Пышка-дегустатор для голодного вампира

— Ваша светлость, — произнесла она. — Доктор Терн просил передать, что, если вы ещё раз покинете дом после приступа, он сломает вам обе ноги. Я немного смягчила формулировку.

— Благодарю, Оделия.

— Не за что. Я передам, что предупреждение доставлено.

Она повернулась ко мне. Взгляд прошёлся по мокрому плащу, саквояжу и пустому месту, где ещё вчера был приколот знак Гильдии. На моей фигуре Оделия не задержалась, что после дворца почти располагало к ней.

— Госпожа Восс?

— Пока да. Но день только начался.

— Оделия Брант, домоправительница. Если вам потребуется что-нибудь обычное, обращайтесь ко мне. Если необычное — сперва подумайте, действительно ли оно вам требуется.

Каэль забрал у меня саквояж раньше, чем подбежавший лакей успел это сделать. Я хотела возразить, но герцог уже поднялся по ступеням. Его движения казались спокойными лишь первые два шага. На третьем он чуть заметно качнулся и сильнее сжал ручку. Оделия тут же подступила ближе, не касаясь его, однако Каэль выпрямился.

— Я сам.

— Я вижу. Особенно хорошо это видно по тому, как вы белеете на фоне извести.

Он ничего не ответил. Домоправительница дождалась, пока он переступит порог, и звякнула ключами прежде, чем войти следом. Не случайно: она подняла связку рукой и коротко встряхнула. Каэль уже успел отойти в сторону, освобождая проход.

Внутри Дом Девяти Окон оказался теплее, но не приветливее. Свечи отражались в натёртом полу и золоте рам, однако картины были слишком тёмными, чтобы рассмотреть лица. Между ними висели зеркала под серыми чехлами. Лестница уходила на второй этаж двумя одинаковыми маршами, а между ними виднелась дверь без ручки. Пахло воском, влажной шерстью и лекарствами.

— Мирена Восс, — раздалось сверху. — Та самая или другая?

По лестнице спускался мужчина в расстёгнутом жилете и рубашке с закатанными рукавами. Седые пряди на висках плохо сочетались с лицом, которому я дала бы немногим больше сорока. В одной руке он держал очки, в другой — тёмный флакон. Последние ступени доктор Терн преодолел быстро, остановился перед Каэлем и без приветствия схватил его за подбородок.

— Открой рот.

— Нет.

— Тогда я попрошу госпожу Восс. Перед ней тебе, возможно, станет стыдно вести себя как избалованный покойник.

— Я не покойник.

— Именно это я и пытаюсь сохранить. Открой.

Каэль поставил мой саквояж на пол и подчинился. Иво приблизил флакон ко рту герцога; из горлышка поднялся тонкий зеленоватый дым. Каэль дёрнулся, губы оттянулись, на миг обнажив клыки. Они были длиннее, чем позволяли человеческие дёсны, но не это заставило меня задержать дыхание. За обычным рядом зубов, глубже, проступали ещё два тонких белых острия. Через секунду дым рассеялся, и их не стало.

— Хуже, — заключил Иво.

— Я знаю.

— Знать и делать вид, что ничего не происходит, — разные занятия. Первое тебе удаётся реже.

Только закончив осмотр, доктор повернулся ко мне. Его взгляд был быстрым и цепким, но не неприятным.

— Иво Терн. Врач, алхимик и человек, на которого его светлость сваливает все решения, требующие здравого смысла. Вы действительно нашли пепельную соль?

— Я действительно её почувствовала.

— Прекрасно.

— Обычно после таких слов люди отнимают у меня работу.

— У нас всё наоборот. Работа появляется именно после плохих новостей. Если сообщите, что он безнадёжен, придётся повысить жалованье.

— Иво, — произнёс Каэль.

— Я молчу. Иначе скажу, что думаю о вчерашней поездке во дворец.

— Ты уже передал через Оделию.

— Смягчённую версию.

Оделия подняла мой саквояж. Я попыталась забрать его, но под её взглядом оставила руки при себе. Домоправительница повела меня по правой лестнице, встряхивая ключи перед каждым поворотом и закрытой дверью. Вскоре я заметила: прислуга тоже объявляла о себе звуком. Горничная постучала щёткой о стену перед выходом в коридор, лакей кашлянул у подножия лестницы.

Здесь никто не хотел заставать хозяина врасплох.

