История террора 1792-1794 гг. Том второй

На следующий день новый министр юстиции Дежоли приходит от имени короля заявить, что выражения послания были неверно поняты; что монарх не может и не должен один принимать присягу французов, но полагает, что может принять её вместе с Собранием. Совокупность королевского письма, добавляет министр, должна была бы убедить всех в искренности намерений монарха[15].

Это заявление, конечно, должно было удовлетворить самых придирчивых; но Гора возбуждает новые придирки по поводу формы. Кутон утверждает, что Конституция требует, чтобы сношения между Законодательным корпусом и королём происходили без посредников, и что, следовательно, остаётся лишь перейти к порядку дня по поводу сказанного министром юстиции. Это прекрасное рассуждение приходится по вкусу Собранию, и предложение принимается.

Вот как отвечали на шаги короля навстречу, в тот самый момент, когда он проявлял самые убедительные намерения; вот как было встречено и письмо, которым на следующий день (6 июля) министр иностранных дел Шамбона извещал Собрание о приближении прусских войск. Едва чтение этого письма окончено, Жансонне требует, чтобы министр был вызван к решётке и чтобы Собрание перешло к порядку дня по поводу изложения фактов, переданного Законодательному корпусу в форме, не предписанной основным договором.

Напрасно Шамбона признаёт, что мог ошибиться; напрасно его письмо заменяется в течение суток королевским посланием; Собрание, по предложению Гюйтон-Морво от имени Двенадцати, торжественно декретирует, что министр иностранных дел нарушил конституционные формы[16].

IX

При приближении решительной борьбы все умы были полны колебаний и тревоги. Конституционалисты боялись работать на пользу сторонников старого режима. Жирондисты чувствовали, что час победы лишь на несколько минут опередит для них час ожесточённой борьбы с монтаньярами, сегодня их союзниками, завтра непримиримыми врагами. Среди самих последних кое-кто не мог ли уже предчувствовать, что позднее их обвинят в модерантизме, скажут, что они уже не на высоте принципов?

Поэтому в знаменитой сцене, получившей название «поцелуй Ламуретта», Законодательное собрание было искренним, отдаваясь одному из тех великодушных порывов, которым — к чести человечества — не могут противиться люди, взволнованные одним словом, одержимые одними предчувствиями, волнуемые одними страхами.

В середине заседания 7 июля порядок дня требовал обсуждения мер общей безопасности. Внезапно конституционный епископ Лиона Ламуретт просит слова для внеочередного предложения и голосом одновременно строгим и мягким произносит: «В тот момент, когда предлагаются меры для спасения отечества, надобно подрубить в самом корне зародыш всех общественных бедствий — разъединение двух великих властей государства. Уже не раз говорили о единении, а единение не наступило; между тем оно должно совершиться, ибо честные люди, расходясь во мнениях, взаимно просвещая друг друга откровенным обсуждением, всегда могут встретиться и понять друг друга на почве честности, чести, любви к отечеству и свободе. Поклянёмся же иметь один дух, одно чувство, слиться в одну и ту же массу свободных людей, равно грозных и духу анархии, и духу феодальному; мгновение, когда чужеземец увидит, что мы хотим лишь одного и хотим этого все вместе, будет мгновением, когда свобода восторжествует и Франция будет спасена...»

Раздаются необъятные рукоплескания.

«Я требую, — заключает оратор, — чтобы господин председатель поставил на голосование такое простое предложение: пусть встанут те, кто отрекается и гнушается республикой и двумя палатами!»

Охваченное неописуемым воодушевлением, всё Собрание встаёт; левые спускаются к правым, правые бегут к левым; Жокур садится рядом с Мерленом, Дюма — рядом с Базиром, Альбитт — рядом с Рамоном; Жансонне и Кальве, Жанти и Шабо, самые враждебные друг другу депутаты пожимают друг другу руки, обнимаются. Пасторе и Кондорсе, которые ещё утром обменялись в редактируемых ими газетах более чем язвительными письмами, падают друг другу в объятия.

«Да, мы все братья! — кричат зрители. — Мы все хотим одного: Конституции, свободы, равенства».

