История террора 1792-1794 гг. Том второй

Луи Мортимера-Терно

История террора 1792-1794 гг. Том второй

Предисловие

Настоящее издание представляет собой второй том фундаментального труда Луи Мортимера-Терно «История Террора 1792–1794», впервые опубликованного в Париже в 1862–1881 годах издательством «Мишель Леви, братья». Автор — член Института Франции, историк и политический деятель — посвятил более двадцати лет жизни сбору и анализу архивных материалов, относящихся к одному из самых драматических периодов французской истории. Второй том охватывает события с конца июня по 10 августа 1792 года: отстранение мэра Парижа Петиона, прибытие федератов, нарастание конфликта между Законодательным собранием и королевской властью, подготовку и осуществление восстания 10 августа, падение монархии и первые шаги новой, постреволюционной власти.

О переводах на другие языки

Насколько нам известно, полного перевода труда Мортимера-Терно на русский язык до настоящего времени не существовало. Равным образом отсутствуют и полные переводы на английский, немецкий и итальянский языки. Это объясняется несколькими причинами. Во-первых, объём исследования чрезвычайно велик: только второй том содержит несколько сотен страниц основного текста и обширнейший документальный аппарат, включающий сотни архивных документов, протоколов, писем и свидетельств очевидцев. Во-вторых, в силу своей узкой специализации и чрезвычайной детализированности труд всегда был адресован в первую очередь профессиональным историкам, а не широкой публике. В-третьих, в советский период интерес к немарксистской историографии Французской революции, особенно к авторам, придерживавшимся умеренно-либеральных позиций, был существенно ограничен идеологическими рамками, что делало перевод такого рода сочинения маловероятным. Настоящий перевод, таким образом, восполняет существенную лакуну в русскоязычной исторической литературе о Французской революции и впервые даёт отечественному читателю возможность ознакомиться с одним из наиболее значительных произведений французской историографии XIX века.

Период, освещённый во втором томе, в трудах других авторов

Период с конца июня по 10 августа 1792 года — время крушения конституционной монархии и перехода революции в новую, радикальную фазу — привлекал внимание многих историков. Наиболее значительные различия в трактовке событий касаются оценки восстания 10 августа, роли парижских секций, поведения короля и степени «народности» переворота.

Классическая либеральная историография, представленная такими авторами, как Франсуа Минье и Адольф Тьер, рассматривала 10 августа как неизбежное следствие вероломства двора и несостоятельности конституционной монархии. Для Минье это было закономерное и в целом оправданное движение народа, покончившее с монархией, которая сама себя скомпрометировала. Тьер, писавший в период Июльской монархии, сочетал признание исторической необходимости переворота с умеренным осуждением насилия, подчёркивая, что конституционалисты, пытавшиеся удержать события в правовых рамках, были искренни в своих намерениях, но бессильны перед напором масс.

Иную позицию занимали республиканцы радикального толка и социалисты. Жюль Мишле и Луи Блан рассматривали 10 августа как один из величайших дней революции, момент подлинного народного суверенитета. Луи Блан в своей многотомной «Истории Французской революции» особенно акцентировал роль парижских секций, предместий и «народа» в свержении монархии, изображая восстание как стихийное, но организованное движение угнетённых против двора, изменившего нации. Альфонс де Ламартин в «Истории жирондистов» придал событиям драматическую, почти литературную форму, представив 10 августа как столкновение героической, но политически наивной Жиронды с монтаньярской силой улицы.

Существенно отличается от этих авторов и консервативная историография. Ипполит Тэн в работе «Происхождение современной Франции» трактовал восстание 10 августа как торжество анархии, уничтожившее конституционную монархию, которая, по его мнению, была последней легальной преградой на пути к якобинскому террору. Для Тэна восстание 10 августа — это не столько народное движение, сколько насильственный захват власти узкой группой заговорщиков, опиравшихся на организованное меньшинство секций. Эта точка зрения в определённой мере перекликается с концепцией Мортимера-Терно, который также подчёркивает, что так называемое «единодушие» секций было в значительной степени фикцией, а «полномочия» комиссаров повстанческой коммуны — результатом подлогов, подтасовок и прямого насилия.

Наконец, новейшая историография (Франсуа Фюре, Дени Рише, Мишель Вовель и другие) внесла в картину событий существенные коррективы. Фюре и Рише в «Французской революции» отказались от представления о 10 августа как о спонтанном народном порыве, показав его как тщательно подготовленный переворот, осуществлённый парижскими политическими элитами при пассивной или колеблющейся поддержке части населения. Мишель Вовель, напротив, сохраняет акцент на народном движении, но увязывает его с социальной историей и процессами радикализации революционного процесса.

