Пышка-дегустатор для голодного вампира

Заменитель пах железной стружкой, свёклой и чем-то мучным. На языке он оказался ещё хуже: сладким, солёным и жирным одновременно, будто кто-то растопил свечу в мясном бульоне и попытался исправить ошибку сахаром. Я проглотить не смогла. В фарфоровой чаше появилась бурая лужица.

— Никакой пепельной соли, — сказала я. — Совершенно чистая гадость.

— Я потратил на неё три месяца.

— Тогда гадость очень качественная.

Иво забрал флакон с выражением человека, у которого оскорбили некрасивого, но любимого ребёнка. Я попросила принести другой, из новой партии, затем животную кровь. Обе пробы были чисты. Никакого ледяного следа. Однако Каэль говорил, что заменители больше не удерживает, а животная кровь только задерживает приступ. Если пепельная соль находилась исключительно в донорских поставках, чистое питание должно было хотя бы ненадолго возвращать насыщение.

— Когда он в последний раз пил заменитель? — спросила я.

— Девять дней назад. Его вырвало почти сразу.

— А обычную пищу?

— Каэль может её проглотить. Питания она вампиру не даёт, но раньше он ел за общим столом. Последние месяцы запах вызывает тошноту.

Я посмотрела на хлеб с повидлом, потом на дверь. Неприятная мысль появилась ещё в хранилище, но теперь обрела форму. Мы искали, чем загрязняли всё, что попадало в Дом Девяти Окон. Возможно, искать следовало не снаружи.

***

Каэль вернулся в лабораторию ближе к полудню, переодетый в свежую рубашку и новый сюртук, словно чистая ткань могла исправить то, что происходило под кожей. Вид у него сделался ещё хуже. Дневной свет из высокого окна был слабым, рассеянным тучами, но даже его хватало, чтобы лицо вампира казалось вырезанным из серого воска. Он остановился у двери и посмотрел на закрытый вытяжной шкаф.

— Кровь убрали, — сказала я. — Открывать не будем.

— Тогда зачем я здесь?

— Проверить, насколько вы умеете выполнять неприятные указания специалиста.

— Для этого вам не нужна лаборатория.

Иво фыркнул и разложил на подносе инструменты. Среди обычных игл лежал короткий трёхгранный ланцет с бледно-золотой кромкой. Солнечный камень. От одного взгляда на него Каэль стал неподвижнее, хотя отступать не попытался.

— Нужна ваша кровь, — объяснила я. — Свежая.

— Моя кровь чиста.

— По анализам доктора — да. По тем же анализам чисты все испорченные партии. Позвольте мне самой решить, насколько это утешает.

— Что вы собираетесь с ней делать?

— Для начала добавить одну каплю в чистый заменитель и животную кровь. Потом проверить вторым вкусом.

— Нет.

Он сказал это спокойно, без нажима, но Иво перестал раскладывать инструменты. Я тоже не потянулась за ланцетом. Вчера Каэль предложил мне выбрать день его смерти, сегодня запрещал попробовать каплю крови. Возможно, в его представлении это не было противоречием. Смерть позволяла сохранить тайны, а второй вкус — нет.

— Почему?

— Вампирская кровь несёт чувство сильнее человеческой. Иногда образ. Вы и без того использовали дар слишком часто.

— Откуда вы знаете, сколько для меня слишком часто?

— Вы третий раз касаетесь языком одного и того же зуба. Онемение не прошло.

Я опустила руку, только тогда заметив, что действительно тёрла подбородок. Каэль следил не за иглами и не за Иво, а за мной. Внимательно, без той горячей рассеянности, с которой голодный хищник смотрит на еду. Это почему-то разозлило сильнее, чем приказ.

— Если хотите нанять специалиста, придётся смириться, что он иногда понимает риск своей работы лучше вас.

— Вам заплатили за работу. Это не означает, что я могу требовать от вас вредить себе.

— Не подменяйте разговор. Кормить вас собой я не предлагаю.

— Пока нет, — произнёс Каэль.

В лаборатории стало тихо. Иво отвёл глаза к инструментам, и это было хуже любого многозначительного взгляда. Я почувствовала, как теплеет лицо, но отступать не собиралась.