Бриссо, который ранее получил слово, чтобы объясниться об опасностях отечества, отказывается от него, боясь нарушить эту трогательную сцену. Он хочет пересмотреть свою речь, чтобы вычеркнуть из неё всё, что могло бы служить пищей страстям. Требуют, чтобы протокол заседания был разослан по восьмидесяти трём департаментам, чтобы депутация из двадцати четырёх членов была отправлена к королю известить его о только что происшедшем; чтобы все конституционные власти и судебные органы были приглашены присутствовать при единении всех представителей нации. Эти предложения единогласно принимаются. Несколько мгновений спустя появляется король в сопровождении Ламуретта и депутатов, делегированных к нему.

«Самым трогательным для меня деянием, — говорит он, — является воссоединение всех воль ради спасения отечества. Я давно желал этого счастливого мгновения; моё желание исполнилось. Я пришёл сам сказать вам, что нация и король составляют одно. У них одна цель. Их союз спасёт Францию. Конституция должна быть точкой сплочения всех французов; мы все должны её защищать; король всегда будет подавать им в этом пример».

Председатель отвечает:

«Государь, это достопамятное мгновение воссоединения всех конституционных властей будет знаком ликования для всех друзей свободы и ужаса для всех её врагов. Это единение составляет ту силу, которая нужна нации, чтобы сражаться с тиранами, вступившими против неё в заговор; оно — верный залог победы».

Восторг достигает высшей точки. Крики «да здравствует король!» смешиваются с криками «да здравствует нация!».

Людовик XVI добавляет: «Признаюсь вам, господин председатель, мне не терпелось, чтобы депутация прибыла, — так хотелось мне поспешить в Собрание».

Раздаются новые рукоплескания; они продолжаются до закрытия заседания, которое происходит тотчас после ухода монарха.

X

Увы! недолговечной была иллюзия тех, кто в этих лихорадочных объятиях, в этих восторженных рукопожатиях прозрел новую эру счастья и благоденствия для Франции. Партии не захотели ратифицировать союзный договор, заключённый их вождями. Якобинцы в особенности, чьи главные заправилы — Дантон, Робеспьер, Колло д'Эрбуа, Бийо-Варенн — не входили в Законодательное собрание, подняли громкий крик против того, что они называли замазыванием, нормандским примирением, поцелуем Иуды.

Волнение, бывшее огромным в стенах Собрания, передавшееся трибунам и распространившееся по Парижу с чрезвычайной быстротой, скоро угасло, как соломенный огонь, под насмешками и шутками газет всех цветов.

Но немалую роль в новом разжигании страстей сыграло — совпадение совершенно случайное, но крайне несчастливое — прибытие вскоре после сцены, вызванной Ламуреттом, муниципальной депутации, объявившей, что генеральный совет департамента Парижа постановил отстранить от должности мэра Петиона и прокурора коммуны Манюэля. Официальная депутация удалилась, но некоторые члены муниципалитета остаются, и один из них, Осселен, читает адрес, подписанный лично друзьями, которых отстранённый мэр имел в составе генерального совета. Этот адрес резко осуждал поведение департамента, провозглашал Петиона спасителем отечества и заканчивался так: «Если мэр виновен, то все магистраты, его помощники, — его сообщники и должны подвергнуться той же участи».

«Да, — повторяют хором просители, — мы домогаемся чести разделить его участь. Судите его, судите нас!»

Шабо восклицает, что столь прекрасный порыв великодушия не должен пропасть для истории; он требует напечатания документа, прочитанного Осселеном. Лакруа идёт дальше Шабо и добивается декрета, что исполнительная власть обязана уже на следующий день отчитаться о мерах, принятых ею в связи с постановлением департамента Парижа[17].

Так, по роковой случайности, в тот самый момент, когда все тучи, казалось, рассеивались, на горизонте появилась та чёрная точка, откуда должна была выйти буря.

