Девятая Соль

В конце Гидеон приписал: «Можешь отказаться».

Он всегда оставлял мне выбор, когда знал, какой ответ я дам.

Я увеличила схему. Служебная ветка проходила под западным крылом «Аурелиана», затем уходила к старому водосбросу. Точка разлома лежала на той же линии, куда исчез карминовый след из зеркал.

Совпадение не являлось доказательством. Я знала это и всё равно сверила обе линии ещё раз.

Я открыла переписку с Деверейном. Последним там оставалось моё сообщение о следе Велис и просьба ждать у двери. Написала: «Орден обнаружил разлом под театром».

Потом стёрла.

Наше условие звучало точно. Если я знаю, что цель связана с Велис, я уведомляю его и беру союзника. Сейчас у меня была линия на карте и зеркало, которое знало Гидеона. Подозрение не становилось знанием только потому, что мне было страшно проверить его одной.

Эта формулировка продержалась до служебного люка.

* * *

Под городом бетон хранил холод даже после жаркого дня. Лестница опустила меня на два уровня, к каналу шириной в пару шагов. Вода шла между узкими выступами стен и шевелила ржавую цепь у дна. Дальше тоннель поворачивал на север.

Связь исчезла после первого пролёта. Я могла подняться и отправить сообщение с улицы. Вместо этого проверила крепление клинка под рукавом и пошла глубже. Полевой футляр при каждом шаге касался левого бедра.

Плечо отозвалось на первый низкий свод. Синяк уже наливался под кожей там, где зеркало швырнуло меня в раму. Я держала правый локоть ближе к корпусу. Шаги считала, чтобы не думать о двух пальцах на стекле.

Координаты привели к технической камере. Вход находился у южной стены на площадке, пересекавшей канал. От неё вдоль воды тянулись два бетонных карниза. У противоположной стены их соединял решётчатый мостик, а под ним темнела заслонка старого шлюза.

Разлом находился не в бетоне.

Он лежал в воде.

Отражение потолка расходилось вокруг тонкого чёрного разреза. Настоящая щель пряталась у основания северной стены, но вода вытягивала её к середине канала и заставляла казаться ближе. Стоило смотреть прямо — линия исчезала. Боковое зрение возвращало её вместе с давлением под грудиной.

Я вышла на левый карниз. Его ширины хватало для одной стопы рядом с другой, но не для выпада. До дальнего мостика оставалось около десяти метров.

Первая соль осела на воде прозрачной плёнкой. У края разлома она стала карминовой.

Вот тогда подозрение превратилось в знание.

Я посмотрела на тёмный экран телефона. До лестницы было меньше минуты. Чтобы вернуть сигнал, пришлось бы подняться ещё на один пролёт.

Разлом дрогнул и стал длиннее на ширину ладони.

Я убрала использованную ампулу в контейнер и продолжила путь.

Не потому, что забыла условие. Я решила, что успею нарушить его без последствий.

За спиной царапнул металл.

На входной площадке стоял Моро.

Чёрная борзая почти упиралась спиной в низкий свод. Дымные следы стекали с шерсти на бетон и исчезали, не коснувшись воды. Золотые кольца в его глазах сузились, когда он посмотрел на меня.

— Если вы пришли читать мне мораль, придётся встать в очередь.

Моро оскалил зубы.

Его тень поднялась прежде, чем он двинулся. Из неё шагнул Деверейн.

Он был без пальто. Правую ладонь закрывала свежая чёрная повязка, край которой уже потемнел от крови. Деверейн остался на входной площадке и не загородил лестницу.

— Моро нашёл вас по нарушенному слову, — сказал он.

Зверь снова показал зубы. На этот раз я поняла выражение.

— Мы не давали магической клятвы.

— Она ему не нужна.

— Я не лгала.

Деверейн посмотрел на карминовую плёнку возле моей ноги.

— Вы узнали след Велис и не вернулись наверх.

— Разлом растёт.

— Именно поэтому вы должны были взять союзника.

— Вы им не назначены.

— Нет.

Он не стал приближаться. Это раздражало сильнее, чем попытка приказать мне вернуться.

— Тогда можете уйти.

— Могу.

В воде между нами открылось лицо.

Оно было белым и гладким, пока не поднялось над поверхностью. Затем на нём проступили глаза. Под кожей потянулись карминовые прожилки, собирая человеческие черты из чужого желания.

Второе существо выбралось на правый карниз.

Деверейн уже двигался. С южной площадки он перешёл на правую сторону, оставив мне левую. Моро развернулся к лестнице и закрыл единственный выход из камеры.

Первый демон поднялся передо мной, отрезая путь назад. Его оболочка блестела, как мокрый гипс, а внутри неё шевелилась красная нить.

