Девятая Соль

Над городом висел низкий белый свет. Я дошла до каменного ограждения и остановилась там, где шесть дней назад снимала грим после «Жизели».

Тогда главная партия принадлежала Селесте, а Деверейн был неподвижной фигурой в закрытой ложе. Теперь его имя стояло рядом с моим на каждом экране у театра. Моё желание исполнилось так, будто кто-то неправильно прочёл формулу.

Дверь за спиной открылась.

Я не обернулась.

— Если вас прислал Доминик, скажите ему, что войны не будет до вечера.

— Он попросил меня оставить вас одну.

— И вы решили уважить его просьбу лично.

Деверейн закрыл дверь. Шаги остановились в нескольких метрах от меня. Он не приблизился к ограждению и не вынудил меня выбирать между ним и краем крыши.

— Я решил, что вам потребуется ответ.

— Мне требовался он до пресс-конференции.

— Да.

Я повернулась. На ветру его пальто прижималось к левой ноге. Правая рука оставалась у корпуса. Повязка снова пропиталась у основания ладони.

— Вы превратили меня в приложение к собственной покупке.

— Это не было целью.

— Объект редко спрашивают о цели.

Он принял удар без привычной попытки уточнить формулировку.

— Я просчитался.

Признание прозвучало почти грубо из-за отсутствия защиты.

— В чём именно?

— Я полагал, что открытое подтверждение вашей профессиональной ценности лишит эту версию основания. Вышло наоборот. Моё участие сделало её удобнее для прессы.

— Кора предупреждала вас?

— Она считала риск высоким. Я счёл его управляемым.

— Ещё один человек сообщил вам об опасности, а вы решили лучше.

Деверейн посмотрел на повязку. Накануне я сама затянула на ней узел после того, как решила лучше нашего соглашения.

— Да, — сказал он.

От этого ответа злость не исчезла. Зато ей больше не приходилось пробиваться через оправдания.

— Моя работа не будет частью вашей легенды.

— Не будет. Deverain Group не станет использовать нашу связь в рекламе. Совместные изображения снимут сегодня. Любой материал с намёком на личные отношения потребует вашего согласия.

— Я его не дам.

— Тогда таких материалов не будет.

Внизу по проспекту прошёл трамвай. Звук поднялся до крыши уже лишённым человеческих голосов.

— Вы всё равно не понимаете, что сделали, — сказала я.

— Объясните.

Я ждала приказа и получила просьбу. Это не делало ответ легче.

— Шесть лет я входила в этот театр раньше всех. Работала, пока остальные уходили, и снова выходила на сцену, когда тело требовало остановиться. Теперь достаточно одной фотографии рядом с вами, чтобы всё это стало платой за мужское внимание.

Деверейн не перебил.

— Зачем вам сцена? — спросил он, когда я закончила.

Вопрос был опаснее оправдания. Я могла ответить о партии или о том, что танец — единственное дело, в котором я лучше большинства людей. Всё это было правдой, но не той.

— Потому что там моё тело наконец принадлежит мне.

Ветер потянул волосы у виска. Деверейн стоял неподвижно. Только забинтованные пальцы согнулись, а затем снова выпрямились.

— Теперь понимаете?

— Да.

Он произнёс это тихо. Я поверила не слову, а тому, что после него не последовало обещание защитить меня от всего мира.

Под сердцем шевельнулся холодный отклик. Я вспомнила прозрачную крупинку на крышке футляра.

— Кристалл из вашей раны имеет то же строение, что образование рядом с моим сердцем.

— И ту же примесь имени.

— Вы знаете почему.

— Я знаю, что у них один источник. Полного ответа, который вы сможете проверить, у меня пока нет.

— Но часть ответа вы от меня скрываете.

— Да.

— Наше соглашение требовало сообщать об угрозах.

— Поэтому я пришёл сюда.

Он сделал шаг к ограждению и остановился, сохранив между нами расстояние вытянутой руки.

— Сцена «Аурелиана» не просто построена над Порогом. Она является дверью. Партитура задаёт способ, которым дверь открывается.

В архиве он уже говорил о сосуде и границе. Тогда слова можно было разложить на музыку и движение. Сейчас они сошлись в одно.

— Вы сказали, что полное исполнение откроет Порог.

— Каждое исполнение приближает открытие. Полная последовательность завершит его.

