Девятая Соль

— Согласен.

— Даже если решите, что приказ спасёт мне жизнь.

Корона отозвалась недовольством. Для неё сохранение осколка оправдывало любой способ. Именно поэтому условие следовало принять.

— Даже тогда.

— Вы не прикасаетесь ко мне без разрешения.

— При непосредственной угрозе, когда вы не сможете ответить?

Она помолчала.

— Только чтобы убрать меня из опасности или оказать неотложную помощь. Как только я смогу отвечать, вы снова спрашиваете.

— Согласен.

— Вы не вмешиваетесь в мою карьеру. Больше никаких назначений, сделанных через голову Орловой. Никаких условий, связывающих работу труппы с моими решениями.

— Кроме уже объявленной постановки. Вопросы безопасности «Девятой двери» останутся за мной.

— Безопасность — да. Состав, роли, репетиции и мой контракт — нет.

— Если художественное решение откроет Порог, я его остановлю.

— После того как объясните причину мне и Орловой.

Она не просила власти, которой не умела пользоваться. Требовала только, чтобы власть не действовала через неё тайно.

— При наличии времени, — сказал я. — При немедленной угрозе сначала остановлю.

— Потом объясните всё, а не удобную часть.

— Да.

— И последнее: я получаю сведения обо всех угрозах труппе. Не только о тех, которые вы сочтёте полезным показать.

— О подтверждённых угрозах.

— И о вероятных, если из-за них вы меняете охрану, доступ или репетиции.

Формулировка была точнее моей.

— Согласен.

Ника взяла лежавшую рядом ручку и вписала условия в оба экземпляра. Почерк оказался мелким, прямым, без единой лишней линии.

— Теперь ваши, — сказала она.

— Вы сообщаете мне обо всех симптомах, связанных с солями, осколком и Пределом. Сразу, а не после того, как сердце возобновит работу.

Ручка остановилась.

— Моё тело не входит в цену доступа к архиву.

— Именно поэтому вы сохраняете над ним власть. Я не требую обследования или лечения без согласия. Требую информации, если изменение в вашем теле способно отозваться в Короне и открыть Порог.

— Вы хотите знать каждый раз, когда у меня кружится голова?

— Да.

— Нет.

— Тогда каждый раз, когда появляется металлический вкус, нарушение зрения, дрожь, боль возле сердца или изменение ритма.

Она прищурилась.

— Откуда вы знаете про металлический вкус?

— Ливия описывала его в ранних отчётах.

На имени матери лицо Ники закрылось.

— Только симптомы, связанные с реакцией, — сказала она. — И вы не передаёте их Ордену или врачам без моего разрешения.

— Если вы в сознании — не передаю.

Она добавила условие.

— Второе, — продолжил я. — Вы не выходите одна против Дома Велис.

— Я не принимаю запретов на задания.

— Тогда назовём это уведомлением. Если вы знаете, что цель связана с Велис, вы сообщаете мне и берёте союзника.

— Союзника выбираю я.

— Если он понимает природу противника.

— Вы не обязаны быть этим союзником.

— Не обязан.

Она записала и это.

— Третье: вы не применяете Девятую соль на мне без предупреждения.

Впервые с момента прихода Ника улыбнулась. В этой улыбке не было тепла.

— Как вы представляете себе предупреждение? «Деверейн, через три секунды я сделаю вас смертным»?

— Трёх секунд будет достаточно.

— А если вы нападёте первым?

— Для непосредственной защиты предупреждение не требуется. Во всех остальных случаях — требуется.

— Чтобы вы успели остановить меня?

— Чтобы Корона не приняла вашу смерть за приемлемый способ защитить себя.

Улыбка исчезла.

Она смотрела на меня несколько секунд, затем записала последнюю строку.

— Зовите своего специалиста.

Я подошёл к двери архивной комнаты, но не открыл её.

— Элара Венн может войти.

Ручка двери повернулась сразу.

Элара появилась в светлом костюме, слишком строгом для полуразрушенной лаборатории. Круглые очки ей не требовались; они отвлекали людей от серебряных письмен в глазах. На пальцах оставались следы чернил.

Она остановилась у порога и дождалась кивка Ники.

— Госпожа Веласко, — сказала Элара. — Я архивист и юрист Двора Девяти Домов. Сегодня — только независимый эксперт. Функцию магического Свидетеля я не принимаю.