Я вынула клинок.

— Не закрывайте разлом, пока я не вскрою оболочки.

— Жду вашего сигнала.

Демон бросился без замаха. На узком карнизе мне некуда было уходить вбок. Я перенесла вес назад и пропустила его руку перед грудью. Керамика вошла под локоть. По оболочке она скользнула, оставив серую борозду.

Четвёртая соль треснула в ампуле под большим пальцем. Я смочила ею лезвие и ударила снова.

Белая поверхность потяжелела сразу, и демон просел на опорной ноге. Бетон под ним хрустнул, когда красная нить натянулась от груди к разлому.

На противоположной стороне Деверейн не касался своего противника. Он уходил от ударов вдоль карниза, заставляя существо разворачиваться на тесной опоре. Чёрное золото проступило под кожей его шеи, но приказа не последовало.

Он действительно ждал. Я разрезала оболочку от плеча к груди.

— Сейчас.

Чёрное пламя прошло над водой и перерезало карминовую нить. Демон передо мной выгнулся. Из трещины посыпалась серая крошка, однако имени в пепле не было. Оно успело уйти обратно в разлом.

Второе существо прыгнуло на решётчатый мостик, и металл загудел под его весом. Деверейн отступил, давая мне прямую линию через канал.

Я метнула клинок.

Лезвие вошло в бок демона, и Четвёртая соль разошлась по оболочке. На следующем движении Деверейн перехватил не тело, а нить внутри. Чёрное пламя сомкнулось вокруг неё и потянуло наружу.

Существо повернуло ко мне голову.

На его лице был Гидеон.

Это было не отражение из зеркала, а живое лицо с усталыми складками возле глаз. Он поднял два пальца, будто собирался проверить мой пульс.

— Девочка моя, — сказал демон его голосом. — Подойди.

Я сделала шаг к мостику.

Деверейн не произнёс моего имени и не приказал остановиться. Он ослабил хватку на карминовой нити, оставляя решение мне.

Гидеон никогда не звал меня так во время задания.

На охоте он говорил «агент Веласко», даже когда мне было пятнадцать и я едва удерживала ампулу обеими руками. Ласка принадлежала безопасному кабинету. Демон поставил её не на то место.

Я выдернула запасной клинок из крепления у предплечья и рассекла поднятую руку.

Лицо Гидеона треснуло.

— Забирайте нить.

Деверейн сжал ладонь. Чёрное пламя вырвало карминовый след из оболочки, и та рассыпалась на решётке. Вместе с серой крошкой на металл выпала тонкая ампула. Моё первое лезвие легло рядом, а запасное я вернула в ножны на поясе.

Вода под мостиком остановилась.

Затем пошла в обратную сторону.

— К заслонке, — сказала я.

Деверейн отступил по правому карнизу к ближнему концу разлома. Я заняла ту же точку слева. Чёрная щель вытянулась от наших ног к северной стене, где над ней проходил решётчатый мостик. Моро не покинул входную площадку; из южного тоннеля уже доносился скрежет новых оболочек.

Разлом поднялся из воды до высоты колена. За чёрной линией не было другой камеры; там вообще не существовало расстояния. Предел давил на глаза и заставлял видеть движение, которого тело не совершало.

Я достала Пятую соль.

— Я веду соль по левому краю до мостика. Вы держите правый и замыкаете начало. Не тяните на себя.

— Понял.

Я разбила горлышко ампулы о металлический выступ. Чёрная соль легла на бетон матовой линией. Я повела её от ближнего конца к мостику, сохраняя одинаковую толщину. Здесь не требовалась сила. Только непрерывность.

Деверейн опустился на одно колено напротив. Его левая ладонь закрепила чёрное пламя у начала контура. Когда он поднялся, огонь пошёл вдоль правой стороны и остановился у каждого моего движения, не опережая соль.

С юга ударил Моро. Камера отозвалась низким рыком. Он удерживал проход, пока за его спиной серые тела теснились на лестнице.

Я дошла до решётки и повернулась боком. Ампула оставалась в правой руке. Левой я держалась за стойку мостика, чтобы не сорвать линию плечом.

Из серой крошки у моего сапога выползла карминовая нить.

Я увидела её слишком поздно.

Она ударила по соляному контуру. Пятая соль разлетелась, и разлом раскрылся под левым карнизом.

Бетон ушёл из-под стопы.

Левая рука скользнула по стойке и поймала нижнюю перекладину. Тело развернуло над водой. Правой я прижала ампулу к груди, не позволяя последней соли вылиться в канал.

Предел оказался подо мной.

Он не тянул вниз. Он убирал направление, в котором можно было падать.

Деверейн был на другой стороне. До моей руки он не доставал, а мостик между нами выгнуло раскрывающейся щелью.

