Пышка-дегустатор для голодного вампира

— Почему?

— Потому что я дегустатор, а не Ночной совет. Мне нужны имя донора, записи Красного дома и тот, кто стоял за занавесью. Желательно живой.

Иво поднялся и закрыл флакон новой пробкой. Оделия вызвалась проверить старые книги поставок. Каэль потребовал, чтобы никто не покидал дом в одиночку, и в этот раз я не спорила: чужая память оставила слишком ясное ощущение ремня на лбу. Белая комната находилась где-то в королевстве, а люди, устроившие её, девять месяцев назад уже сумели добраться до тетради Ардена.

— Сначала проверим, как вернулся обычный вкус, — сказал Иво и протянул тарелку с пирогом.

Я отломила кусок подрумяненного края. Тесто рассыпалось на языке, начинка была тёплой. Я различила кислоту яблок, масло, корицу и слишком много гвоздики. Всё на месте. Доктор ждал ответа, Каэль стоял у стены, Оделия уже листала опись, поэтому я привычно потянулась к памяти о мамином пироге — моём любимом, с толстой коркой и пережаренным левым краем, — чтобы сравнить.

Я увидела кухню. Мать у печи, муку на её локте, отца, который тянется к противню и получает полотенцем по пальцам. Помнила, как прятала кусок под салфеткой, чтобы съесть холодным ночью, помнила хруст корки и липкую начинку на подбородке. Но вкуса не было. Ни яблок, ни теста, ни корицы — пустое место, аккуратно вырезанное из моей жизни, пока чужая белая комната, ремень во рту и сладкие цветы Сабеллы оставались во мне до последней мерзкой подробности. Я прожевала кусок, сказала Иво, что пирог пересластили, и он удовлетворённо забрал тарелку. Никто не заметил лжи. Хороший дегустатор не морщится, когда понимает, что яд уже начал работать.

Глава 6. До первого укуса

К вечеру Дом Девяти Окон научился бояться еды сразу по двум причинам. На кухне Оделия запретила пробовать блюда из общей посуды, в лаборатории Иво пересчитал флаконы с заменителем и объявил, что отныне каждый будет храниться под тремя печатями, двумя замками и его дурным характером. Я держала во рту каплю бурой сладковатой жижи и пыталась понять, действительно ли чувствую мак или лишь помню состав. После яблочного пирога собственная память перестала быть свидетелем, которому я доверяла без вопросов.

— Свёкла, железный порошок, бычий белок, мак и что-то горькое, — сказала я, выплёвывая пробу в чашу. — Полынь?

— Корень синей вербены.

— Тогда вы положили слишком много. Каэль не обязан страдать только потому, что напиток полезный.

— Полезным его назвать может лишь человек, который никогда не пил ничего полезного. Примеси есть?

Я прополоскала рот. Обычный вкус вернулся, если не пытаться сравнивать его с прошлым: вербена горчила, мак сушил нёбо, свёкла была неприлично сладкой. Ни ледяного пепла, ни чужого страха, ни белой комнаты. В крови Каэля заменитель всё равно разбудит связанную соль, однако Иво рассчитывал выиграть несколько часов. После ночи с отделившейся тенью это звучало почти щедро.

— Чисто, — ответила я. — Насколько это вообще возможно для смеси, которой можно травить сорняки.

Иво закупорил флакон и подвинул ко мне блюдце с тёмно-синим воском.

— Ваша печать.

— Гильдейскую у меня отобрали.

— Мне не нужна печать Гильдии. Она уже украсила достаточно безопасных партий.

Я достала из футляра маленький латунный перстень, который носила среди игл. Отец заказал его, когда я получила лицензию: переплетённые «М» и «В», виноградная ветка по краю и крошечная вмятина над первой буквой — след падения на каменный пол. Личный знак не заверял гильдейские заключения, зато годился напоминать трактирщикам, что дегустатор тоже умеет требовать оплату. Я вдавила металл в горячий воск. Оттиск вышел чётким.

— Теперь моя, — сказал Иво и поставил рядом красную печать. — Последней будет печать Оделии, когда флакон принесут Каэлю. До вечера он останется в малом лечебном шкафу. Ключ только у меня.

— У Оделии есть ключ от всего.

— От моего шкафа нет.

За дверью звякнула связка.

— Уже есть, — сообщила домоправительница, входя с подносом. — Я нашла запасной в старой описи. Доктор Терн, вы снова записали его как ключ от шкафа с бельём.

Иво посмотрел на неё с оскорблённым достоинством человека, чьи ошибки следовало считать системой. Господина Саара я видела лишь издали: сухой седоусый управляющий появлялся там, где требовались счета, слуги или исчезновение неприятности, и разговаривал даже с дверями официально, будто ждал письменного ответа. Сегодня он принёс книги Красного дома, поклонился и ушёл, не задав ни одного вопроса о Сабелле.