— Удобно называть независимым экспертом человека своего Двора, — заметила Ника.

— Я принадлежу Дому Сибил. Господину Деверейну я подчиняюсь, пока он представляет закон и сам его соблюдает. Это менее удобная форма верности, чем личная.

Ника протянула ей лист.

Элара не взяла бумагу. Сначала надела тонкие перчатки, затем провела пальцем над каждой строкой, не касаясь чернил. Серебряный узор появился в воздухе и распался на отдельные значения. Ни одно не потянулось к Пределу.

— Магической печати нет, — сказала она. — Истинные имена не использованы. Кровь, пепел и долговой носитель отсутствуют. Я не закрепляю соглашение и не становлюсь третьей стороной. Останутся только последствия, которые вы сумеете причинить друг другу обычными способами.

Она посмотрела на клинок Ники.

— Судя по обстановке, способы уже обсуждались.

— Подпишете как человеческий свидетель? — спросила Ника.

— Подпишу подтверждение экспертизы, а не ваших обещаний. Иначе документ может решить, что обладает характером. Документы с характером обычно переживают владельцев и портят архивы.

Элара вписала в оба экземпляра строку подтверждения, расписалась и передала ручку мне.

Я первым подписал оба экземпляра.

Ника следила за движением пера. Возможно, ждала чёрного золота или иной реакции Предела. Чернила просто впитались в бумагу.

— Если я нарушу условие, — сказал я, — вас не удержит магия.

— Меня она и сейчас не удерживает.

Она подписала оба экземпляра полным именем: Ника Веласко. Осколок отозвался слабым теплом, но бумага осталась бумагой.

Элара забрала один экземпляр в архив. Второй Ника сложила вчетверо и убрала во внутренний карман костюма.

— Кровь сегодня брать не будем, — сказала она. — Сначала я проверю контейнер и составлю протокол.

— Разумно.

— Не привыкайте соглашаться.

— Я постараюсь распределять это качество экономно.

Она убрала клинок в крепление на предплечье. Не полностью расслабилась, но впервые с момента прихода поставила обе стопы на пол.

Мне следовало считать соглашение достаточным результатом. Я получил доступ к её знаниям и право знать, когда осколок снова начнёт убивать человеческое сердце. Это было важнее отношения Ники к моим словам.

И всё же, когда она отказалась верить, я почувствовал потерю сильнее, чем прижатое к горлу лезвие.

Подчинить её можно было одним приказом. Доверие не подчинялось ни Короне, ни имени, ни правильно составленному документу.

Именно его я хотел получить.

Тень под оплавленным шкафом стала глубже.

Ника заметила движение одновременно со мной. Клинок снова оказался у неё в руке, а Элара отступила к стене, освобождая центр помещения.

Из тени вышел Моро.

В человеческом мире он принимал облик крупной чёрной борзой. Ни одна борзая не достигала плечом человеческого бедра и не оставляла дымных следов. Моро втянул воздух. В тёмно-серых глазах вспыхнули золотые кольца.

— Это ваше? — спросила Ника.

— Он не принадлежит мне.

— Тогда почему вышел из вашей тени?

— Потому что моя оказалась ближе.

Моро приблизился.

Я не позвал его и не чувствовал нарушенной клятвы, которая могла бы привести порогового зверя в лабораторию. Он смотрел только на Нику.

— Если он сделает ещё шаг, — предупредила она, — я проверю Четвёртую соль на нём.

— В соглашении ничего не сказано о Моро.

— Я внесу дополнение.

Зверь остановился на расстоянии вытянутой руки. Обнюхал воздух у её перевязанной ладони, затем медленно поднял морду к груди.

Осколок Короны ответил.

По чёрной шерсти Моро прошла золотая рябь. Он издал низкий звук, от которого стекло в новых штативах дрогнуло, вытянул передние лапы и опустил голову к полу.

Ника не пошевелилась.

— Что он делает? — спросила она.

Я знал ответ.

Моро никогда не склонял голову перед человеком. Передо мной он сделал это лишь однажды — в день, когда Корона признала нового Хранителя.

Теперь пороговый зверь поклонился осколку у сердца Ники Веласко.