— Репетиция считается исполнением?

— Если соблюдён рисунок.

Я посмотрела на крышу под ногами. Между нами и сценой лежали перекрытия, однако тело вспомнило низкую частоту раньше слуха.

— Зачем тогда возвращать балет?

— Потому что дверь уже открывается. Без правильной последовательности мы не сможем управлять моментом и закрыть её с нашей стороны.

— Сколько времени?

— Безопасное окно закончится через тридцать пять дней.

Дата премьеры. Доминик объявил её залу меньше часа назад, а я узнала, что она означает, только сейчас.

— Вы назначили срок до того, как сказали мне.

— Расчёт подтвердился ночью после разлома. Я должен был сообщить вам до встречи с прессой.

— Но не сообщили.

— Нет.

Я опёрлась ладонями на холодный камень. Правое плечо сразу возразило, и я перенесла вес на левую руку.

Тридцать пять дней отделяли мою первую главную партию от открытого Порога. Всё, что ещё утром казалось разными жизнями, оказалось одной работой. Сцена больше не была местом, куда я уходила от охоты. Она стала её центром.

Снизу донёсся первый аккорд.

Орлова начала репетицию без меня. Я узнала вступление по низкой ноте, которую Агирре заставлял нас слушать до движения. Затем по сцене прошёл общий шаг труппы.

Камень под ладонью стал теплее. Деверейн поднял голову. Я уже смотрела на него. Внизу артисты вошли в первый рисунок.

«Аурелиан» едва заметно вдохнул.

Глава 10

ДЕВЯТАЯ СОЛЬ

ГЛАВА 10

Запретная хореография

В восемь утра зал номер девять был заперт изнутри. Жюль Мерсье стоял у края серого мата и требовал объяснить, зачем я принесла его в балетный зал.

— Чтобы падать.

— Тогда меня можно было не звать.

Я опустила сумку на скамью. Правое плечо ещё тянуло после зеркального коридора, хотя Орлова разрешила мне работать в полную силу. По её мнению, боль, не мешавшая держать руку во второй позиции, уже не заслуживала отдельного разговора.

Мат я забрала из акробатической студии до прихода труппы. Он лежал параллельно зеркалам и занимал середину зала. Рояль пришлось откатить к дальней стене, из-за чего Агирре вчера смотрел на меня с таким видом, будто я выселила его из собственной квартиры.

— До мужского класса сорок минут, — напомнил Жюль.

— Нам хватит.

Он перевёл взгляд на Леонарда.

Тот сидел у стены с партитурой на коленях. Правую ладонь закрывала новая повязка. Чёрная ткань выглядела сухой, но руку он держал слишком неподвижно.

— Я думал, это техническая репетиция.

— Так и есть.

— Владелец входит в технику каким элементом?

— Неизвестным. Сейчас проверим.

Жюль посмотрел на меня дольше, чем требовал ответ. Со вчерашнего утра моё назначение обсуждали люди, не видевшие меня на сцене. Сегодня я сама привела Деверейна в закрытый зал. Со стороны решение выглядело хуже, чем было. Объяснить правду я всё равно не могла.

Жюль снял тёплые брюки и аккуратно сложил их на скамье. Спор закончился там же. На паркете он признавал только то, что можно было повторить под счёт.

Я включила запись Агирре. Первые ноты прошли по деревянным панелям и вернулись слабее. На большой сцене музыка входила через стопы. Здесь она оставалась обычным звуком, пока я не встала в начало третьего движения.

— С «Имени», — сказала я.

Жюль занял место за моим правым плечом. Я провела носком разомкнутый круг и оставила ладонь над его центром. Дальше шёл поворот, после которого партнёр должен был принять мой корпус и перенести через линию.

Вчера мы дошли до этого места на общей репетиции. Жюль исправил захват, а Орлова убрала подъём до тех пор, пока мы не проверим его отдельно. Никому не хотелось снова объяснять врачам, почему старинная нотация предлагала балерине приземлиться на шею.

— Готова? — спросил Жюль.

Я кивнула.

Его ладони легли под нижние рёбра. На последнем шаге я поднялась с правой стопы раньше, чем он успел забрать вес, поэтому Жюлю осталось перенести меня на другую сторону круга и отпустить.

— Нет, — сказал Леонард.

Жюль повернулся к нему.