XI

Мы видели в предыдущей книге, с какой настойчивостью департамент требовал от различных должностных лиц отчёта о том, что они делали до, во время и после вторжения в Тюильри; как, несмотря на конфиденциальные и дружеские записки генерального прокурора-синдика к Петиону, последний дошёл до открытой враждебности к власти, которую Конституция поставила непосредственно над его властью; наконец, каким образом герцог де Ларошфуко, председатель директории, смело встретил дурное настроение слишком популярного магистрата и добился законным путём выдачи донесений, которых не смог получить частным образом.

Тем временем мировые судьи продолжали собирать показания очевидцев; различные донесения и протоколы муниципальных офицеров были одно за другим исторгнуты из мэрии; штаб национальной гвардии прислал всё, чем располагал в смысле военных сведений. Следствие, назначенное директорией департамента, таким образом оказалось почти завершённым. Петион и сам представил своё оправдание, напечатав изложение своего поведения. Один лишь прокурор коммуны Манюэль упорно не отвечал на повторные требования. Теснимый Рёдерером, он имел наглость написать, что 20 июня провёл в Тюильри не более часа, поскольку утром и вечером его место было в ратуше, и что он очень сожалел бы, если бы потерял время, ему не принадлежащее, на собирание фактов, которые должен судить один лишь историк. «Клянусь, — говорил он в заключение, — что мэр Парижа спас народ!»[18] С трудом удалось добиться его согласия предстать перед департаментскими комиссарами. Из его объяснений следовало, что ни 18, ни 20 июня он не сообщал муниципальному корпусу постановления, принятого 16-го генеральным советом; что, зная постановление департамента, он не требовал его исполнения; более того, он одобрил противоположное постановление муниципалитета; и наконец, что, вместо того чтобы направиться к Тюильри при первом шуме, как предписывал ему закон, он едва провёл час в саду, прогуливаясь без перевязи, как простой частный человек.

Исполнив, насколько могли, порученную им миссию, три следственных комиссара департамента — Гарнье, Левийяр и Демотор — прочли 4 июля генеральному совету доклад, в котором события 20 июня и участие, принятое в них различными обвиняемыми властями, были превосходно изложены.

Они заключали требованием отстранения от должности мэра, прокурора коммуны и полицейских администраторов, согласно статье 9 закона от 27 марта 1791 года, а в отношении главнокомандующего ограничивались простым советом быть впредь более точным в своей службе[19].

Формы судопроизводства, принятые в судах, были применены к новым административным органам. Специальные комиссары представляли доклад; генеральный прокурор-синдик или его заместитель, в качестве прокуратуры, делал заключения, согласные или несогласные с заключениями комиссаров; и наконец, весь совет выносил решение.

Поэтому, когда Демотор, Левийяр и Гарнье сообщили свой доклад генеральному прокурору-синдику, последний должен был, согласно закону, представить свои заключения. Рёдерер был другом Петиона; его обвинительная речь стала настоящей защитой мэра и даже прокурора коммуны, которого невозможно было отделить от него.

Возобновив рассмотрение всех документов, генеральный прокурор-синдик начинает с перечисления бесспорных фактов: образование сборища, взломанная решётка Фейянов, пушка, наведённая на королевские двери, эти двери, открытые национальными гвардейцами, вторжение в королевское жилище, резкие речи, обращённые к королю, похищение нескольких движимых предметов. «Заботу о розыске виновников этих фактов, — говорит он, — должны взять на себя суды. Департамент же должен заниматься лишь поведением муниципальных офицеров, обвиняемых в неисполнении своего долга. Но незаконное постановление, которым муниципальный корпус пытался узаконить незаконное сборище, было принято не одним мэром и, следовательно, не может быть поставлено ему в вину. Впрочем, разве само Национальное собрание не показало, что невозможно было противиться нашествию толпы вооружённых просителей, приняв их в свою среду? Заранее поручив самый деятельный надзор главнокомандующему и не имея возможности приказать ему большего, мэр и муниципальные офицеры не должны считаться ответственными за вторжение во дворец. Когда же вторжение произошло, им уже невозможно было действовать силой для его отражения, ибо это значило бы подвергнуть опасности жизнь короля. Сделал ли Петион всё, что должен был сделать, чтобы положить конец беспорядку, чтобы смягчить его, раз не мог его предотвратить?» На этот вопрос Рёдерер отвечает: «...Если бы мне надлежало судить мэра Парижа как присяжному, по моему внутреннему убеждению, я ни секунды не колебался бы оправдать его с честью. Тем менее могу я сделать меньше для него, имея лишь совещательный голос по поводу его поведения»[20].

