не было места для лекарства, ошибки врача или упрямой дегустаторши. Только время.

— Тогда перестаньте тратить это время на попытки выставить меня за ворота, — сказала я. — Оделия, в доме есть комната без теней?

Домоправительница медленно кивнула на фонарь Иво.

— При солнечном камне тень почти исчезает. Но его свет причиняет ночнорождённым боль.

— Терпимую, — отрезал Каэль.

— Разумеется, — сказал Иво. — В этом доме всё терпимо, пока пациент способен произнести слово. Сегодня ты спишь в лечебной. Фонарь останется за ширмой, я — у двери. Оделия, закройте нижнюю комнату вторым замком. Госпожа Восс возвращается к себе и обрабатывает ожог.

Только тогда я заметила застывший воск на пальцах. Кожа покраснела, на указательном наливался пузырь. Оделия взяла меня под локоть и повела в коридор с такой мягкой непреклонностью, что спорить означало бы вывернуть руку. Перед дверью я обернулась. Каэль всё ещё стоял на лестнице; тень прижималась к его ногам, чёрная и послушная, но он не сводил с неё взгляда. Видимо, тоже не верил.

***

Утром на камне насчитали тридцать семь борозд. Некоторые были неглубокими, другие вошли в стену на толщину ногтя. Иво снял слепок, Оделия запретила слугам пользоваться западным коридором, Каэль проспал чуть больше часа под светом солнечного камня и явился в лабораторию одетым так безупречно, словно бессонница была проступком, который можно скрыть высоким воротником. Только перчатки он застегнул неверно: одна пуговица осталась свободной.

Я сидела у открытой двери и разбирала архивные описи. После ночи буквы расплывались, стоило задержать взгляд, а язык по-прежнему чувствовал обычную еду через раз. Иво объявил это временным онемением и поставил рядом тарелку с яблочным пирогом для проверки. Пирог пах корицей, кислой начинкой и подрумяненным маслом. Мать по рыночным дням пекла почти такой же, только делала тесто толще и всегда пережаривала левый край. В детстве я считала эту корку лучшей частью и обижалась, если отец успевал отломить её первым.

— Сначала работа, — сказала я, накрывая тарелку салфеткой.

— Первый признак неизлечимой болезни, — заметил Иво. — Вы добровольно отказываетесь от пирога.

— Я откладываю. У меня есть сила воли.

— Вы вчера ночью пошли на звук когтей в подземелье.

— Сила воли у меня избирательная.

Каэль остановился у дальнего края стола. Его тень была ровной. При дневном свете это успокаивало ещё меньше: теперь я знала, что послушание чёрного пятна ничего не доказывает.

— Я распорядился приготовить экипаж, — сказал он.

— А я распорядилась им не пользоваться.

— Вы не поговорили с кучером.

— Зато поговорила с Оделией. В этом доме она важнее кучера и, подозреваю, герцога.

— Правильное подозрение, — отозвалась домоправительница из коридора. Она не вошла, но звяканье ключей напоминало: мы не одни. — Экипаж подадут только по просьбе госпожи Восс.

Каэль прикрыл глаза. Вероятно, сожалел, что за сто семнадцать лет так и не научился увольнять Оделию. Когда посмотрел снова, спорить об отъезде не стал.

— Что вы нашли?

Я развернула опись. В конце нижнего ящика значились шесть архивных флаконов из первой партии, после которой голод перестал проходить даже на несколько часов. Иво сохранил их вопреки предписанию уничтожать остатки через месяц. За это полагался штраф, временное лишение права практики и благодарность от меня, которую доктор счёл самой неприятной частью наказания.

— Партия пришла из Красного дома, — сказала я. — Доноры обозначены номерами. Три флакона пусты, два испорчены временем, один цел.

— Мы проверяли его всеми реактивами, — напомнил Иво. — Чистый, если не считать той дряни, которую чувствуете только вы.

— Вчера тетрадь Ардена оборвалась на причине удержания. Сегодня ночью тень потянуло именно к комнате, которую Каэль использует во время приступов. Возможно, второй вкус покажет, что связывает яд с телом. В старой крови память иногда выступает сильнее состава.