Оделия опустила печать в зелёный воск и проверила все три оттиска ногтем. Иво завернул флакон, убрал в металлический ящик и запер; ключ повесил на цепочку под рубашку, запасной Оделия оставила у себя. Выглядело разумно, а значит, дыру в этой системе мы наверняка заметим после беды.

— Каэль где? — спросила я.

— В кабинете, — ответила Оделия. — Приказал поднять сведения по всем донорам под номером восемьдесят два за последние два года.

— В Красном доме нумерация начинается заново для каждой партии, — сказал Иво. — Таких доноров будет не меньше тридцати.

— Значит, не спит и раздражает тридцать архивариусов вместо одного врача. Улучшение налицо.

Оделия поставила передо мной мясо, хлеб и тушёную репу, решив кормить там, где я не спрячусь за работой. Мясо было солёным, с розмарином; репа отдавала мёдом. Всё имело вкус. Я не стала искать в памяти похожий ужин и почти поблагодарила собственную трусость.

— Госпожа Восс, — сказала Оделия, когда Иво отошёл к шкафам. — Вы утром спрашивали о человеке за занавесью. В книгах дома его не будет.

— Почему?

— В Красном доме врачи носят белые маски и записываются по дежурному имени. Так обещают донорам беспристрастность.

— И удобное отсутствие виноватых.

— У каждого благородного обычая есть практическая сторона.

Она произнесла это сухо, но большой палец несколько раз прошёлся по краю ключа. Я вспомнила, как Оделия побелела при имени Сабеллы. Не удивилась, не переспросила — словно услышала подтверждение давно знакомого страха.

— Вы бывали там? — спросила я.

— Многие бывали.

— Это не ответ.

— Другого сегодня не будет.

Оделия вышла, оставив после себя звон металла. Я могла припереть её вопросами у лестницы, однако в этом доме люди молчали не только из верности Каэлю. Под молчанием часто лежало что-то живое и больное; если надавить не туда, оно не заговорит, только укусит.

Иво вернулся к столу и заметил, куда я смотрю.

— Не начинайте расследовать домоправительницу до ужина.

— Почему именно до ужина?

— После у неё появляется хотя бы четверть часа, чтобы вас ненавидеть. Сейчас она занята.

— Вы знаете, что связывает её с Красным домом?

Доктор поправил очки и принялся протирать совершенно чистую иглу.

— Знаю, что Оделия не раз оставалась рядом, когда разумнее было уйти. Остальное расскажет сама либо не расскажет вовсе.

— У вас удивительный талант отвечать так, чтобы вопрос становился подозрительнее.

— Это врачебное. Мы говорим «возможна слабость», когда человек не встанет, и «неприятные ощущения», когда он будет орать. Сегодня меня тревожат не тайны Оделии. Каэль не ел с утра, заменитель удерживает всё меньше времени, а после солнечного камня у него дрожали руки. Если откажется от вечерней порции, я волью её через трубку.

— Он позволит?

— Нет. Поэтому вы отвлечёте его разговором, а Оделия сядет ему на ноги.

— Наконец медицинский план, которому я верю.

До сумерек донор восемьдесят два оказался то сыном ткача, то пожилой прачкой, то женщиной, чьё имя закрыл Совет. Дата флакона совпадала с тремя партиями: у одной не сохранилось списка, вторую уничтожило затопление, третья значилась лечебной и не содержала сведений о крови. Сабелла любила порядок: след лежал в документах, слишком аккуратно объяснявших собственное отсутствие.

К семи часам буквы начали двоиться. Иво ушёл проверить Каэля, я понесла листы в малую столовую, где собирались провести вечернее кормление. Само слово в доме не употребляли: Оделия говорила «приём», Иво — «порция», Каэль обычно молчал. Особенно много приличных названий люди изобретают для того, чего боятся.

Малая столовая была холодной и слишком нарядной для трёх человек. Зеркало над камином закрывала ткань. Дверь в коридор оставили распахнутой; у второй, ведущей в зимний сад, Оделия отодвинула засов и проверила створку. Я отметила оба выхода. После утренних правил это не казалось трусостью.

Каэль стоял у камина. На нём был тот же чёрный сюртук, но неверно застёгнутую перчатку он снял, и пальцы лежали на каминной полке обнажёнными. Ногти снова потемнели. Пока оставались короткими.

— Вы нашли донора? — спросил он.

— Нашла тридцать одного. Красный дом очень заботится об анонимности, особенно когда требуется спрятать человека среди тёзок, номеров и затоплений.