— Веласко осталась на ногах, и я её не уронил. Обычно это считают успехом.

— Она оттолкнулась сама.

— Потому что умеет прыгать.

Я вернулась на исходное место.

— Ещё раз.

На этот раз я открыла резонансное зрение до начала музыки. Белое кольцо медленно сомкнулось в радужке. Латунные гвозди на двери проявились первыми. От них по стене расходились старые защитные линии, почти стёртые ремонтом.

Я поставила стопы в первую позицию.

На паркете появилась тонкая светлая черта. Она обогнула пятки и замкнулась перед носками. Когда я перешла в пятую, круг вытянулся в сторону движения.

— Остановитесь, — сказал Леонард.

Жюль остановил запись.

— Что изменилось? — спросил Леонард.

Я чуть развернула правую пятку. Светлая линия дрогнула вместе с ней.

— В первой позиция удерживает место. В пятой у него появляется направление.

— У чего?

— У границы.

Жюль посмотрел на наши отражения.

— Если это новый способ объяснять выворотность, он мне не нравится.

Вуаль оставляла ему разговор о рисунке. Он не видел тонкой линии, которая уже поднялась от пола к моему колену.

— Продолжайте, — сказал Леонард.

Я повторила круг. Теперь движение не казалось набором позиций, между которыми следовало успеть под музыку. След оставался после того, как стопа уходила с места, а ладонь над центром удерживала разрыв открытым.

Так в лаборатории вели реакцию по стенке сосуда, не позволяя двум веществам встретиться раньше времени. Только вместо стекла здесь было моё тело.

Жюль подошёл для поддержки. Я дождалась его рук и снова помогла ему прыжком. Светлая линия дошла до его запястий. Там она оборвалась.

Он перенёс меня через круг и поставил на мат.

— Теперь вы довольны? — спросил Жюль.

Я не ответила. На полу оставался почти законченный рисунок. Не хватало короткого участка там, где партнёр принимал мой вес.

— Техника верная, — сказал Леонард.

— Какая неожиданная милость.

— Но фигура не замкнулась.

Жюль опустил руки.

— Тогда пусть её замкнёт тот, кто видит проблему.

Он сказал это Деверейну, но посмотрел на меня.

— На сцене партнёр вы, — произнёс Леонард. — Мне нужно показать госпоже Веласко, как устроен исходный рисунок.

— Показывайте без переломов. С ними потом работаю я.

Жюль взял со скамьи полотенце и провёл им по шее. До мужского класса оставалось двенадцать минут. Он мог задержаться, но не стал. В дверях Жюль проверил, не сдвинулся ли мат после поддержки.

— Падай вдоль шва, — сказал он мне. — Если уйдёшь поперёк, край соберётся под плечом.

— Я знаю.

— Поэтому и говорю.

Дверь закрылась.

Я выключила запись. В тишине стало слышно, как в коридоре перекатывают стойку с костюмами. Колёса дошли до соседнего зала и затихли.

— Почему линия оборвалась на нём? — спросила я.

Леонард закрыл партитуру левой рукой.

— В этом месте партнёр удерживает границу. Жюль удерживает вас.

— Для балета этого обычно достаточно.

— Для спектакля тоже. На закрытых репетициях вам нужно понять истинную фигуру. Потом сценическую версию можно исполнить с ним.

— А истинную — только с Королём Предела.

Он поднялся.

— С тем, кто способен удержать Корону и не дать ей забрать ваш центр.

Я посмотрела на его правую руку.

— Насколько хорошо двигаются пальцы?

Леонард согнул их. Повязка натянулась у ладони, но кровь не проступила.

— Достаточно.

Это означало, что больно. Я достала из сумки запасной бинт и положила на скамью рядом с бутылкой воды.

— Один подъём. Потом посмотрим.

— Хорошо.

Я включила запись заново.

Леонард встал на место Жюля. Слишком близко к началу мата, поэтому я показала ему на отметку у шва.

— Отсюда. И не раньше шестого счёта.

Он отступил на половину стопы.

— Куда вы поставите руки?

— Левая будет под рёбрами. Правой я удержу таз.

— Не давите на плечо.

— Не буду.

Я дождалась, пока он остановится.

— Можно.