— Если дойдёт до такого опыта, условия назову я. Сейчас мне нужна капля из пальца, а не семейная гробница и клятва на вечность. Вы можете отказаться. Тогда я запишу, что исследование остановлено по вашей воле, и займусь тем, чем вы нанимали меня изначально: буду считать дни.

Каэль смотрел ещё несколько секунд. Потом снял правую перчатку. Кисть оказалась худой, с выступающими суставами и сероватыми ногтевыми ложами. Дрожь теперь не скрывала ткань. Пальцы едва заметно ходили из стороны в сторону, и Каэль прижал ладонь к столу, будто это могло выдать движение за обычное напряжение.

— Одна проба, — сказал он. — Если вам станет плохо, прекращаем.

— Если мне станет плохо, доктор решит, прекращаем ли мы. Вы в этот момент будете объектом исследования.

— Благодарю, — вмешался Иво. — Я ждал сорок два года, чтобы кто-нибудь официально лишил его права распоряжаться всем в комнате.

Каэль протянул руку врачу. Ланцет вошёл в подушечку пальца с сухим хрустом, словно прокололи очень тонкую скорлупу. Кровь выступила не сразу. Она была темнее человеческой, почти чёрной в середине капли, а по краю отливала густым багрянцем. Иво собрал её в три узкие стеклянные трубки. Запах пришёл позднее — холодное железо, мокрый камень и та горечь, которую я не смогла определить при первой встрече с Каэлем. Теперь поняла: так пахла долгая жажда.

Мы начали с чистого заменителя. В первую чашу Иво добавил обычный реактив, во вторую — каплю крови Каэля, третью оставил нетронутой. Ни цвет, ни запах не изменились. Кристалл во всех трёх оставался прозрачным. Затем доктор повторил опыт с животной кровью. Снова ничего.

— Все анализы чисты, — сказал Иво. На этот раз признание прозвучало не как защита собственной работы, а почти как просьба найти ошибку там, где он её не видел.

Я взяла стеклянную иглу и коснулась нетронутого заменителя. Отвратительная сладкая жирность, свёкла, железо. Следом попробовала смесь с кровью Каэля.

Холод раскрылся под языком раньше, чем я успела убрать иглу. Не слабый след из донорского флакона, а резкая ледяная боль, будто между зубами раздавили крупицу соли. Вместе с ней пришёл голод. На один удар сердца лаборатория изменилась: я услышала кровь Иво в висках, тёплое дыхание за своей спиной, шорох ткани на запястье Каэля. Желудок свело так сильно, что я согнулась над чашей и выплюнула пробу. Это был не мой голод — слишком пустой, слишком злой, не имевший ничего общего с обычным желанием съесть хлеб или мясо. Он не обещал сытости. Только следующий глоток.

Иво подхватил меня под локоть и сунул стакан с настоем. Я полоскала рот, пока ледяные иглы не вышли из дёсен, а звуки чужих сердец снова не стали просто звуками. Каэль стоял у стола. Обнажённая рука была сжата в кулак, капля на пальце размазалась по коже. Глаза потемнели почти до чёрного.

— Достаточно, — сказал он.

— Для вас — возможно.

Я выпрямилась. Ноги ещё дрожали, зато язык снова принадлежал мне. Во второй чаше чистый заменитель стал носителем того же привкуса, которого минуту назад в нём не было. Пепельная соль не пришла извне. Она проснулась после соприкосновения с кровью Каэля.

— Теперь животную, — попросила я.

— Нет, — повторил он.

— Я уже знаю, чего ожидать.

— Именно поэтому нет.

— Ваша светлость, — Иво не повысил голос, но в нём исчезла обычная насмешка. — Если она остановится сейчас, мы всё равно повторим опыт. Завтра или через день. Только к следующему разу у тебя может начаться приступ.

Каэль повернул голову к нему. Несколько секунд они смотрели друг на друга, и в этом молчании чувствовался старый спор, продолжавшийся задолго до моего появления. Наконец герцог разжал руку и отступил от стола.

— Один раз.

В животной крови реакция оказалась слабее, но пепельный холод возник снова. Значит, дело было не в составе заменителя и не в человеческой памяти донора. Любая жидкость, способная хотя бы ненадолго поддержать вампирское тело, будила то, что уже находилось в нём. Я записала результаты, перечитала и зачеркнула слово «заражение». Оно подразумевало один источник, который можно перекрыть. Здесь же Каэль сам стал источником для каждой следующей пробы.