6 июля генеральный совет департамента собрался, чтобы вынести решение по противоречивым докладам своих комиссаров и генерального прокурора-синдика. Он сознавал огромную ответственность, которая должна была лечь на него. Он знал, с каким неописуемым нетерпением все партии ждали его вердикта. Он знал, что, приняв предложение своих трёх комиссаров, он навлечёт на голову каждого из своих членов весь народный гнев[21], но он знал также, что будет отвечать за своё постановление перед историей, этим высшим судом деяний и суждений людей. Лишь после долгих и добросовестных прений генеральный совет департамента решился произнести отстранение от должности Петиона и Манюэля. Заседание, начавшееся рано утром 6-го, затянулось до четырёх часов утра 7 июля[22].

XII

Несколько часов спустя генеральный совет коммуны был созван, чтобы выслушать чтение департаментского постановления и избрать временного мэра. Был избран муниципальный офицер Бори. Именно он во главе депутации, о которой мы говорили, пришёл официально объявить Собранию об отстранении мэра и прокурора-синдика.

Петион в тот же день распорядился расклеить по Парижу объявление следующего содержания:

«Граждане, я отстранён от своих обязанностей. Примите это решение, как принял его я сам, с спокойствием и хладнокровием. Вскоре высшая власть произнесёт своё слово, и я надеюсь, что невиновность будет отмщена достойным её образом — законом».

По Конституции право подтвердить или отменить департаментское постановление принадлежало королю; но, по странному смешению властей, последнее слово в такого рода делах было оставлено за законодательной властью, которая таким образом призывалась высказаться о королевском решении. О последнем Петион беспокоился мало; он рассчитывал на высшую власть и на давление, которое его друзья-якобинцы не преминут оказать в его пользу.

Людовик XVI также обратился к Собранию. За несколько мгновений до этого он приходил скрепить примирение партий; он полагал, что даст новый залог своей совершенной искренности, предоставив представителям народа заботу об охране достоинства короны. Едва вернувшись в Тюильри, он написал председателю:

«Мне только что передали постановление департамента, временно отстраняющее от должности мэра и прокурора коммуны Парижа. Поскольку это постановление касается событий, затрагивающих меня лично, первым движением моего сердца было просить Национальное собрание само вынести решение по этому делу.

ЛУИ.

Контрасигновано: ДЕЖОЛИ».

Но вечером 7 июля депутаты были уже не в том расположении духа, что утром. Недоверие, гнев, ненависть снова заняли своё привычное место в сердцах тех, кто несколькими часами ранее отрёкся от них на алтаре отечества. Вместо того чтобы последовать за Людовиком XVI по пути примирения, Собрание, приняв предложение Мерлена (из Тионвиля) и Ласурса, попросту перешло к порядку дня по королевскому письму. Оно, по их словам, не могло конституционно заниматься департаментским постановлением, пока король не воспользуется своим правом подтверждения или отмены.

Людовик XVI, таким образом, оказался вынужден выносить решение по собственному делу. Если он оправдает Петиона и Манюэля, то отдаст народному гневу генеральный совет департамента, благородно исполнивший свой долг. Если он подтвердит произнесённое отстранение, то будет выглядеть осуществляющим личную месть и рискует увидеть своё решение отменённым Законодательным собранием.

Королю давались самые противоречивые советы, усиливавшие его природную нерешительность.

Рёдерер написал ему как частное лицо письмо, которое, собственно говоря, было лишь повторением заключений, представленных им в качестве генерального прокурора. Взяв за отправную точку «поцелуй Ламуретта», которым, по его словам, революция действительно завершалась, он умолял Людовика XVI проявить снисходительность к тем, кто мог оказаться виновным в том, что он в своей наивности называл «последним уклонением нарождающейся свободы»[23].