Левая ладонь коснулась меня первой. Забинтованная правая легла поверх трико ниже талии. Он не проверял захват сжатием, как делал Жюль. Просто держал руки на месте и ждал моего движения.

Осколок под сердцем нагрелся. Чёрно-золотые линии поднялись по шее Леонарда, а на паркете светлый контур стал резче.

Я начала связку.

На шестом счёте правая стопа должна была освободить пол. Я оставила на ней достаточно веса, чтобы поймать себя самой. Леонард не поднял.

Пятка скользнула. Я села на мат и перекатилась через левое бедро, гася падение ладонью.

— Вы стояли рядом.

Я поднялась и проверила, не завернулся ли край мата.

— Да.

— Это была поддержка.

— Вы не вошли в неё.

Я стряхнула с ладони серое волокно.

— Жюль бы поднял.

— И рисунок снова оборвался бы. Если я сниму вас с ноги раньше, выбор сделаю я.

Вчера на крыше я говорила ему о праве на своё тело. Теперь он отказывался взять даже ту часть веса, которую я не отдала сама.

Я вернулась к началу мата и поправила край трико на бедре. До шестого счёта между нами оставалось четыре шага. Потом его руки снова должны были оказаться на мне, и привычная уверенность уже не помогала.

— Ещё раз, — сказала я.

Во второй попытке я отпустила правую стопу, но в последний момент развернула таз от его повреждённой ладони. Захват пришёлся выше. Леонард сразу разжал руки, и я упала вдоль шва на спину. Мат принял удар, однако воздух из лёгких вышел одним коротким звуком.

Он опустился рядом, не касаясь меня.

— Плечо?

Я подвигала правой рукой. Боль оставалась прежней.

— Цело.

— Вы изменили траекторию.

— У вас разрезана ладонь.

— Она выдержит ваш вес.

— Вы не можете этого знать.

— Могу.

Я села. На повязке появилась узкая тёмная полоса.

— Вижу.

Леонард тоже посмотрел на руку.

— Кожа разошлась. Пальцы работают.

Я открыла рот и вспомнила, как сама выходила на сцену со свежим швом на боку. Возражение пришлось оставить человеку разумнее нас обоих.

Я поднялась без его помощи.

Запись всё ещё шла. Агирре дошёл до конца четвёртого движения и начал следующий фрагмент, в котором партия Свидетеля вступала поверх хора. Я вернула дорожку назад.

— Если я отдам вес полностью, вы дождётесь счёта?

— Да.

— И не измените положение?

— Нет.

Ответ пришёл без паузы. Я поставила правую стопу на начало светлой линии.

— Тогда поддержите меня.

Леонард занял отметку за моим плечом.

Я не стала смотреть в зеркало. В нём можно было заранее увидеть его руки и решить, что падение уже остановлено. Вместо этого смотрела на шов под ногами.

Я замкнула круг через пятую позицию и вошла в поворот.

На шестом счёте я убрала правую стопу с пола.

Тело ушло назад. Живот сжался, но я не вернула ногу. Левая ладонь Леонарда приняла меня под рёбрами, а забинтованная правая удержала таз. Шероховатая ткань на секунду обожгла кожу через трико.

Он поднял меня не вверх, а через линию круга. Я оказалась почти параллельно полу, лицом к зеркалам. Левая нога продолжала диагональ, которую начала правая рука.

Светлый след не оборвался на его запястьях. Он прошёл по рукам Леонарда и поднялся к чёрному золоту у основания шеи. Оттуда линия вернулась ко мне под лопаткой.

Я уже видела такой знак в формулах Шестой соли. Им отделяли одну сторону договора от другой, не уничтожая ни одну из них.

В партитуре над четвёртым движением стояло «Цена», но наши тела вывели Разделение.

Зеркала потемнели.

Я сначала решила, что закрылось зрение. Потом увидела светлую полосу двери в каждом стекле. Исчезли только отражения зала. Мы с Леонардом остались внутри чёрных панелей двумя отдельными фигурами, соединёнными линией поддержки.

Его правая рука дрогнула. Под повязкой стало горячо, и тёмное пятно быстро дошло до запястья.

— Опускайте, — сказала я.

Он вернул меня на стопы на восьмом счёте. Ладони исчезли сразу.

Пол остался на месте. Мне всё равно понадобилось несколько секунд, чтобы снова почувствовать собственный вес.