— Именно поэтому вы её не попробуете, — сказал Каэль.

Я ждала запрета и уже приготовила ответ, но он не продолжил. Вместо этого подошёл на два шага ближе, остановившись по другую сторону стола, и положил ладони на камень. Ни приказа, ни попытки забрать флакон.

— Ночью вы увидели, что происходит раньше побелевших глаз, — произнёс он. — Я не могу обещать вам даже тот срок, о котором говорил. Если после этого вы согласитесь на опыт, согласие должно быть дано сейчас, а не вытянуто из вчерашнего решения.

Четвёртый пункт. Он вернул мне мои же слова без насмешки, и оттого отказаться стало труднее, чем если бы Каэль потребовал. Я посмотрела на дверь: открыта. Оделия в коридоре. Иво рядом. Солнечный фонарь на шкафу, заслонка закрыта, но до рычага можно дотянуться за несколько секунд.

— Одна проба, — сказала я. — Не больше капли. Если перестану отвечать на вопросы или назову вас другим именем, Иво прекращает опыт. Вы не приближаетесь, даже если мне станет плохо. Согласие касается только этого флакона и только сейчас.

— Принято.

— И после не отправляете меня домой, пользуясь тем, что у меня кружится голова.

— Это уже шантаж.

— Нет, шантаж начинается словами «у меня есть письма». Это трудовой спор.

Каэль кивнул. Иво достал из архивного футляра маленький флакон. Стекло потемнело от времени, сургуч растрескался, но внутренняя печать оставалась целой. На этикетке значились только номер партии, донор восемьдесят два и дата. Ни имени, ни возраста. По закону анонимность защищала человека от ночнорождённых, которым могла понравиться его кровь. На деле она отлично защищала и тех, кто не хотел объяснять, откуда кровь взялась.

Иво сломал печать. Запах поднялся тяжёлый, железный, с горечью старого сохраняющего настоя. Под ним второй вкус уже различал пепел. Не ледяной и резкий, как в свежей партии, а залежавшийся, похожий на золу в печи на следующее утро.

— Имя? — спросил доктор.

— Мирена Восс.

— Где вы находитесь?

— В лаборатории Дома Девяти Окон, жалею, что не в трактире отца.

— Кто стоит напротив?

— Герцог, который не умеет есть и распоряжаться экипажами.

— Ориентация сохранена, язвительность тоже. Начинайте.

Я набрала кровь стеклянной иглой. Рука не дрожала, пока капля не коснулась языка.

Сначала пришёл вкус ремня. Старая кожа, пропитанная потом, лекарственной горечью и чужой слюной, хотя во рту у меня была кровь. Затем запястья сдавило так сильно, что пальцы сами разжались. Лаборатория побелела.

Не исчезла — её заслонила другая комната. Белые каменные стены, белый кафель на полу, белые занавеси вокруг кресла. Чистота была слишком старательной, как свежая простыня поверх грязного тюфяка. Я лежала или сидела, запрокинув голову. Ремни удерживали грудь, бёдра и руки. Чужое тело дышало быстро, мелко; левое плечо болело от укола, а в сгибе локтя темнела трубка, по которой кровь уходила в стеклянный сосуд.

Я попыталась подняться, но движение принадлежало не мне. Оно осталось внутри воспоминания — слабое, бесполезное. За занавесью звякнул металл.

— Договор разрешает одну сдачу в месяц, — сказал мужской голос. — У этого донора третья за неделю.

— Договор разрешает лечение, — ответила женщина. Голос был низким, спокойным и настолько уверенным, что возражение рядом с ним звучало детской грубостью. — В документах будет лечение.

Белую занавесь отодвинули. Я увидела серебристые волосы, светлое платье и тонкую руку в жемчужно-серой перчатке. Лица не было — чужая голова не могла повернуться из-за кожаной петли на лбу. Женщина подошла к столу, где возле флаконов лежали прозрачные кристаллы с серой сердцевиной.