Мне отвели комнату в восточном крыле. Просторная, с широкой кроватью, письменным столом и окном в заросший сад, она была лучше любого жилья, которое я могла позволить себе даже с лицензией. На стене напротив кровати висело ещё одно зеркало под плотной тканью.

— Его можно открыть? — спросила я.

Оделия поставила саквояж на скамью.

— Днём — да.

— А ночью?

— Ночью вам не понадобится зеркало.

Она ответила так спокойно, что расспрашивать сразу показалось невежливым. Я всё же приподняла край ткани. В зеркале отразились моё уставшее лицо, растрёпанные волосы и Оделия, стоявшая за спиной. Домоправительница встретилась со мной взглядом через стекло, после чего сама опустила чехол.

— Лаборатория через две двери, — сказала она. — Доктор приготовил вам инструменты. Ужин подадут в кабинет его светлости через час. Западная лестница после заката закрывается. Если услышите шаги за своей дверью, сперва спросите, кто там. Не открывайте только потому, что вам ответили знакомым голосом.

— Почему?

— Потому что знакомые люди умеют ждать, пока вы откроете сами.

Она направилась к выходу, снова звякнув ключами. На пороге я всё-таки не выдержала:

— Невесту правда замуровали в северном крыле?

Оделия обернулась. Её лицо осталось строгим, но одна бровь чуть поднялась.

— Нет. Она выпрыгнула из окна. В те времена их было десять.

Дверь за ней закрылась. Я постояла посреди комнаты, глядя то на серый чехол поверх зеркала, то на кошель с деньгами. После этого убрала его на дно саквояжа. Четыре жалованья внезапно перестали казаться щедростью.

***

Ужин действительно подали в кабинет Каэля, однако ел только Иво и, после недолгого внутреннего спора, я. Голодать из вежливости рядом с голодным вампиром казалось не просто глупостью, а дурной насмешкой. На столе стояли тушёное мясо, тёплый хлеб, печёные коренья и маленькая супница. Я налила себе бульон, убедилась, что в нём нет ничего опаснее избытка перца, и приступила к расспросам. Каэль сидел напротив пустой тарелки. Сюртук он снял, оставшись в чёрной рубашке; манжеты закрывали запястья, перчатки всё ещё были на руках.

— Когда вы впервые поняли, что не насыщаетесь?

— Тринадцать месяцев назад.

— Одиннадцать, — одновременно с ним сказал Иво и отложил вилку. — Тринадцать месяцев назад он заявил, что кровь стала хуже на вкус. Не насыщаться начал позже.

— Я заметил позже.

— Ты скрыл первые приступы.

— Они были незначительными.

— Ты очнулся на крыше конюшни с мёртвым оленем.

Каэль посмотрел на него. Иво намазал хлеб маслом и отправил в рот с невозмутимостью человека, который давно перестал бояться увольнения.

— Олень был не из конюшни, — уточнил герцог.

— Это, безусловно, меняет диагноз.

Я положила ложку. Бульон был хорош, но картинка с оленем несколько мешала наслаждаться вкусом.

— Людям вы тогда не навредили?

— Нет, — ответил Каэль.

Иво не перебил, следовательно, это хотя бы не было ложью, согласованной только с одной стороны.

— Что вы пробовали менять?

Доктор подвинул ко мне толстую тетрадь. Аккуратные записи постепенно сменялись мелкими строчками, сердитыми пометками и пятнами реактивов. За год они сменили семь поставщиков, исключили известные консерванты, проверили воду, посуду и лекарства. Каэль пил свежую кровь, замороженную, смешанную с настоями, животную и даже искусственный заменитель, от которого, по словам Иво, порядочный вампир должен был умереть уже от запаха.

— Ничего? — спросила я.

— Животная кровь задерживает приступы, но не питает, — ответил Иво. — Заменители он больше не удерживает. Человеческая даёт силу на несколько часов, а затем жажда возвращается сильнее.

— Как часто происходят приступы?

Иво перевернул несколько страниц.

— Первый промежуток — двадцать два дня. Потом семнадцать, четырнадцать, десять. Последний — пять.

— Вчера был четвёртый день, — сказал Каэль. — Поэтому я поехал во дворец.

— Поэтому вчера ты должен был сидеть в нижней комнате, — огрызнулся доктор. — Если бы кровь подали раньше, чем выступила госпожа Восс…

— Я бы не пил.

— Конечно. Ты ведь ни разу не переоценивал себя.