Главное расхождение Мортимера-Терно с большинством предшественников и современников состоит в его категорическом несогласии с официальной версией событий, выработанной самими победителями 10 августа и закреплённой в протоколах повстанческой коммуны. Он доказывает, что: 1) «единодушное восстание сорока восьми секций» — миф, поскольку значительная часть секций не поддерживала восстание или прямо осуждала его; 2) «полномочия» комиссаров секций были в большинстве случаев сфабрикованы постфактум; 3) дворец Тюильри не был взят героическим штурмом, а был оставлен по приказу Людовика XVI, отдавшего распоряжение швейцарцам прекратить огонь и отойти; 4) число жертв со стороны восставших было несравненно меньшим, чем утверждала легенда, — не тысячи, а около ста убитых и шестидесяти тяжелораненых. Эти выводы, основанные на скрупулёзном анализе архивных материалов, в том числе протоколов секций, создают существенно иную картину событий, чем та, что господствовала в историографии вплоть до конца XX века.

Период 10 августа 1792 года в советской и российской историографии

В советской историографии события 10 августа 1792 года рассматривались в рамках марксистской концепции Французской революции как классической буржуазной революции, прошедшей через сменяющие друг друга этапы — от либерального к радикальному. Восстание 10 августа трактовалось как закономерный рубеж, на котором «народ» отстранил от власти монархию и открыл путь к установлению республики. В этом смысле советские историки (А. З. Манфред, В. Г. Ревуненков, А. В. Адо, Н. И. Кареев, Е. В. Тарле) наследовали скорее традицию Мишле и Луи Блана, нежели критическую линию Тэна или Мортимера-Терно.

Для советской историографии было характерно подчёркивать народный, массовый характер восстания 10 августа, участие санкюлотов и плебейства, роль секций как органов революционной самодеятельности масс. При этом события рассматривались сквозь призму классовой борьбы: с одной стороны — двор, фельяны и «крупная буржуазия», с другой — народные массы, жирондисты и монтаньяры. Само восстание изображалось как «высшая точка революционной инициативы масс», как «стихийное народное движение», которое покончило с монархией и открыло новый, республиканский этап революции.

Важной особенностью советской версии было и то, что она практически не опиралась на подробности, известные Мортимеру-Терно. Советские авторы, как правило, пользовались общими схемами, восходившими к Жоресу и французским марксистам, и не углублялись в вопрос о том, насколько «полномочия» повстанческой коммуны соответствовали действительной воле секций, или о том, каким именно образом происходило овладение дворцом. Критика Мортимером-Терно официальной версии событий почти не принималась во внимание, а сам он упоминался в основном как историк, стоявший на позициях либерального антиклерикализма и не поднявшийся до подлинно научного, классового анализа революции.

В постсоветской российской историографии интерес к Французской революции в целом сохраняется, однако специальных монографических исследований, посвящённых именно событиям 10 августа 1792 года, практически нет. В учебной и обобщающей литературе события излагаются, как правило, в традиционной канве: нарастание кризиса монархии, неудачная попытка бегства короля, война, народное восстание 10 августа, свержение монархии, созыв Конвента и провозглашение республики. Влияние критической школы Мортимера-Терно и близких к нему авторов остаётся в русскоязычной традиции минимальным.

Таким образом, публикация русского перевода второго тома «Истории Террора» Луи Мортимера-Терно представляет собой не только библиографическое событие, но и важный шаг к расширению историографического кругозора отечественного читателя. Впервые на русском языке становится доступным труд, который на протяжении полутора столетий остаётся одним из наиболее документированных и критических исследований событий, приведших к падению французской монархии и установлению республики. Автор не просто пересказывает события, он разбирает механизм революционного насилия, показывает, каким образом легальные формы были использованы для нелегального захвата власти и как создавалась легенда о «народном восстании». Именно эта критическая перспектива, подкреплённая огромным архивным материалом, делает труд Мортимера-Терно особенно ценным для современного читателя, живущего в эпоху, когда вопросы о соотношении законности, народного суверенитета и насилия вновь приобретают остроту.

Что касается перевода на русский язык, то его характеристика может быть представлена следующим образом:

Характеристика русского перевода.

Настоящий перевод второго тома «Истории Террора» Луи Мортимера-Терно выполнен впервые и предназначен для восполнения существенного пробела в русскоязычной историографии Французской революции. Поскольку полных переводов этого фундаментального труда на русский язык ранее не существовало, как не существует их и на других европейских языках, перед переводчиком стояла задача не только передать содержание, но и адекватно воспроизвести сложную стилистическую и терминологическую структуру оригинала.