Мольба Рёдерера не удостоилась даже ответа. Другие лица, имевшие право быть лучше выслушанными, поскольку они заседали в советах монарха, также высказывались за помилование — с двоякой целью: привлечь к трону народные симпатии и подорвать влияние мэра, покрыв его насмешкой, неизбежно постигающей политического деятеля, которому отказывают в выгоде лёгкого мученичества. Они замечали, что, поскольку, по всей вероятности, рано или поздно придётся смириться с восстановлением Петиона и Манюэля в должностях, государю гораздо лучше самому даровать прощение, чем допустить, чтобы его враги вырвали его у Национального собрания; что в предстоящем постановлении, впрочем, легко будет воздать каждому своё: похвалить поведение департамента, осудить поведение муниципалитета и предоставить судам преследование второстепенных зачинщиков, которым следовало вменить вещественное нарушение королевского жилища[24].

Быть может, это мнение и возобладало бы, если бы не новые резкие выражения и дерзкие угрозы друзей Петиона. В воскресенье 8 июля они заставили хлынуть к Собранию массу парижских просителей, всегда бывших в их распоряжении.

Законодательный корпус сначала, казалось, хотел соблюсти конституционные формы: он дважды декретировал простую отсылку всех якобинских жалоб в комиссию Двенадцати. Но дважды левые требовали пересмотра этого голосования. По своему обыкновению, Собрание не чувствовало в себе силы долее противиться настойчивости Горы. Утомившись борьбой, оно допустило просителей к решётке.

Послушаем сначала секцию Гравилье:

«Законодатели, плачущая семья требует у вас отца, которого магистраты, злоупотребив самым преступным образом своими обязанностями, только что лишили его должности. Вся столица в трауре, и этот траур скоро станет трауром всей империи. Мы просим вас вернуть нам друга, верного магистрата и принять во внимание, что обстоятельства, избранные недоброжелательством для этого акта строгости, слишком настоятельны, чтобы допускать малейшее промедление».

Не менее резким был адрес секции Королевской площади, прочитанный Тальеном, который начинал с ролей политического статиста, ожидая, когда его можно будет причислить к первым сюжетам демагогической труппы.

«Великое преступление только что совершено. Город Париж в скорби... Петион отстранён от должности контрреволюционной директорией; Петион, наш отец, наш друг, находится под ударом обвинения. Пусть и нас закуют в цепи — они покажутся нам легче, когда мы разделим их с Петионом. Мы пришли вложить в лоно Законодательного корпуса полнейшее одобрение поведению мэра и муниципального корпуса в дни, предшествовавшие 20 июня и следовавшие за ним... Мы требуем, чтобы вы рассудили, какая администрация виновна: муниципалитет ли, который пощадил кровь, или директория, которая хотела её пролить».

XIII

Каждый день просители приходили не только от имени Парижа, но, как они утверждали, и от имени различных провинциальных городов, и требовали повелительным тоном немедленного восстановления мудрого Петиона и добродетельного Манюэля — этих двух столпов патриотизма. Почти всегда они повторяли урок, вручённый им в готовом виде. Забыв, что назвался делегатом города Дижона, один из них воскликнул: «Если до 14 июля победителям Бастилии не вернут их отца и их трибуна, праздник Свободы будет омрачён; мы не знаем, где остановится отчаяние патриотов»[25].

Напрасно правые замечали, что непрестанно от имени народа представляются адреса, не выражающие даже желания ни одной секции; напрасно доказывали они, что восемьдесят два департамента не для того прислали своих депутатов в Париж, чтобы восемьдесят третий узурпировал всё их время. Депутатам, которые так думали и говорили, отказывали в слове, а первый встречный получал право декламировать у решётки против всех конституционных властей. Не доходя до того, чтобы всегда соглашаться с просителями, большинство выслушивало их терпеливо, часто благосклонно, оказывало им почести заседания и невозмутимо отправляло их ораторские излияния в комиссию Двенадцати.