Глава 7

ДЕВЯТАЯ СОЛЬ

ГЛАВА 7

Зеркальный коридор

На пятый день Селеста отказалась мне помогать.

Хуже всего было то, что я её понимала.

— Нет, — сказала она.

Агирре снял руки с клавиш. У стены Матео перестал разминать больное колено.

Орлова закрыла партитуру.

— Я просила показать Веласко работу корпуса.

— А я отказалась репетировать её в партии, на которую меня не допустили даже к прослушиванию.

Селеста произнесла это спокойно. Она продолжала разглаживать на полотенце складку, которой уже не было.

— Это один переход, — сказала Орлова.

— Это мой труд.

После двух дней без общих репетиций труппа вернулась в студию готовой работать. Готовность смотреть, как меня ставят на место, прилагалась бесплатно.

Я отошла к станку.

— Она права.

Орлова повернула голову медленно. Так она смотрела на человека, который только что превратил обычную ошибку в личное оскорбление искусства.

— Веласко, я сама решу, кто ведёт репетицию.

— А Ким решит, кому отдаёт то, чему училась двадцать лет. Я разберусь.

Селеста наконец встретила мой взгляд. Злость не исчезла, но заранее приготовленный ответ ей больше не подходил.

— Прекрасно, — отрезала Орлова. — Тогда разбирайтесь. Ким, на место.

Музыка началась снова.

Из дальнего угла я начала четыре шага к повороту с остановкой на полупальцах. Затем рука проходила перед лицом, пока корпус уходил назад без потери оси.

В партитуре движение называлось «Открыть имя». Орлова называла его «Не вывихнуть Веласко плечо».

На первом проходе я слишком рано отдала вес пятке. Во второй раз удержала стопу, зато музыка ушла вперёд и оставила меня заканчивать поворот в одиночестве.

Я всё же устояла.

— Это было красиво, — подала голос Мила от рояля.

— Телефон убери, — сказала Орлова.

— Я не снимала.

— Поэтому у тебя есть шанс дожить до вечера.

Мила прижала телефон к груди. Изображать невинность ей мешал талант к совершенно противоположным ролям.

Я повторила переход без музыки. Вес прошёл через корпус и только тогда повёл руку. На шестой попытке движение перестало со мной спорить.

Мне не требовалось, чтобы оно меня любило.

К концу часа икры горели привычно. Осколок под грудиной молчал, и после поклона Моро это было самым нормальным событием за последние два дня.

Орлова объявила перерыв.

Матео подошёл ко мне, скрывая хромоту ровно до тех пор, пока не решил, что я смотрю в другую сторону.

— Ты могла позволить Елене содрать с Селесты кожу.

— Тогда пришлось бы ждать, пока освободится зеркало.

— Вот за эту душевную щедрость тебя и любят.

Он протянул кислый леденец. Я убрала его за щёку и посмотрела на повязку.

— Колено.

— Всё ещё моё.

— Состояние.

— Недовольно жизнью. У нас с ним много общего.

Матео улыбнулся. Ладонь всё же легла на станок раньше переноса веса.

У рояля Мила раскрошила канифоль носком пуанта. Язык отозвался сладостью, слишком слабой для уверенности и слишком знакомой, чтобы её забыть. После нападения весь запас заменили, и проверка Деверейна признала упаковки чистыми.

Теоретически канифоль была чистой. Практика этой недели плохо относилась к теориям.

Мила взяла бутылку со скамьи.

— Наберу воды. Постарайтесь без меня не испортить постановку.

Телефон она оставила на рояле и вышла через главную дверь.

Через десять минут Агирре уже играл вступление. Место Милы у правой стены оставалось пустым, но Орлова ограничилась взглядом на часы.

На пятнадцатой минуте открылась боковая дверь.

Мила вошла из технического прохода. Бутылка в её руке была всё ещё пустой.

— Чен, — произнесла Орлова.

— Я быстро.

— Ты исчезла на пятнадцать минут.

Мила рассмеялась, ожидая поддержки. Никто не отозвался.

— Я только вышла.

Она перевела взгляд с главной двери на боковую. Уверенность на её лице продержалась ещё секунду.

— Где ты была? — спросила я.

— За водой.

— Кулер в другом коридоре.

— Значит, решила срезать.

— Через закрытое крыло?