Перевод выполнен с установкой на точность и историческую достоверность. Французский текст Мортимера-Терно отличается высокой плотностью изложения, насыщенностью фактическим материалом, цитатами из протоколов, писем и речей, а также характерной для французской историографии XIX века риторической приподнятостью. При передаче на русский язык приоритет отдавался сохранению смысловой полноты и логической связности авторского повествования. Вместе с тем переводчик стремился, насколько это возможно, воспроизвести и стилистические особенности оригинала — его торжественность в описании драматических сцен, иронию в характеристиках политических деятелей, публицистическую остроту авторских отступлений.

Особого внимания потребовала передача исторических терминов и реалий. В тексте постоянно встречаются названия органов власти и должностей эпохи Революции: procureur-général-syndic, directoire du département, commune, section, corps législatif, garde nationale, état-major, fédérés, liste civile. В переводе они передаются устоявшимися в русской исторической традиции эквивалентами — «генеральный прокурор-синдик», «директория департамента», «коммуна», «секция», «Законодательный корпус», «национальная гвардия», «штаб», «федераты», «цивильный лист». Такой подход позволяет сохранить терминологическую преемственность с отечественной научной литературой о Французской революции и облегчает читателю ориентирование в материале. В тех случаях, когда термин не имеет устоявшегося русского соответствия или когда автор использует его в особом значении, перевод сопровождается пояснениями в примечаниях.

Значительную сложность представляла передача цитируемых документов, прежде всего протоколов секций, постановлений муниципалитета, писем и речей. Эти документы написаны канцелярским или публицистическим языком конца XVIII века, нередко тяжеловесным и запутанным. При их переводе сохранялись особенности синтаксиса и лексики, позволяющие ощутить стилистику эпохи, однако без ущерба для ясности смысла. Канцелярские формулы, обращения и протокольные обороты передавались по возможности близко к оригиналу, чтобы русский читатель мог составить представление о языке и духе документов Революции.

Отдельного упоминания заслуживает передача французских имён собственных. Имена деятелей Революции даются в традиционной для русской литературы форме (Петион, Манюэль, Робеспьер, Дантон, Лафайет, Рёдерер, Верньо, Гюаде и т. д.). Названия парижских секций, улиц и зданий переведены или транслитерированы в зависимости от сложившейся практики. При этом в примечаниях по мере необходимости поясняются как языковые, так и историко-топографические особенности.

Стиль русского перевода в целом ориентирован на академическую историческую прозу, но при этом сохраняет доступность для широкого круга читателей. Сложные синтаксические конструкции французского оригинала, отражающие риторическую культуру XIX века, по возможности упрощались и членились без потери смысловых оттенков. Там, где автор использует эмоционально насыщенную лексику, иронию или сарказм, переводчик стремился найти соответствующие средства русского языка, чтобы передать не только мысль, но и интонацию повествования.

Таким образом, перевод ориентирован на то, чтобы дать русскоязычному читателю полное и аутентичное представление о тексте Мортимера-Терно, соединяя научную точность с читабельностью. Сохранение терминологической строгости, внимательное отношение к документальной основе и воспроизведение авторской интонации позволяют рассматривать настоящий перевод как надёжную основу для дальнейшего изучения Французской революции как специалистами, так и всеми интересующимися историей.

Книга IV. — Отстранение мэра Парижа.

I

Мы только что присутствовали при открытии нового царствования; улица диктует свои законы королевской власти и национальному представительству. Что осталось к 1 июля 1792 года от здания, которое законодатели 1791 года полагали столь искусно возведённым? Остов ещё стоит, но глухие трещины обнаруживают внутренние разрывы его плохо пригнанных частей; чувствуется, что он не замедлит рухнуть на самого себя.

Все принципы подчинённости уничтожены; дух мятежа возведён в систему. Уже не низшие власти получают приказы — они их отдают. Простые частные лица, выступая в роли народных трибунов, ссылаются на Конституцию, когда полагают, что могут обратить её на пользу своим страстям, и попирают её ногами, как только им выгодно освободиться от её уз. Уважение к законности, которое Учредительное собрание объявило основой всякого свободного государства, совершенно задушено непрестанными усилиями клубов и демагогических газет. Закон, скрижали которого были выставлены повсюду, дабы он непрестанно напоминался памяти народа, стал лишь мёртвой буквой, которую каждый обсуждает, толкует, преступает и оскорбляет по своему произволу[1].