Леонард отошёл к скамье. Я выключила музыку и бросила ему чистый бинт. Он поймал левой рукой.

— Я предупреждала.

— Да.

— Это не приносит мне удовольствия.

— Тогда не говорите таким тоном.

Я посмотрела на него. Он уже снимал мокрую повязку. Судя по его лицу, шутить он не пытался.

Зал начал возвращаться в зеркала, но моё отражение появилось позже фигуры Леонарда.

На паркете светился законченный знак. Там, где прежде оставался разрыв, теперь проходила тонкая чёрно-золотая линия.

Я подошла к партитуре и открыла четвёртое движение. Под нотами стояли короткие пометки для мужской партии, которые до сегодняшнего дня я читала как указания к поддержке. Теперь между знаками проступили линии. Автор спрятал порядок реакции внутри шагов.

Я перелистнула к финалу.

Восьмое движение называлось «Смерть». После него музыка продолжалась ещё восемь счётов, но хореографическая строка оставалась пустой.

— Здесь ничего нет, — сказала я.

— В сохранившейся копии — нет.

Я прижала страницы у корешка. Нить уходила глубже между последними тетрадями. Под ней торчала узкая полоска старой бумаги, срезанная почти вровень со швом.

Лист не выпал. Его вынули так, чтобы переплёт не рассыпался.

Леонард остановился с другой стороны рояля. Он уже закрепил чистый бинт, но на столешницу опирался только левой рукой.

— Движений должно быть девять, — сказала я.

Я раздвинула страницы сильнее и увидела на обрезке хвост чёрной буквы. Такой же рукой были написаны названия остальных частей.

— Последнее движение не потеряли. Его вырезали.

Глава 11

ДЕВЯТАЯ СОЛЬ

ГЛАВА 11

Трещины

На восьмом счёте Мила пошла вправо. Остальной кордебалет уже двигался влево.

Орлова ударила карандашом по папке, и Агирре снял руки с клавиш. Двадцать девушек остановились в одной позиции. Мила продолжала танцевать.

Она прошла между Селестой и Матео, не задев ни одного из них. Руки поднялись над головой. Корпус прогнулся сильнее, чем позволяла связка, а правая стопа провела по паркету старую диагональ.

Этого движения не было в нашей версии.

Я видела его в зеркальном коридоре. Так танцевала женщина в потемневшем стекле, пока остальные отражения стояли неподвижно.

— Мила, — позвала я.

Она не посмотрела.

У дальней стены Леонард оттолкнулся от панели. Повязка на его руке исчезла под перчаткой, но пальцы он всё ещё держал прямыми. За последние два дня разрез не закрылся.

— Музыку, — сказала Мила.

Агирре не пошевелился.

— Я сказала, музыку.

Голос принадлежал ей. Интонация — нет.

Орлова вышла на середину зала.

— Чен, закончить движение.

Обычно этого хватало даже Селесте. Мила поднялась на полупальцы и повернулась к зеркалам.

Её отражение запоздало.

Мила уже опустила руки, а девушка в стекле всё ещё держала их над головой. Потом отражение наклонило голову и прижало ладонь к зеркалу изнутри.

Я сорвалась с места раньше, чем Мила начала падать. Успела подхватить её под плечи и не дала удариться затылком. Колени скользнули по канифоли. Мы опустились у самого зеркала.

— Освободите место, — приказала Орлова.

Труппа отступила. Матео оказался рядом со мной и перевернул Милу на спину по моему движению. Я коснулась пальцами её шеи.

Пульс был быстрым. Дыхания не было.

— Талия! — крикнул Матео.

Физиотерапевт уже бежала от двери с медицинской сумкой.

В зеркале над нами поднялась вторая Мила. Теперь её лицо было гладким, словно под кожей не осталось костей. Из плеча вытянулась серебряная рука.

Селеста увидела её первой.

— Ника.

Я услышала в её голосе не вопрос, а предупреждение.

Леонард остановился слева от зеркала. Чёрное золото проступило у основания его шеи.

— Миррен, — сказал он. — Слабый. Он ещё не вошёл полностью.

— Не трогайте стекло.

— Если оно выйдет, я уничтожу оболочку.

— Вместе с тем, что держит её в Миле.

Он опустил руку.