— Нужна чистая кровь без смеси, — сказала я.

Иво ничего не ответил. Каэль надел перчатку, медленно расправил каждый палец и застегнул пуговицу на запястье.

— Вы только что почувствовали достаточно.

— Я почувствовала реакцию. Не причину. Если соль накопилась в вашей крови, чистая проба это покажет. Если нет, мы вернёмся к поставкам и будем искать общий путь.

— А если вместе с ней вы увидите что-то ещё?

Вопрос прозвучал слишком ровно. Я вспомнила слова о чувствах и образах. У человеческой крови примесь оставляла чужую тревогу, иногда обрывок памяти. В крови вампира, прожившего больше века, могло оказаться что угодно. Каэль боялся не того, что мне станет больно. Он боялся, что я узнаю нечто, после чего работа закончится сама.

— Тогда постараюсь не перепутать улику с исповедью, — сказала я. — И не стану спрашивать о том, что не относится к отравлению.

Он не согласился. Просто перестал запрещать. Иво приготовил нейтрализатор, поставил рядом таз и велел мне сесть. Я коснулась стеклянной иглой капли в первой трубке. Кровь Каэля держалась на кончике плотной чёрно-красной бусиной, не стекала. От неё пахло железом и камнем после дождя. Я проверила, что дверь открыта, Иво рядом, а герцог находится по другую сторону стола, и только потом коснулась иглой языка.

Первым пришёл не вкус, а тишина. Глухая, тяжёлая, как в комнате под землёй, где стены слишком толсты, чтобы услышать собственный крик. Затем сердце ударило один раз — медленно, с болью — и по дёснам разошёлся знакомый холод. Он лежал не отдельной примесью и не тонкой связанной нитью. Пепельная соль осела в крови слоями, вплелась в неё так глубоко, что второй вкус уже не различал, где заканчивается яд и начинается тело. За холодом поднялась чужая жажда, но теперь я была готова и успела отнять иглу прежде, чем она заставила меня вдохнуть запах Иво как запах еды.

Я выплюнула кровь, прополоскала рот и долго смотрела на прозрачную трубку. Обычный анализ искал вещество, которое можно отделить. Здесь отделять пришлось бы от самого Каэля. Мы искали виновника среди поставщиков, складов, пробок и чаш, а он всё это время носил главную улику в собственных венах.

— Ну? — спросил Иво, когда молчание стало невыносимым даже для него.

Каэль не спросил ничего. Он стоял неподвижно, будто заранее услышал ответ и теперь лишь ждал, хватит ли мне жестокости произнести его без украшений. Я поставила трубку на подставку и закрыла футляр с иглами, чтобы занять руки.

— Пепельная соль в его крови, — сказала я. — Не след и не остаток одной дозы. Она накопилась. Поэтому чистые заменители не помогают, поэтому животная кровь только откладывает приступ и поэтому ваши анализы ничего не показывают: яд уже связан с ним. Каждый раз, когда Каэль пытается насытиться, он не просто получает новую порцию. Он будит ту, что находится внутри.

Иво медленно опустился на стул. Каэль остался стоять, и лишь пальцы в перчатке снова начали дрожать. Теперь он не спрятал их за спиной. За окном день становился светлее, серый камень лаборатории проступал резче, а на столе между нами темнели три совершенно чистые чаши. Впервые за год у болезни появилось объяснение, но оно не обещало лечения. Оно означало, что герцога не просто кормили отравленной кровью. Его самого превратили в яд, который с каждым глотком травил себя заново.

Глава 4. Правила кормления

После двух часов сна язык всё ещё казался чужим: толстым и бесполезным, как одолженная на похороны шляпа. За завтраком я не различила масло на булке, зато почувствовала в чае тревогу служанки. Наверное, в Доме Девяти Окон уже знали, что хозяин носит яд в собственной крови. В больших домах новости просачиваются через щели, впитываются в ковры и к утру стоят за спиной у каждой горничной. Я попробовала чай ещё раз и поняла, что тревога была во мне. Второй вкус не выключился после лаборатории и цеплялся за обычные ощущения, как репей за юбку.

На столе лежал лист, исписанный за ночь. Результаты опытов постепенно сменялись мыслями всё менее научными: «Не пробовать кровь натощак». «Не верить пациенту, если он говорит, что контролирует приступ». «Не стоять между вампиром и дверью». Вчера перед чистой пробой я проверила выход почти машинально. Разумность, проявившаяся случайно, не внушает доверия, поэтому теперь я собиралась превратить её в правило.