В недрах Собрания трибуны направляют прения и осуществляют тиранию, всё менее оспариваемую; они ободряют или поносят ораторов, преследуют их до самых скамей восторженными рукоплесканиями или зловещим улюлюканьем.

Если огромную драму революции можно сравнить с греческими трагедиями, герои которых истребляют друг друга, гонимые неодолимым Роком, то трибуны играют в ней роль хоров Софокла и Еврипида; они участвуют в действии, примешивают свои голоса к голосам главных действующих лиц, раздают хулу или похвалу персонажам, стоящим на авансцене, сопровождают своими проклятиями уход жертв, которых ждёт палач — этот представитель античной судьбы.

II

Нужно ли подробно рассказывать о последних попытках, предпринятых несколькими мужественными людьми, чтобы остановить в её течении революционный поток, описывать одну за другой скандальные сцены, театром которых Законодательное собрание становилось ежедневно? Из этих попыток, из этих сцен удовольствуемся упоминанием тех, которые оказали решающее влияние на ход событий; посмотрим, как каждое усилие конституционалистов обращалось против них самих и как каждое законное оружие ломалось в их руках, по мере того как они пытались им воспользоваться.

На другой день после внезапного отъезда генерала Лафайета военный министр Лажар передал Собранию письмо маршала Люкнера, только что доставленное чрезвычайным курьером. Это письмо, датированное в Менене 28 июня, содержало уверения в совершенной преданности конституционной монархии и констатировало полное согласие с генералом, который приобрёл право возвышать свой голос всякий раз, когда речь шла о свободе.

Дата письма Люкнера совпадала с датой прибытия Лафайета в Париж, но события двигались быстрее курьера. Надеялись на театральный эффект, который совершенно не удался: правые вынуждены были хранить молчание, а левые получили возможность возобновить свои доносы против генералов, распространявших среди своих войск неконституционные петиции.

В подкрепление этих доносов, до тех пор остававшихся неопределёнными, Жансонне кладёт на стол председателя письмо, написанное одним офицером Северной армии, в котором бывший член Учредительного собрания Шарль Ламет обвиняется в том, что побудил свою дивизию к составлению адреса, осуждающего последние события. Напрасно Матьё Дюма восклицает, что армию дезорганизуют; донос, подписанный Жансонне, отсылается в комиссию Двенадцати[2].

На следующий день, по поводу протеста граждан Амьена против знаменитого постановления департамента Соммы, Саладен требует, чтобы два администратора, которые были делегированы к королю, были немедленно возвращены к своим обязанностям исполнительной властью, а если они замедлят подчиниться, чтобы они были объявлены недостойными доверия нации.

Правые оспаривают это предложение, обвиняя в ответ в эксцессах народные общества. Административные органы, утверждают левые, суть не что иное, как клубы, когда они выходят за пределы своих полномочий и подают петиции о предметах, их не касающихся. Следовательно, добавляют они, их заседания должны быть публичными, как и заседания собраний патриотов, на которые только что нападали!

— Необходимо безотлагательно заняться клубами, отвечает Жюэри; у якобинцев готовится новое восстание, только там заявляют, что нужно уже не частичное восстание, а восстание всеобщее. — Вы клевещете на якобинцев! — кричат слева. — Пусть Собрание занимается тем, что его касается, а не народными обществами, — добавляет Тюрио.

В этот день и в этот час Собрание было весьма немногочисленно; было воскресенье, и заседание должно было быть посвящено лишь приёму просителей. Левые, надеясь взять с бою решение, которое им дорого, настаивают, чтобы принцип публичности заседаний административных органов был немедленно декретирован.

Вопрос столь важный, столь спорный, заслуживал основательного обсуждения. Но Собрание, застигнутое врасплох, опрометчиво декретирует, что, поскольку публичность есть защита интересов народа, заседания административных органов отныне будут публичными. Затем, полагая, что проявляет беспристрастие, оно одновременно декретирует:

что министр внутренних дел явится к решётке отчитаться в том, что он сделал для исполнения закона, запрещающего местным администрациям содержать агентов при Законодательном корпусе и при короле;

что он также отчитается в исполнении закона от 29 сентября 1791 года о клубах и о нарушениях, которые могли быть совершены народными обществами.

III

Едва Собрание приняло эти последние решения, как у решётки появляется депутация, которой поручено представить ему так называемую петицию двадцати тысяч; её ведут Дюпон (де Немур) и Гийом[3], два бывших члена Учредительного собрания, имевшие мужество организовать в Париже и в департаментах всеобщий сбор подписей, призванный сплотить всех добрых граждан под знамёнами закона.