Он сорвал повязку с правой ладони.

— Не смейте, — сказала я.

Чёрный ожог с золотым краем уже доходил до запястья. Деверейн опустил ладонь на край разлома со своей стороны.

Контур вспыхнул изнутри. Разлом ударил в его ладонь и остановился.

Деверейн не издал ни звука. Только плечо ушло вниз, принимая вес, которого не должно было существовать. Чёрное золото поднялось по его шее до челюсти и застыло.

— Теперь, Ника.

Я подтянулась на перекладине. Носок правого сапога нашёл ржавую скобу под мостиком. От неё я поднялась выше и положила левое предплечье на решётку.

Деверейн держал разлом рукой. Я всё ещё держала соль.

— Она примет вас за часть границы.

— Знаю.

— Рана не закроется.

— Закончите контур.

Мостик снова выгнулся. С юга посыпался бетон, и Моро зарычал уже ближе.

Я выбралась на решётку, хотя правое плечо обожгло болью. Ампула осталась цела, и я провела чёрную линию по металлу к руке Деверейна.

Соль коснулась чёрного ожога. Его пальцы дёрнулись, но ладонь осталась на месте.

Я обвела её контуром и соединила соль с чёрным пламенем на правом карнизе.

— Закрывайте.

Деверейн повернул левую руку ладонью вверх. Корона ответила из глубины стен. Не приказом — давлением, которое свело края разлома к соляному контуру.

Я удерживала ампулу над последним разрывом. Когда чёрная щель стала тоньше волоса, вылила остаток соли.

Вода рухнула вниз.

Мостик выпрямился и ударил меня по коленям. Я опустилась на решётку, не выпуская пустую ампулу. На противоположном карнизе Деверейн отнял правую руку от бетона.

Кожа на ладони была рассечена ровной линией. Она продолжалась по внутренней стороне предплечья до локтя. Кровь проступала тёмными каплями, а золотой край прежнего ожога медленно гас.

Рана не закрывалась.

Моро сбросил последнюю оболочку в канал. Вода подхватила серый пепел и понесла к заслонке обычным течением.

Я поднялась. Колени и плечо выдержали, если не требовать от последнего честного ответа.

— Можно посмотреть? — спросила я.

Деверейн протянул руку.

* * *

На входной площадке было суше. Я усадила Деверейна на край бетонного блока и раскрыла полевой футляр между нами. Пустую ампулу убрала в контейнер. Моро лёг у лестницы, положив морду на лапы. Его шерсть ещё дымилась у плеч, но в тоннеле больше ничего не двигалось.

— В Белой палате за такую работу мне запретили бы подходить к перевязочной, — сказала я.

— За нарушение собственного соглашения или за качество контура?

— За пациента, который кладёт руку в разлом.

Я промыла порез. Вода сразу стала розовой и стекла между пальцами Деверейна. Он наблюдал не за раной, а за тем, как близко я стояла.

Когда я наклонилась, его левая рука переместилась на край блока, освобождая мне место. Коленом он не коснулся моего бедра, хотя для этого ему пришлось развернуться к стене. Даже сейчас он оставлял расстояние, которое могла сократить только я.

Тело заметило это раньше, чем следовало.

— Больно? — спросила я.

— Да.

Ответ был слишком простым для него.

Я наложила стерильную салфетку от ладони до середины предплечья. Бинт пришлось вести выше, потому что края разреза снова расходились. Деверейн позволял мне поворачивать его руку и ни разу не помог без просьбы.

— Кто знал, что вы придёте одна? — спросил он.

— Никто. Мне оставили право отказаться.

— Тот, кто отправил координаты, знал, что вы не откажетесь.

Я затянула узел сильнее, чем требовалось. Деверейн не прокомментировал.

Он смотрел на решётчатый мостик. Среди серой крошки блеснула ампула, выпавшая из оболочки.

Я оставила его руку на салфетке и подошла к мосту. У одного из рёбер лежала тонкая ампула с серебряным горлышком. На стекле сохранилась белая метка в форме незамкнутого круга.

Знак Белой палаты.

Сначала я вернула клинок в крепление под рукавом. Затем надела защитный чехол на пальцы и подняла ампулу. Такие делали только для стерильного хранилища под главным корпусом Ордена. Узкий шов на горлышке позволял вскрыть сосуд одной рукой, не рассыпав содержимое. Я пользовалась ими девять лет.

Внутри оставался карминовый налёт.

— Украдена, — сказала я.

Деверейн подошёл, но остановился с другой стороны канала.

— Или вынесена человеком, у которого есть доступ.

— Это всё ещё кража.

— Орин собирался назвать человеческого союзника Марцеллы Рейн. Она возглавляет Дом Велис в Аттере.