Иво закрыл тетрадь сильнее, чем требовалось. На обложке осталась вмятина от его большого пальца. Каэль не ответил, только повернул голову к огню. Пламя из камина ложилось на его лицо, придавало коже почти человеческое тепло, но тень на стене казалась гуще, чем должна была. Когда он пошевелил рукой, она запоздала. Совсем немного, на долю секунды. Я моргнула, и всё снова выглядело нормально.

— Сколько у нас времени? — спросила я.

— Если промежутки продолжат сокращаться, до следующего серьёзного приступа три или четыре дня, — сказал Иво. — Необратимые изменения могут начаться через шесть недель. Могут через две. Мы не знаем.

— Месяц, — отрезал Каэль. — Через месяц я перестану выходить из нижней комнаты.

Он открыл ящик стола и достал сложенный документ с чёрной печатью. Бумага легла рядом с моей тарелкой. Аппетит окончательно умер, хотя мясо всё ещё пахло луком и розмарином.

— Что это?

— Распоряжение на случай, если я утрачу способность принимать решения. Иво получит право применить солнечное серебро. Мне нужно, чтобы вы определили момент, после которого лечение уже не имеет смысла, и рассчитали безопасную дозу.

Я развернула документ. Под ровными строчками стояли подпись Каэля, печать Ноктвейла и две свидетельские отметки. Всё было подготовлено заранее. Он нанимал меня не искать яд. Ему требовался человек с редким даром, способный попробовать его кровь и сказать, когда в ней останется слишком мало человека.

— Нет.

Каэль перевёл взгляд с огня на меня.

— Это часть работы.

— Нет. Вы предложили проверять кровь, лекарства, воду и посуду. О вашей казни в перечне не было ни слова.

— Я сказал, что вопрос срочный.

— А я решила, что вы хотите жить. Ошибка начинающего частного специалиста.

Иво опустил глаза к тарелке, однако угол его рта дрогнул. Каэль остался неподвижен.

— Если лекарство не существует, точность избавит людей в этом доме от риска.

— Для этого у вас есть врач.

— Врач не чувствует, что остаётся в крови.

— Дегустатор тоже не палач.

— Я не прошу вас держать оружие.

— Нет, вы просите только выбрать день и написать на бумаге, что после него вы уже не человек. Очень чистая работа. Ни крови на руках, ни неприятных звуков.

Каэль медленно поднялся. Стул не скрипнул, но Иво перестал жевать. Герцог был выше меня почти на голову даже тогда, когда я стояла, а сейчас мне пришлось запрокинуть лицо. Голод проступал в нём не только худобой. Зрачки расширились, оставив от бордовой радужки тонкий ободок, ноздри едва заметно дрогнули. Я слышала собственный пульс и не сомневалась, что он слышит его лучше.

— Вы не знаете, что произойдёт, если я ошибусь, — тихо сказал он.

— Поэтому и собираюсь выяснить.

— А если выясните, что причины нет?

— Тогда буду думать дальше. Это неприятное свойство живых людей.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Страх поднимался от живота, густой и холодный, но отступать к двери я не стала. Не из храбрости. За спиной стоял стол, и попытка гордо пятиться закончилась бы падением в суп. Каэль первым отвёл взгляд. Радужки постепенно вернули цвет.

— Месяц, — повторил он. — Вы ищете причину до конца месяца. Если не находите, выполняете первоначальную просьбу.

— Я её не принимала.

— Тогда до конца месяца у вас будет время придумать отказ убедительнее.

Он снова сел, будто разговор закончился. Иво шумно выдохнул и потянулся за вином.

— Наконец-то разумный план, — сказал доктор. — Один собирается умереть по расписанию, вторая — запретить ему силой профессионального упрямства. Мне остаётся составить график и не мешать.

Я придвинула к себе тетрадь.

— Начнём с запасов крови.

— Сейчас? — спросил Иво.

— Мне заплатили вперёд. Не хочу, чтобы обо мне плохо подумали прежде, чем появятся основания.

На этот раз Каэль действительно улыбнулся — едва заметно и без радости. Потом поднялся и позвонил в колокольчик.

***

Хранилище располагалось под восточным крылом. Оделия открыла три железные двери, каждый раз заранее звеня ключами, хотя за ними никто не должен был находиться. За последней нас встретил холод, плотный запах металла и ровные ряды деревянных ящиков. На каждом стояли дата, номер партии, название Донорского дома и две печати: поставщика и независимого алхимика. Красного дома Святой Лауры среди них почти не было.