Мила потянулась за телефоном. Время на экране заставило её моргнуть, но испугаться она не успела: Орлова велела встать к стене и сначала посмотреть комбинацию.

Со стороны Мила просто перепутала двери в старом театре.

Серый след на крышке бутылки тоже выглядел обыкновенной пылью.

Я подошла ближе.

— Покажи руку.

— Зачем?

— В западном крыле снимали старую краску. Если хочешь проверить её на свинец — оближи пальцы.

Она раскрыла ладонь без дальнейших споров.

Пыль забилась в линии кожи. Среди серых крупинок лежали плоские частицы серебрения, и каждая возвращала свет отдельной холодной точкой.

Я взяла у рояля салфетку и провела ею по её пальцам.

— Вымой руки.

— Со мной всё нормально.

— Вода переживёт разочарование.

Мила закатила глаза и направилась к главной двери. Я поймала Матео за рукав прежде, чем он успел вернуться к станку.

— Побудь с ней до конца репетиции.

Матео посмотрел на меня внимательнее.

— Ты знаешь, что случилось?

— Пока нет.

Он хотел спросить ещё, однако Мила уже звала его из коридора. Матео коротко кивнул и вышел следом.

Салфетку я сложила пылью внутрь.

— Там не снимали краску, — сказала Селеста.

Она стояла у окна и смотрела не на меня, а на боковую дверь.

— Западное крыло закрыли раньше ремонта.

— Я знаю.

— Тогда зачем соврала?

Я убрала салфетку в карман.

— Чтобы Мила вымыла руки.

Селеста сжала полотенце. На этот раз не стала складывать.

— Если выяснишь, скажи Орловой.

— Скажу.

Это не было перемирием. Но впервые за утро мы стояли с одной стороны зеркала.

* * *

В одиннадцать сорок три студия наконец опустела.

Я заперлась в комнате для инвентаря и расправила салфетку на крышке полевого футляра. Первая соль растворилась прямо на ткани.

Обычная пыль не изменилась. Частицы серебрения приподнялись над ней и потянулись к двери тонкой линией.

След не принадлежал Миле.

Он только воспользовался её движением.

Я сложила салфетку и вернула её в карман.

Деверейну написала: «После канифоли появился сладкий привкус, а Первая соль подтвердила Велис. След ведёт в западное крыло; жду у двери».

Отправленное сообщение стало неприятно похоже на выполнение условий договора.

Ещё неприятнее было то, что в этот раз условия имели смысл.

Линия спустилась на уровень сцены и прошла сквозь дверь с табличкой «Хранилище декораций». Замок был новым, но язычок прошёл мимо паза. Миле не понадобился ключ, чтобы войти без собственного решения.

Я остановилась у порога.

— Не открывай, — сказала Ирина Белл за моей спиной.

Она несла чёрные покрывала, перекинув их через обе руки. Сантиметровая лента лежала на шее поверх тёмного платья.

— Я ещё не открыла.

— Поэтому успела предупредить.

— Вы каждую ночь их закрываете?

— Каждую ночь кто-нибудь моложе меня уверен, что можно не закрывать.

Ирина поставила покрывала на старый сундук и посмотрела на замок.

— Мила вернулась отсюда во время репетиции.

— Она знает это крыло?

— Она этого не помнит.

Вопросы исчезли с лица Ирины. Осталось правило, которое она явно повторяла не первый десяток лет.

— После полуночи не касайся стекла. Если покрывало сорвано, верни его до последнего удара часов.

— Почему?

— Потому что днём зеркало возвращает свет. Ночью оно возвращает желание.

До полуночи оставалось меньше десяти минут.

— Мила коснулась его днём.

Ирина перевела взгляд на дверь.

— Тогда одного правила уже недостаточно.

Из-за двери донёсся скрип пуанта.

Медленное бурре. Площадки были стёрты сильнее с правой стороны, и танцовщица каждый раз ловила равновесие на последней доле.

— Вы обещали ждать у двери, — произнёс Деверейн позади меня.

— Я у двери.

— С рукой на ручке.

— И выполнила обещание. Не привыкайте.

Он подошёл со стороны лестницы без пиджака. Рукава чёрной рубашки были закатаны до предплечий, будто моё сообщение вытащило его из кабинета раньше, чем он решил, кем хочет выглядеть.