Талия встала на колени напротив меня. Я откинула голову Милы и открыла дыхательные пути. Талия дала первый вдох через маску. Грудная клетка поднялась, но сама Мила не вдохнула.

Под тренировочной юбкой у меня был плоский полевой футляр. После нападения в пятом зале я носила его даже на классе. Замок открылся под большим пальцем.

— Что вы достаёте? — спросила Талия.

— То, что вернёт ей дыхание.

— Это лекарство?

— Не совсем.

Я выбрала синюю ампулу. Вторая соль ослабляла приказ, но не могла убрать того, кто уже держался за человека изнутри. Мне требовалось лишь заставить демона разжать хватку.

Стекло треснуло в салфетке. Я провела одной каплей под челюстью Милы. Синяя линия ушла к уху и остановилась там, где пульс бился быстрее всего.

Отражение дёрнулось. Серебряная рука втянулась обратно.

— Ещё вдох, — сказала я Талии.

Она прижала маску плотнее.

Я достала Восьмую соль. Алый раствор отделял демона от живого носителя, но вместе с ним мог забрать память. Полная доза предназначалась для взрослого человека с устойчивой оболочкой. Мила весила меньше меня и уже потеряла пятнадцать минут возле зеркального коридора.

Я перевернула ампулу иглой вниз и дождалась одной капли.

— Ника, что это? — спросил Матео.

— Потом.

Отражение Милы снова прижало ладонь к стеклу. На этот раз поверхность прогнулась наружу.

Я коснулась алой каплей центра отражённой ладони.

Зеркало стало мягким под иглой. Из него потянулась тонкая серебряная нить и вошла Миле в грудь. Я зацепила нить кончиком ампулы, затем повела в сторону. Алый след отделил её от тела.

Мила выгнулась у меня на руках.

Талия отшатнулась, но маску не отпустила. Матео удержал Милу за плечи. В зеркале безликая девушка раскрыла рот.

Звука не было. По стеклу пошла трещина.

Леонард поднял левую ладонь. Чёрное пламя легло вдоль трещины и не приблизилось к Миле. Серебряная фигура рассыпалась внутри зеркала, а алая нить свернулась на игле в тёмный комок.

Мила вдохнула.

Воздух вошёл резко. Она закашлялась и попыталась сесть, но Матео удержал её на полу.

— Лежи, — сказал он.

— Я опоздала?

— Пока только на собственное спасение.

Она моргнула и посмотрела на зеркало. Серебряный след исчезал за её отражением.

— Там была женщина.

Никто не сказал, что ей показалось.

Орлова медленно обвела взглядом зал. Телефоны остались в сумках у стены. Дверь была закрыта. Кроме артистов здесь находились Агирре и Талия. Скрыть увиденное от всех уже не могла никакая Вуаль.

— Репетиция окончена, — произнесла Орлова. — Из зала никто не выходит. Доминик, закройте коридор и найдите мне человека, который умеет объяснять серебряных женщин в зеркалах.

Доминик стоял у двери с лицом человека, которому только что показали пункт расходов без предельной суммы.

— Боюсь, в штатном расписании такого нет.

— Тогда начните с владельца.

Селеста подошла ближе. На её щеке осталась красная полоса от волос, выбившихся во время диагонали. Она смотрела на алую ампулу в моей руке.

— Ты знала.

— Не всё.

— У Милы пропало время. На пальцах была пыль. Ты решила, что достаточно умыться, и вернула её на репетицию.

— Я искала причину.

— Нашла?

Я посмотрела на треснувшее зеркало.

— Сейчас — да.

Селеста повернулась к Леонарду.

— А вы? Вы вернули балет, после которого люди падают без дыхания. Тоже искали причину?

Он не стал напоминать о том, что постановку танцевали задолго до его возвращения.

— Я знал, что старый рисунок влияет на Порог. Я недооценил заражённую канифоль и допустил продолжение репетиций.

— То есть знали достаточно.

— Да.

Ответ не успокоил её. Он хотя бы оставил злость там, где она возникла.

Орлова указала на треснувшее стекло.

— До полного объяснения постановка остановлена. Если кто-нибудь попробует арендовать другой зал за моей спиной, я остановлю вместе с постановкой его карьеру.

Жюль сложил руки на груди.

— Наконец-то правило, которое понятно всем присутствующим.

Леонард повернулся к Бастиану, появившемуся у двери вместе с охраной.