Лишь однажды противники якобинцев смогли добиться милости быть выслушанными со своими справедливыми упрёками. Многочисленная депутация, посланная городом Гавром, представила 6 июля адрес, начинавшийся так:

«Законодатели, мы пришли требовать отмщения против тех, кто 20 июня нарушил убежище представителя нации и оскорбил его священную и неприкосновенную особу... Да, отмщения против администрации, слабой или преступной, которая, вместо того чтобы заставить исполнять законы, имела дерзость узаконить злодеяние; отмщения против мятежников, которые, попирая Конституцию, потребовали с кинжалом в руке...»

— Долой, долой! — ревут трибуны. — Это ложь, ложь! — «Вы услышали мятежников, признающих себя виновниками 20 июня», — говорит Даверуль. — «Парижан выслушивают всякий раз, как они приходят, — добавляет Майерн, — надобно выслушать и граждан Гавра». — «Они не из Гавра, — возражает Тюрио. — Под их адресом лишь выпрошенные подписи». — «Это почтенные негоцианты, — отвечает Кристина, — те самые, которые снабжали Париж в 1789 году, которые кормили этот самый народ с трибун, чьи оскорбления они терпят сегодня».

Ласурс и Лакруа обличают петицию как стремящуюся внушить, будто французский народ — лишь шайка разбойников и виновен в деянии, которое есть лишь следствие заблуждения немногих. Они требуют отсылки клеветы в чрезвычайную комиссию, удаления клеветников из зала Собрания; однако после двух последовательных проверок декретируется, что просителям будут оказаны почести заседания; они садятся на назначенную им скамью, рукоплескаемые правыми, освистанные трибунами и левыми[26].

Иногда Гора, стараясь переменить почву обсуждения, требовала смещения директории департамента, утверждая, что виновна только она. Ибо, говорил Герен, один из её самых крайних ораторов, если муниципалитет не исполнил своего долга 20 июня, то департаменту надлежало заменить его; а если исполнил, то почему департамент позднее произвольно отстранил мэра и прокурора коммуны?

При всей своей доброй воле Собрание не могло принять такое рассуждение и, вынужденное ждать королевского решения по делу Петиона, возобновило обсуждение предложений чрезвычайной комиссии.

8-го числа им занялись лишь на минуту, по поводу известий из Ардеша, где роялисты заняли Жалес и замок Банн. Ламарк потребовал немедленного объявления отечества в опасности, и Собрание приняло его предложение в принципе.

На заседании 9-го слово было предоставлено Бриссо, который отказался от него 7-го, чтобы, как он сказал, смягчить всё слишком резкое в своей речи. Но поскольку обстоятельства переменились за сорок восемь часов, жирондистский депутат счёл нужным восстановить все резкости, которые обещал вычеркнуть в момент знаменитого примирения[27].

Государственный муж Жиронды начинает свою речь так:

«Отечество в опасности лишь по одной причине: один человек парализовал национальные силы. Вам говорят, что надобно бояться короля Прусского и короля Венгерского. Поразите двор Тюильри — и вы поразите их!»

После такого вступления Бриссо излагает великий внутренний и внешний заговор, в котором, по его словам, глава исполнительной власти является главой, добровольным или вынужденным. По вине исполнительной власти наши армии недостаточно сильны, чтобы прикрыть границы; по её вине коалиция могла застать нацию врасплох; по её же вине самое пагубное брожение поддерживается внутри страны сообщниками эмигрантов, неприсягнувшими священниками и даже так называемыми конституционными органами, как, например, директория департамента Соммы и особенно директория департамента Парижа. Разве последняя не пыталась поднять все департаменты против столицы, не продиктовала петицию двадцати тысяч и петицию против лагеря, не нападала на народные общества, не поддерживала Лафайета и не преследовала парижский муниципалитет?

В заключение Бриссо требует наказания Лафайета и его приверженцев, солидарной ответственности министров, не пользующихся более доверием нации, немедленного объявления отечества в опасности и особенно образования тайного комитета, совмещающего функции надзорных комитетов и чрезвычайной комиссии и специально ведающего мерами общей безопасности.