Ирина посмотрела на него так, будто право собственности не освобождало от правил.

— После полуночи к стеклу не прикасаться, — сказала она. — Я приведу Орлову.

— До полуночи семь минут, — ответил Деверейн.

— Значит, постарайтесь не потратить восьмую.

Она ушла к лестнице. Покрывала остались на сундуке, а серебряная линия у порога начала гаснуть.

Скрип повторился.

Деверейн проследил взглядом за исчезающим следом.

За дверью что-то мягко ударилось о раму.

— Мила была там, — сказала я. — След исчезает.

Он взял с сундука верхнее покрывало.

— Тогда пойдём вместе.

Я толкнула дверь.

* * *

Зеркала стояли вдоль обеих стен, оставляя между рамами проход шириной в два шага. Часть скрывали выцветшие полотна; открытое стекло возвращало редкий свет ламп мутным серебром.

Я оставила дверь открытой. Деверейн вошёл следом и остановился так близко, что тепло осколка отделилось от моего собственного. Покрывало лежало у него на руке.

— Не приближайтесь к стеклу.

— Вы удивительно предсказуемы, когда беспокоитесь.

— А вы — когда делаете вид, что не слышите.

В первом открытом зеркале женщина поднялась на пуанты.

На ней было старое репетиционное платье. Она начала бурре, хотя я не двигалась, и сбилась именно там, где изношенная площадка перестала держать правую стопу.

Соседнее стекло подхватило движение. Другая балерина повторила его в чёрном трико, сшитом задолго до моего рождения.

Призрак посмотрел бы на нас. Эти женщины продолжали репетицию.

Я открыла дар шире. От груди первой балерины тянулась карминовая нить, которая проходила через серебрение и выходила из следующего зеркала уже толще. Чужое желание быть выбранной цеплялось за неё, не спрашивая имени.

Нить уходила сквозь стену к главной сцене.

Не к зрителям.

К точке, где ведущая балерина перед премьерой касалась пола правой ладонью.

Театр хранил не аплодисменты. Он собирал то, ради чего люди выходили на больную стопу и всё равно просили музыку начать сначала.

У дальнего зеркала след Милы поднялся на высоту плеча. На стекле темнели четыре отпечатка; пятый палец не успел коснуться поверхности. Я остановилась в шаге.

В глубине зеркала появилась Мила. Она стояла ко мне боком и смотрела туда, где для неё должен был находиться зал. Потом провела рукой начало движения «Имя».

Ладонь легла в центр незамкнутого круга. Отражение сменилось моим.

Белый сценический костюм плотно облегал рёбра. Линии незавершённой Короны сходились над головой, оставляя за спиной открытую дверь.

Это было не будущее. Велис работал с желанием, а моё слишком долго училось притворяться решением.

— Госпожа Веласко, — сказал Деверейн.

В зеркале снова появилась Мила. Теперь она била по стеклу изнутри.

Я знала, что её уже проводит домой Матео. Знала и всё равно подняла руку: если украденные пятнадцать минут остались здесь, я не могла уйти, не поняв, что в них поместили.

Зеркало не создало это желание. Оно только убрало всё, что ему мешало.

Над сценой начали бить часы.

На последнем ударе моя ладонь коснулась стекла.

Серебряная поверхность подалась, как вода. Пальцы ушли в неё до второй фаланги. Холод уже достиг локтя, когда я попыталась отдёрнуть руку.

Коридор исчез.

Под ногами оказалась старая сцена. Масляные рампы били в глаза, и чужая правая стопа горела в тесной туфле. Женщине обещали главную партию, если она закончит вариацию.

Она знала, что ей солгали.

Музыка всё равно заставила нас поднять руку.

Сцена сменилась. Теперь пустой желудок сводило от первого прыжка, а голос из кулисы напоминал, что вторых составов никто не помнит.

Желание осталось прежним.

Пусть сегодня выберут меня.

Оно вошло под кожу вместе с музыкой и нашло там моё собственное. Я тоже хотела главную партию. Хотела, чтобы она принадлежала работе, хотя ни одна честная репетиция уже не могла отменить решение Деверейна.

Моё тело начало поворот в настоящем коридоре.

Поворот швырнул меня плечом в раму. Ладонь осталась внутри зеркала.