Я переписала записи набело, оставив четыре коротких пункта, и спустилась на первый этаж. Оделия ждала в коридоре с таким видом, словно лично назначила мне время и была недовольна опозданием. На поясе у неё висели ключи; сегодня их оказалось больше обычного, хотя, возможно, после ночи в этом доме я просто стала внимательнее к металлу.

— Его светлость в малой столовой, — сообщила она. — Доктор тоже там. Они спорят, можно ли считать бульон едой, если от него тошнит ещё до первой ложки.

— И кто побеждает?

— Пока ковёр. На него ещё ничего не вылили.

Она повернулась, но я не пошла следом. В конце коридора темнела западная лестница. Днём железная решётка стояла открытой, и за ней были видны ступени из почти чёрного, влажного по краям камня.

— Оделия, сколько выходов из лаборатории?

— Дверь и окно в сад, которое с прошлой осени не открывается.

— Значит, один. А из кабинета герцога?

— Два, если считать библиотеку. Три, если госпожа Восс умеет падать со второго этажа и сохранять достоинство.

Оделия не улыбнулась, но связка ключей в её руке перестала звенеть. Она сняла с кольца маленький латунный ключ с квадратной головкой и протянула мне.

— От двери из библиотеки в зимний сад. Засов тугой, толкать плечом. Западной лестницей после заката не пользуйтесь.

— Почему?

— В этом доме хороший ответ иногда появляется позже, чем необходимость его послушаться.

Я взяла тёплый от её ладони ключ. Спрашивать дальше означало получить ещё одну безупречно вежливую стену. Оделия не лгала, она лишь выбирала, какую часть правды позволить мне пережить сегодня.

В малой столовой пахло мясным бульоном, горелым розмарином и раздражением Иво. Доктор сидел боком к столу, обхватив ладонями кружку, хотя не пил. Каэль находился напротив окна. Перед ним стояла нетронутая тарелка, а рядом — стакан воды. В утреннем свете его лицо стало ещё худее; кожа у висков натянулась так, что тонкая синяя жилка проступала до линии волос. Он поднялся при моём появлении, и я остановилась у двери.

— Сядьте обратно, — сказала я. — И переставьте кресло.

Каэль посмотрел сначала на меня, затем на кресло, будто допускал, что за ночь оно совершило преступление.

— Куда?

— Дальше от двери. Я буду сидеть здесь.

Иво заглянул в свою кружку.

— Наконец-то утро приобрело смысл.

— Вы можете выйти, — предложил Каэль.

— Не могу. Госпожа Восс принесла бумагу, а значит, собирается отнять у тебя права или привычку вести себя как идиот. Я хочу это видеть.

Каэль без спора передвинул кресло к окну. Тяжёлая мебель скользнула по ковру, словно пустая. Я села ближе к выходу и прижала лист чернильницей, потому что рука дрожала после опытов. Вампир заметил это, однако не спросил, прошло ли онемение. Иногда его сдержанность раздражала сильнее чужой назойливости.

— До следующего опыта нам нужны правила, — начала я. — Не пожелания, не ваше дворянское слово и не уверения доктора, что он держит под столом серебряный молоток. Порядок, который будут выполнять все.

— Молоток в лаборатории, — уточнил Иво. — Под столом только ноги. Они тоже полезны, но против его светлости недостаточно тяжёлые.

— Первое: я не остаюсь с герцогом в помещении, откуда не могу выйти без чужой помощи. Дверь не запирают. Выход не загораживают ни мебелью, ни слугами, ни самим герцогом. Если опыт проходит внизу, ключ всё время находится у меня.

Каэль прочёл пункт, не касаясь листа.

— Согласен.

— Так быстро?

— Вы ожидали торга за право запереть вас рядом с голодным вампиром?

— Я работала с аристократами. У меня низкие ожидания.

— И спорно крепкий желудок.

Иво кашлянул, скрывая смех. Каэль не улыбался, но в бордовых глазах появилось редкое тёплое движение. Я напомнила себе, что надгробные фигуры не слышат пульс через стол и не могут выпить собеседника, если разговор пойдёт неудачно.