— После первых жалоб мы прекратили постоянные закупки у одного поставщика, — объяснил Иво. — Заказывали понемногу в разных местах. Часть доставляли напрямую, часть через королевский склад. Результат одинаковый.

— Вы выбирали образцы для прошлых дегустаторов?

— Нет. Они выбирали сами.

Я прошла между стеллажами, не касаясь ящиков. Каэль остался у входа. Чем дальше я отходила, тем ровнее становилось его лицо, и это было достаточно ясным ответом на вопрос, почему он не помогает. Вампир в хранилище крови напоминал алкоголика, которого пригласили пересчитать винный погреб и велели не нервничать.

Я остановилась наугад возле нижней полки.

— Этот.

Оделия наклонилась, но я опередила её и сама вытащила небольшой ящик. На крышке значился Дом Тихих Вод, располагавшийся на севере Эллара. Партия пришла четырнадцать месяцев назад, за месяц до первых жалоб Каэля на вкус крови. Печати не были повреждены. Я попросила чистый поднос, воду, две чаши и иглу.

Инструменты принесли из лаборатории в новом чёрном футляре. Внутри всё лежало в идеальном порядке: серебряные и стеклянные иглы, ложечки, фарфоровые чаши для пробы, нейтрализующие соли, полоски бумаги, запас перчаток. Чужими инструментами работать я не любила, но мои теперь принадлежали Гильдии. Я выбрала иглу, проверила её водой и только после этого позволила Оделии открыть ящик.

Внутри находились шесть тёмных флаконов, переложенных соломой. Она взяла ближайший. Я остановила её.

— Не ближайший. Тот, который сложнее достать.

Оделия посмотрела на меня внимательнее и вынула флакон из дальнего угла. Воск на пробке был цел, оттиск соответствовал печати дома. Иво проверил стекло на следы прокола, затем передал мне.

Кровь пахла иначе, чем вчерашняя. Не было лаванды, лунника и сладкого сохраняющего состава Красного дома. Здесь использовали можжевельник, соль и немного горького мха. Донором был мужчина, здоровый, молодой, перед сдачей он ел копчёную рыбу. За этим не стояло ни страха, ни тумана от сильного успокоительного. Обычная законная кровь, привезённая с другого конца королевства за полгода до торжественной партии.

Я коснулась иглой языка.

Сначала пришли можжевельник и железо. Затем под нижними зубами раскрылся знакомый ледяной холод. Я успела выплюнуть кровь, но дёсны уже заныло, а чужое сердцебиение коротко толкнулось у меня в горле.

— Мирена? — Иво оказался рядом. — Что вы чувствуете?

Я прополоскала рот, переждала, пока перестанут дрожать пальцы, и посмотрела на печать Дома Тихих Вод. Каэль всё ещё стоял у двери. Ни надежды, ни страха на его лице не было; похоже, он слишком часто наблюдал, как люди обещают разгадку, а потом отводят глаза.

— То же самое, — сказала я. — Пепельная соль. Точно так же связана с кровью, хотя поставщик другой, а партии больше года.

Иво выругался шёпотом. Оделия с силой закрыла крышку ящика. Только Каэль не пошевелился. Я провела языком по ноющим дёснам и вдруг поняла, почему герцог не торопился радоваться. Загрязнённый запас означал не просто плохую кровь. За год они меняли дома, составы, пути доставки и проверяющих, а холод всё равно добирался до каждого флакона, предназначенного ему. Я приехала искать болезнь, однако уже первая случайная проба показала вещь куда хуже: кто-то не позволял Каэлю насытиться — терпеливо, дорого и достаточно долго, чтобы голод однажды сделал всю остальную работу.

Глава 3. Герцог, который не ест

К рассвету на лабораторном столе стояли семь открытых флаконов, три чаши с мутным осадком, блюдце с почерневшей серебряной стружкой и моя уверенность, что я понимаю происходящее, — последняя выглядела хуже всего остального. Кровь из Дома Тихих Вод проверили водой, огнём, свободными солями, кристаллом и ещё двумя реактивами, названия которых Иво произносил так, будто ругался на древнем языке. Ничего. Кристалл оставался прозрачным, стружка чернела от обычного железа, на стенках чаши оседал сохраняющий состав. Пепельная соль не проявлялась нигде, кроме моего рта, и после четвёртой пробы язык занемел так, что можжевельник я узнавала только по запаху.