Голоса произнесли одну фразу:

— Недостающая часть Короны вернулась.

Покрывало соскользнуло с руки Деверейна, когда он обхватил меня поперёк талии и перехватил предплечье выше исчезающей в серебре кожи.

— Ника, отпустите движение.

Деверейн впервые назвал меня по имени.

Я бы предпочла заметить это в менее унизительных обстоятельствах.

— Не могу.

Его дыхание коснулось моих волос.

— Можете. Оно не придумало желание, только усилило. Вы хотели увидеть. Теперь решите, что уже видели достаточно.

Признать это оказалось больнее плеча.

Я закрыла глаза.

— Достаточно.

Пальцы разжались. Деверейн потянул меня назад, но стекло натянулось за ладонью холодной плёнкой.

Он отпустил моё предплечье и прижал свободную руку к зеркалу.

Чёрное пламя прошло под его кожей.

Стекло выпустило меня.

Мы отлетели к противоположной стене. Деверейн принял удар спиной и удержал меня, пока стопы снова не нашли пол.

— Можете стоять?

— Вы уже проверяете.

Он сразу убрал руки.

Конечно.

Несмотря на боль, плечо двигалось; ладонь осталась целой. Деверейну зеркало назначило другую цену.

От центра ладони к запястью шёл чёрный ожог с тонким золотым краем. Корона пыталась стянуть рану и каждый раз отступала.

— Дайте руку.

Он протянул её без вопроса.

Я взяла его за запястье. Кожа была горячей. Я задержала пальцы дольше, чем требовал осмотр.

— Вы знали, что зеркало вас обожжёт.

— Я знал, что оно держит вас.

Будто второго факта было достаточно, чтобы первый потерял значение.

Мне не понравилось, как легко тело согласилось с такой арифметикой.

— Почему рана не закрывается?

— В стекле слишком много чужой воли. Корона не может приказать ей забыть.

— Что означала фраза обо мне?

Деверейн посмотрел на зеркало. Моё отражение снова двигалось вместе со мной.

— Оно почувствовало часть своей структуры.

— Как она оказалась во мне?

— Я могу дать вам ответ, который вы не сможете проверить. Вы всё равно хотите его услышать?

Десять лет назад я уже приняла одну удобную версию событий. На ней Гидеон построил мою жизнь, а Орден — оружие.

Я отпустила запястье Деверейна.

— Нет.

— Поэтому я молчу.

— Не путайте честность с милосердием.

— Я давно не путаю.

Из открытой двери донеслись шаги. Ирина появилась первой; Орлова шла за ней и явно собиралась выяснить, почему запрет снова оказался самым привлекательным местом в здании.

Они увидели руку Деверейна.

— Покрывала, — сказал он. — К стеклу кожей не прикасайтесь.

Орлова не стала тратить время на вопросы. Она взяла верхнее полотно с сундука, а Ирина закрыла зеркало напротив.

Я вернулась к раме и подняла покрывало, которое Деверейн уронил во время рывка.

В следующем зеркале стоял Гидеон.

Белая рубашка была расстёгнута у горла. Он смотрел прямо на меня, хотя в настоящем коридоре за стеклом оставалась только пустая стена.

Я обернулась.

За моей спиной никого не было.

В отражении Гидеон поднял руку и приложил к стеклу два пальца.

Так он всегда проверял мой пульс.

В коридоре его не было.

Но зеркало узнало его.

Глава 8

ДЕВЯТАЯ СОЛЬ

ГЛАВА 8

Под городом

Гидеон прислал координаты через семнадцать минут после того, как зеркало показало мне его лицо.

К этому времени западное крыло снова заперли. Ирина осталась проверять покрывала, а Орлова увела меня в кабинет и приложила к плечу пакет со льдом. Она не спрашивала, почему Деверейн вышел из зеркального коридора с обожжённой ладонью. Только велела не поднимать правую руку выше головы до утра.

Я пообещала.

Одного обещания на ночь, видимо, показалось мало.

Сообщение пришло по защищённому каналу Ордена. Малый разлом обнаружили в северном коллекторе под Сан-Эстелем. Следов имени рядом не было; дежурная группа работала у порта и добралась бы не раньше чем через сорок минут. Контур требовалось закрыть до двух часов, пока прилив не поднял воду.