— Второе, — продолжила я. — Вы не скрываете приближение приступа. Ни от Иво, ни от меня. Бессонница, изменение запахов, дрожь, провалы в памяти, движение тени — всё, что случалось раньше. Не решаете сами, что симптом незначительный, чтобы не отвлекать нас от работы.

Уголок рта Каэля опустился.

— Иво перечислил вам признаки?

— Не все. Про тень я нашла в его записях.

— Вы читали мои журналы без меня? — доктор возмутился с таким достоинством, будто вчера не оставил их открытыми на столе рядом с печеньем.

— Я читала страницы, лежавшие сверху. Если у врача тайны, он не прижимает ими сахарницу.

Каэль провёл большим пальцем по краю перчатки. За его креслом лежала тень от оконной рамы: ровная, длинная, совершенно обычная. Я задержала на ней взгляд на секунду дольше, чем нужно.

— Я могу не заметить начало, — сказал он. — Во время последних приступов порядок событий менялся.

— Тогда сообщаете о том, что заметили. И разрешаете слугам сообщать за вас.

— Слугам не нужно наблюдать за мной.

— Они уже наблюдают. Только сейчас боятся говорить. Ваша горничная утром едва не разбила чашку от одного моего взгляда.

— У меня нет горничной.

— Тогда чужая горничная боится вас из общего усердия. Это ещё хуже.

Оделия вошла без стука, но ключи предупредили о ней заранее. Поставив передо мной булку, она прочла лист вверх ногами.

— Слуги будут сообщать мне, — сказала она. — Я решу, когда звать доктора. И ни один из них не обязан приближаться к его светлости, чтобы проверить цвет глаз.

— Согласен, — повторил Каэль.

Домоправительница кивнула, словно это она принимала условия, и отошла к стене. Я подозревала, что теперь из столовой её не выгонит даже пожар.

— Третье: вы не касаетесь меня без разрешения. Даже если я падаю, теряю сознание или делаю нечто, что кажется вам опасным. Сначала спрашиваете. Если я не могу ответить, меня подхватывает Иво или Оделия.

На этот раз тишина продержалась дольше. Не потому, что Каэль собирался спорить. Он смотрел на слова, и голод на его лице стал заметнее — не звериный, не горячий, а усталый. Будто этот пункт напомнил ему не о прикосновении, которого он хотел, а о том, которое когда-то не сумел остановить.

— Если вы окажетесь в непосредственной опасности, ожидание ответа может вам повредить.

— Вы вчера стояли в двух шагах, пока Иво помогал мне. Значит, умеете отличать опасность от желания всё контролировать.

— Вчера рядом был Иво.

— Поэтому во время опытов рядом будет кто-то ещё. Это часть первого пункта.

Он поднял взгляд. Я выдержала его, хотя сердце зачем-то решило стучать громче. За последние сутки Каэль несколько раз остановился там, где другой человек с его властью счёл бы остановку унижением. Я не собиралась награждать его за порядочность, но тело не интересовалось принципами. Оно замечало голос, руки в чёрных перчатках и то, как он отодвинул кресло, не потребовав объяснений.

— Согласен, — сказал Каэль. — Если вы не можете ответить, я касаюсь вас только тогда, когда никто другой не успеет помочь.

— Нет. Вы только что добавили удобную щель.

— Я добавил падающую вам на голову люстру.

— В вашем доме люстры часто падают на нанятых специалистов?

— До вашего приезда — ни разу. Теперь я не уверен, что дом выдержит.

Оделия тихо поставила сахарницу, которую держала в руках. Каэль посмотрел на неё и первым отвёл глаза.

— Хорошо, — сказал он. — Без исключений.

— Если люстра всё же упадёт, — вмешался Иво, — я засвидетельствую, что госпожа Восс погибла с безупречными границами.

— А я буду являться вам по ночам и переставлять реактивы.

— Тогда я спасу вас лично.

Я взяла перо, пряча улыбку. В доме, где хозяин медленно превращался в собственный яд, мы спорили о падающей люстре, будто имели право на обычное утро.

— Четвёртое, — сказала я, когда Иво перестал ухмыляться. — Никакого кормления ради исследования без отдельного согласия. Моего, если речь обо мне; донора, если о ком-то другом. Подпись под договором о работе не считается. Вчерашнее согласие не считается. Согласие, данное до того, как станет понятен риск, не считается. Каждый опыт обсуждается заново, и любой участник может остановить его без объяснений.