— Если вы ещё раз потянетесь за иглой, я отниму у вас руки, — предупредил Иво. Он стоял у горелки с закатанными выше локтей рукавами и держал щипцами пробирку. Под глазами у него залегли тени, седые пряди торчали в разные стороны, зато раздражение сохраняло завидную бодрость. — У меня уже есть один пациент, который считает собственное тело расходным материалом. Второго не требуется.

— Тогда перестаньте ставить образцы так близко.

— Они стоят в трёх шагах.

— Для хорошего дегустатора это близко.

— Для хорошего дегустатора, возможно. Для женщины, которая с полуночи четырежды попробовала запрещённое вещество, расстояние следовало бы измерять этажами.

Я прополоскала рот нейтрализующим настоем. Он пах мятой, уксусом и наказанием за любопытство, а на вкус теперь не был похож ни на что. Каэль находился у дальней стены, возле закрытого окна. Сразу после хранилища он хотел уйти, но я попросила остаться: неизвестно, имела ли примесь отношение к самому вампиру. Герцог подчинился без спора и почти два часа не приближался к столу. Кровь в открытых чашах действовала на него хуже, чем он желал показать. Он держал руки за спиной, однако однажды перенёс пустой стакан, и стекло тихо застучало о блюдце. Каэль поставил его на место, будто ничего не произошло. Я тоже ничего не сказала. Жалость он бы принял за оскорбление, а наблюдение могло пригодиться.

— Эти флаконы прошли через разные склады? — спросила я.

Иво снял пробирку с огня, дождался, пока жидкость перестанет кипеть, и вылил её в чашу. Кровь свернулась рыхлыми бурыми хлопьями.

— Три доставили напрямую. Два — через королевский склад. Один привёз мой человек и не выпускал ящик из рук до самой двери. Последний купили без имени заказчика в обычной лечебнице.

— Посуду меняли?

— Стекло, фарфор, серебро, обожжённая глина. Из деревянной кружки он тоже пил, но это было отчаяние, а не исследование.

— Кружка была чистой, — произнёс Каэль.

— Кружка пахла пивом и старым луком, — возразил Иво. — На её фоне чистой могла показаться даже болотная вода.

Я взяла щипцами стеклянную палочку и провела по дну первой чаши. Если бы соль находилась в самом сохраняющем составе, при нагревании запах стал бы сильнее. Вместо этого в воздух поднялись железо и горький мох. Ничего холодного, пыльного, знакомого. Второй вкус улавливал примесь лишь при соприкосновении с телом. Обычный яд лежит в образце покорно: его можно осадить, выпарить, заставить изменить цвет. Эта дрянь будто притворялась частью крови, пока кто-нибудь не решал её выпить.

— Вы сказали, все анализы были чисты, — напомнила я Иво. — Насколько чисты?

Доктор посмотрел на ряд пробирок. Ему не нравился вопрос, но не потому, что он боялся признаться в небрежности. Скорее потому, что за последний год задавал его себе слишком часто.

— Настолько, что я перестал доверять собственным рукам. Я проверял реагенты на известных ядах, менял оборудование, приглашал двух алхимиков и не сообщал им, чей это рацион. Они нашли избыток соли в одной партии и слабое успокоительное в другой. Ни то ни другое не объясняло голод. Кровь его светлости тоже чиста. Печень работает, насколько у вампира вообще можно назвать это печенью. Сердце не разрушается. Солнечного серебра нет. Признаков старого проклятия нет. — Иво помолчал, затем добавил тише: — Если бы я не видел приступы сам, решил бы, что Каэль лжёт.

— Я предлагал это заключение, — сказал герцог. — Оно обошлось бы дешевле.

— Ты предлагал ещё запереть себя под землёй и избавить всех от необходимости думать. Я не обязан выбирать из твоих идей наименее глупую.

Каэль отвернулся к окну. За стеклом серел сад, голые ветви проступали из тумана, как тонкие кости. Ночь отступала, и вместе с ней уходило то небольшое преимущество, которое давала ему темнота. Плечи оставались прямыми, но пальцы за спиной сжались сильнее. Я вспомнила сокращающиеся промежутки между приступами и посмотрела на открытые флаконы. Для меня они были уликами. Для него — едой, стоявшей на расстоянии нескольких шагов и обещавшей сделать голод ещё сильнее.