Эта знаменитая петиция содержит перечисление всех провинностей парижского муниципалитета и главнокомандующего национальной гвардией в день 20 июня; она заканчивается так:

«Подумайте, господа, сколькими способами были нарушены закон и Конституция. Подумайте о зрелище, которое Париж, место вашего пребывания и пребывания короля, явил в этот роковой день восьмидесяти трём департаментам и Европе, и посмотрите, к чему обязывают вас звание представителей нации и долг законодателей, верности которых вверен залог Конституции»[4].

Поскольку в Париже уже несколько дней знали день и час, когда будет представлена петиция двадцати тысяч, якобинцы смогли подготовить, в противовес ей и для доставления к решётке одновременно с нею, другие петиции, требовавшие роспуска штаба парижской национальной гвардии[5].

Лафайет насчитывал в этом офицерском корпусе многочисленных друзей и приверженцев, которые всей своей влиятельностью поддерживали конституционную пропаганду Гийома и Дюпона (де Немура). Поэтому, едва Собрание выслушало чтение якобинских петиций, как Тюрио бросается на трибуну и заявляет, что он в состоянии раскрыть обширный заговор, самым деятельным орудием которого является штаб.

Лакруа, Майль, Арена (с Корсики) требуют, чтобы Собрание немедленно декретировало срочность, а после срочности — принятие принципа роспуска. Другие члены левой предлагают распространить меру на штабы крупных городов: все они поражены одним и тем же первородным пороком — в их рядах состоит большое число офицеров, приверженных Конституции. После бурных прений, среди беспорядка ночного заседания, Собрание, истощённое усталостью, решает под рукоплескания трибун, что штаб национальной гвардии будет немедленно распущен в Париже и во всех городах с населением в пятьдесят тысяч душ и выше[6].

IV

2 июля министр внутренних дел Террье-Монсьель является в Собрание, чтобы подчиниться декрету, принятому накануне, и отчитаться в исполнении закона, запрещающего департаментским и муниципальным администрациям посылать делегатов к королю или в Законодательный корпус.

«Этот закон, — говорит он, — никогда не применялся; в настоящий момент Париж содержит более трёхсот делегатов, прибывших из разных частей королевства во время министерства господина Ролана и его предшественников; впрочем, поскольку директория департамента Соммы поспешила отозвать своих двух комиссаров, не было более оснований принимать меры против администраторов, столь добросовестно исполнивших предписание»[7].

— Речь уже не об этом, — восклицает Гюйтон-Морво, поддержанный Ласурсом, Камбоном, Саладеном. — Неконституционное постановление было перепечатано в Королевской типографии, которая находится в ведении министра внутренних дел. Это новое издание было в изобилии разослано по восьмидесяти двум департаментам по приказу министра. Министр несёт ответственность за эту чрезвычайную публикацию; это подстрекательство к ненависти департаментов против Парижа.

Министр отвечает, что он полагал, что, поскольку во Франции существует свобода печати, коль скоро департаментское постановление не было аннулировано как неконституционное вышестоящей властью, всякий был волен его перепечатывать.

Быть может, Террье-Монсьель несколько злоупотребил своей министерской властью и совершил неосторожность из чрезмерного усердия. С ним обращаются так, словно он виновен в преступлении против нации. Собрание принимает сторону его обвинителей; особым декретом оно поручает председателю подвергнуть Террье настоящему допросу, и тот на своей министерской скамье, кажется, сидит на скамье подсудимых. Более того, один из членов замечает, что неприлично обвиняемому сидеть, пока председатель обращается к нему от имени национального представительства, и представитель исполнительной власти вынужден стоять.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. — Национальное собрание декретом, который оно только что издало, поручает мне спросить вас, известно ли вам, по какому приказу второе издание постановления департамента Соммы было напечатано в Королевской типографии.

МИНИСТР ВНУТРЕННИХ ДЕЛ. — Поскольку там печатались разные постановления, возможно, что и постановление департамента Соммы было в их числе; я не помню, были ли положительно даны приказы именно об этом.

МАЙЛЬ. — Поскольку господин министр не желает говорить нам правду, я требую, чтобы типографщик был немедленно вызван к решётке.

Собрание декретирует, что директор Королевской типографии будет вызван, и допрос продолжается.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. — Господин министр, да или нет, посылали ли вы это постановление в департаменты?

МИНИСТР ВНУТРЕННИХ ДЕЛ. — Этот ряд вопросов, как мне кажется, имеет целью поймать меня на словах; я прошу разрешения отвечать письменно.