За окном ветка провела по стеклу с тонким скребущим звуком. Пальцы Каэля сжались на подлокотнике, затем разжались.

— В договоре уже есть положение о добровольном донорстве.

— В договорах много прекрасных положений. Гильдия тоже обещала защищать дегустаторов, пока один из них не назвал яд ядом перед неудобными людьми. Я предпочитаю правило, которое можно произнести вслух.

— Вы полагаете, я заставлю вас кормить меня?

— Голодный человек способен убедить себя в чём угодно. Вампир — тем более. А я могу согласиться из жалости, страха или желания доказать свою полезность, а потом ненавидеть за это нас обоих. Поэтому согласие должно быть отдельным от работы, не наградой и не платой за вашу жизнь.

Последние слова вышли жёстче, чем я хотела. Иво перестал вертеть кружку. Оделия смотрела не на меня, а на Каэля. Он сидел очень прямо, только бордовые радужки стали темнее.

— Согласен, — сказал он. — И это правило относится ко мне тоже. Вы не предлагаете кровь во время приступа, даже если я прошу. Особенно если прошу.

— Если вы способны попросить, значит, ещё способны услышать отказ.

— Не всегда.

Каэль протянул руку к листу, но остановил пальцы возле моей ладони. Я убрала руку сама. Он развернул бумагу и ниже четвёртого пункта написал несколько строк узким, тесным почерком.

— Моё условие, — произнёс он. — Если глаза побелеют, вы уходите. Не зовёте меня, не пытаетесь привести в чувство, не становитесь между мной и другим человеком. Бежите к ближайшей открытой двери. Помощь зовёте только после того, как окажетесь за запертой преградой.

Я прочла дважды. Формулировка не оставляла той удобной щели, за которую он только что торговался.

— А если рядом Оделия или Иво?

— Они знают, что делать.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который я дам.

Иво отвернулся к окну. Оделия опустила глаза, и её пальцы легли на ключи. Оба знали больше. Оба молчали не из страха перед герцогом, а потому что однажды уже видели белые глаза и теперь не желали описывать увиденное за столом, рядом с остывшим бульоном.

— Я не стану геройствовать, — сказала я. — Но оставлю за собой право, выбравшись, привести врача и людей, способных вас удержать.

— Если к тому времени останется кого удерживать.

— Не начинайте опять планировать собственную казнь. Утро и без того затянулось.

Каэль поставил перо. Между нами возникло то же молчание, что вчера перед каплей его крови: не близость, а узкая полоса земли, на которую оба ступили, потому что отступать было хуже.

— Хорошо, Мирена, — сказал он, впервые назвав меня без титула. — Приведёте врача. Но сначала убежите.

Я должна была поправить его: «госпожа Восс». Вместо этого взяла лист, посыпала свежие строки песком и подумала, что имя в его голосе звучит опаснее любого нарушения правил.

В лабораторию мы вернулись после полудня. Иво составил план на ближайшие три дня: сравнить старые партии, поднять записи о первых приступах и найти способ отделить связанную соль, не отделяя заодно всё остальное, что требовалось Каэлю для жизни. Последняя задача занимала одну строчку и выглядела неприлично просто. Язык по-прежнему плохо чувствовал вкус, поэтому сегодня мне запретили пробовать даже яблочное повидло. Иво выдал увеличительное стекло, тряпку и право ругаться на почерк прежних врачей.

Архив занимал два шкафа и сундук для того, что не поместилось. Журналы Каэля стояли по годам, отчёты поставщиков — по печатям, а заметки дегустаторов оказались между расходами на свечи и перечнем разбитой посуды. Первый автор описывал кровь словом «приемлемо» и считал это научным заключением. Второй отмечал температуру, запах, состояние донора и реакцию Каэля. Записи обрывались девять месяцев назад.

— Кто работал до меня? — спросила я, сдувая пыль с кожаного корешка.

Иво слишком долго подбирал пробирки на другом конце стола.

— Дегустатор из столицы. Опытный. Он провёл здесь шесть дней и уехал до рассвета, не потребовав остаток платы.

— Имя?

— Вам оно ничего не даст.

— Доктор, если хотите скрыть человека, не рассказывайте, что он уехал до рассвета. Теперь я всё равно найду имя и заодно решу, что он был вашим любовником.

Иво обернулся.