— Уберите кровь, — сказала я.

— Мы не закончили, — отозвался Каэль.

— Вы закончили. По крайней мере, в этой комнате.

— Моё присутствие может понадобиться.

— Тогда я позову. Пока от вас требуется не доказать, что вы способны смотреть на семь открытых флаконов, а не сорваться до следующего опыта.

Он медленно перевёл взгляд на меня. В нём не было благодарности, и это меня устроило. Каэль подошёл к двери; возле стола его шаг на миг сбился, словно запах толкнул в грудь. Иво замер, всё ещё держа щипцы, но герцог не повернул головы. Только открыл дверь и остановился на пороге.

— Я буду в кабинете.

— Слугу предупредите, чтобы не входил без звука, — сказала я.

Короткая складка появилась в углу его рта.

— В этом доме слуги предупреждают даже мебель.

Когда дверь закрылась, Иво собрал чаши, перенёс кровь в вытяжной шкаф, опустил тяжёлую заслонку и только после этого позволил себе выдохнуть.

— Вы хорошо скрываете тревогу, доктор.

— Я её не скрываю. Я придаю ей форму раздражения. Так она меньше мешает работе.

— Полезный метод.

— Берите на вооружение. Только не у меня: в этом доме раздражение уже числится за мной.

Мы проверяли до тех пор, пока утро не стало окончательно серым: воду, полоскание Каэля, капли от сна, настой от жара, порошок для сосудов, масло с пробок, воск с печатей и всю посуду. Я даже провела языком по краю вымытого кубка, после чего Иво заявил, что Гильдия вернёт мне лицензию лишь затем, чтобы отнять её ещё раз с должной торжественностью. Всё было чисто. Никакой золы, чужого страха или связанной магии.

— Значит, не посуда и не лекарства, — сказала я, разминая пальцами онемевшую челюсть. — И не вода. Остаётся кровь.

— Семь поставщиков, — напомнил Иво.

— Значит, кто-то добрался до семи поставщиков.

— И до королевского склада, и до лечебницы, где покупателя выбрали утром по жребию?

— Вы хотите убедить меня, что это невозможно?

— Я хочу, чтобы невозможное наконец выбрало одно приличное объяснение. За год их накопилось слишком много.

Дверь открылась после короткого звона ключей. Оделия внесла поднос с хлебом, холодным мясом, сыром и маленькой банкой, которую я узнала сразу. Домоправительница обнаружила моё яблочное повидло в саквояже и решила, что хозяйское серебряное блюдце придаст ему более достойный вид. Не придало. Повидло осталось густым, коричневатым и совершенно домашним, с несколькими слишком крупными кусками яблока. От одного запаха у меня свело пустой желудок.

— Вы не ужинали достаточно, — сообщила Оделия.

— Я ужинала.

— Вы задавали вопросы над тарелкой. Это другое занятие.

Она поставила поднос на свободный край стола и оглядела лабораторию. На задержавшемся взгляде у вытяжного шкафа не дрогнуло ничего, однако связка ключей на её поясе тихо звякнула.

— Его светлость ушёл?

— В кабинет, — ответил Иво. — И, прежде чем вы спросите, сам. Пока госпожа Восс не велела ему уйти, он изображал предмет обстановки.

— Из него всегда получалась плохая мебель. Слишком мрачная и занимает много места.

Оделия вышла, оставив дверь приоткрытой. Я намазала повидло на хлеб. Первый кусок был нужен не только желудку: обычный вкус помогал понять, насколько дар ещё слушается. Кислота антоновки, сахар, корица и едва заметный дым от материнского котла вернулись не сразу. Я жевала и вдруг поймала себя на том, что ищу среди них золу. Её не было. Только яблоки, хлеб и воспоминание о кухне, где мать ругалась на сквозняк, соседей и ленивое тесто с одинаковой искренностью.

— Нормально? — спросил Иво.

— Переслащено.

— Значит, нормально.

Я доела хлеб, после чего взгляд упал на третью полку шкафа. Там стояли флаконы с заменителями: густая тёмная жидкость, которую Иво вчера описал как оскорбление порядочного вампира. Если загрязнена только донорская кровь, искусственная смесь должна была оставаться чистой. Я достала один флакон. Доктор открыл рот, собираясь возразить, но ограничился тяжёлым вздохом и подвинул нейтрализующий настой ближе.