— Леди Сабелла, — голос мужчины стал тише, — память уже повреждена. Если взять ещё, он не вспомнит, зачем пришёл.

— Тогда подпишет то, что ему дадут.

Чужой страх ударил в грудь. Воспоминание дёрнулось: белая комната стала кухней, где кто-то смеялся у окна, затем провалилась обратно. Я не успела разглядеть лица. Его уже не было в памяти донора — только тёплое пятно, вырезанное вместе с несколькими годами жизни.

Мужчина взял один кристалл щипцами и опустил в чашу. Сердцевина растаяла серым облаком. Женщина в светлом платье смотрела, как оно расходится по крови.

— Но если герцог почувствует примесь…

— Не почувствует. Его дегустаторы ищут яд, а не память. К тому времени, когда поймут разницу, он уже передаст дела Совету.

— Его светлость упрям.

Сабелла положила ладонь на край кресла. Чужое тело затряслось под ремнями. Перчатка была совсем близко; от неё пахло холодными цветами и чем-то сладким, испорченным.

— Поэтому герцог должен оставаться голодным.

Белая комната качнулась. Трубка в локте стала толще, потянула за вену. Я почувствовала, как вместе с кровью из чужого тела уходит не сила, а слово — важное, домашнее, связанное с человеком, который смеялся у окна. Донор пытался удержать его, повторить, но рот был стянут ремнём, язык лежал тяжёлый и сухой. Слово выскользнуло. На его месте остался вкус кожи.

Я выплюнула кровь на пол лаборатории и вдохнула так резко, что горло обожгло. Белые стены ещё стояли перед глазами. Кто-то держал меня за плечи; я дёрнулась, ударила локтем и услышала ругань Иво.

— Мирена. Смотрите на меня. Как вас зовут?

— Уберите ремни.

— Здесь нет ремней.

Я опустила глаза. Иво сидел передо мной на корточках, одной рукой поддерживал под спину, второй держал за запястье. Каменный пол был серым. На нём темнела кровь, совсем немного. Каэль стоял у противоположной стены. Он не приблизился, хотя пальцы впились в собственные ладони.

— Мирена Восс, — сказала я. — Дом Девяти Окон. Иво Терн. Каэль Морвен.

— Что вы видели?

Язык ныл, на нём остался привкус ремня и сладковатых цветов. Я рассказала про белую комнату, кресло, трубку, кристалл с серой сердцевиной. Когда произнесла имя Сабеллы, Каэль стал неподвижным. Не удивлённым — это было бы проще. Он словно закрыл внутри все двери разом.

— Вы уверены, что её назвали именно так? — спросил он.

— «Леди Сабелла». Серебристые волосы, светлый голос, перчатки. Если у вас есть ещё одна родственница с таким именем и привычкой привязывать доноров к креслу, сейчас удобное время сообщить.

— Нет.

— Она сказала, что вы передадите дела Совету. И что вы должны оставаться голодным.

Оделия вошла из коридора. Видимо, услышала достаточно: лицо у неё побелело, пальцы сжали ключи так, что металл врезался в кожу.

— Сабелла возглавляет Ночной совет, — сказал Каэль. — После второго приступа она предлагала передать ей управление Донорскими домами до моего выздоровления. Я отказался.

— И продолжили пить то, что приходило из этих домов.

— Поставки проверяли Гильдия, королевский склад и мои люди.

— А дегустаторы искали яд, не память, — повторила я. — Она знала, как устроена проверка.

Каэль посмотрел на целый флакон, будто видел не кровь, а руку тётки, протянутую через год и сотни чужих тел. Гнев у него был тихим. Ни клыков, ни белых глаз — только тень под ногами стала темнее и тонкой полосой потянулась к столу. Иво заметил первым, накрыл фонарь ладонью, но створку не открыл. Каэль сам отступил на шаг, и полоса втянулась обратно.

— Память можно подделать? — спросил он.

— Можно повредить, смешать, закрыть внушением. Создать целую сцену с чужими ощущениями гораздо труднее, чем подменить анализы семи поставщиков. Но я не стану объявлять вашу тётку виновной по одному глотку старой крови.