Я уже знала, что материалы уходили из Ордена к Велис. Теперь у другой стороны появилось имя.

— Вы говорили о поставщике из Ордена.

— Орин считал его не случайным продавцом. Союзником.

— Кто это?

— Он не успел сказать.

Я посмотрела на метку Белой палаты. Потом на координаты, всё ещё открытые на мёртвом экране телефона.

Задание пришло по защищённому каналу. Оно привело меня к настоящему краю разлома, где Велис уже подготовил оболочки.

Не рядом. Точно в засаду.

— Координаты прислал Гидеон, — сказала я.

Деверейн ничего не ответил.

Деверейн не назвал Гидеона виновным, и я не стала делать это за него. Для обвинения мне всё ещё не хватало доказательства.

Я вернулась к площадке. Кровь прошла через бинт на ладони Деверейна и темнела у запястья.

— Сядьте.

— Это просьба?

— Пока да.

Он сел. Я сняла пропитавшуюся салфетку и наложила новую. На этот раз Деверейн смотрел мне в лицо открыто. Когда мои пальцы дошли до его запястья, он замер, будто близость была ещё одним условием, которое нельзя толковать в свою пользу.

Я сама повернула его ладонь. Из раны выпал крошечный прозрачный кристалл.

Он ударился о крышку футляра и оставил на металле тонкую золотую царапину.

Мы оба посмотрели вниз.

Я коснулась крупинки каплей Первой соли, оставшейся на стенке использованной ампулы.

Белое кольцо в моей радужке замкнулось.

Под грудиной ответил второй кристалл.

Та же решётка. Та же примесь имени.

То, что росло рядом с моим сердцем, теперь выходило из раны Леонарда Деверейна.

Глава 9

ДЕВЯТАЯ СОЛЬ

ГЛАВА 9

Главная партия

К полудню город решил, что главную партию мне подарил Леонард Деверейн.

Я узнала об этом из папки, которую Кора Солано положила передо мной за восемь минут до начала пресс-конференции. На первой странице стояло моё имя. На второй — фотография Деверейна у входа в «Аурелиан». Между страницами кто-то уже успел построить роман.

— Это не наш текст, — сказала Кора.

Она возглавляла коммуникации Deverain Group и выглядела так, будто умела остановить пожар одним правильно составленным письмом. Тёмный костюм сидел безупречно.

— Тогда зачем он в моей папке?

— Чтобы вы знали, о чём вас спросят.

Я перевернула страницу. «Загадочная муза нового владельца». Ниже находилось ещё одно название, в котором моё назначение объясняли закрытыми ужинами. Я не ужинала с Деверейном. За последние сутки я видела, как он сунул руку в разлом, а потом вытащила из его раны кристалл, совпадающий с тем, что рос у моего сердца. Городская хроника сочла это недостаточно романтичным.

— Кто дал им фотографию с репетиции?

Кора не отвела взгляда.

— Театр разослал официальный пакет утром. Там нет совместных кадров. Этот снимок сделан через стекло служебного входа.

За стеной проверили микрофон. Глухой удар прошёл по перегородке и отозвался в правом плече. Орлова велела мне не поднимать руку до утра. Утро закончилось, а плечо не согласилось считать приказ утратившим силу.

— Мы можем отменить вопросы, — продолжила Кора. — Доминик объявит постановку, после чего вы скажете подготовленную фразу. Дальше я закончу встречу.

— И завтра напишут, что муза не умеет говорить.

— Завтра в любом случае что-нибудь напишут.

— Тогда пусть хотя бы потрудятся.

Кора задержала на мне взгляд и закрыла папку.

— Я остановлю вопрос, если он коснётся вашей личной жизни.

— Не останавливайте. Дайте мне ответить.

Она кивнула один раз. Мне понравилось, что она не стала спрашивать, уверена ли я. Люди, которые задавали этот вопрос перед выходом, обычно надеялись услышать «нет».

Дверь открылась. Доминик показался на пороге с программой в руке и выражением человека, которому удалось посадить кредиторов в первые ряды, не дав им заметить друг друга.

— Через две минуты начинаем. Веласко, прошу сегодня не объявлять войну ни одному изданию. Они купили рекламу на сезон.

— Тогда у них есть средства на адвокатов.

— Именно этого ответа я опасался.

Он исчез в коридоре. Кора позволила себе короткий выдох, который у другого человека сошёл бы за смех.

— Господин Хейл говорил, что вы не любите интервью.

— Он преуменьшил.

Пресс-зал раньше служил репетиционной комнатой для хора. Снятые зеркала оставили на стенах светлые прямоугольники. Перед окнами установили серый задник с названием нового балета. На невысоком помосте стоял длинный стол. Селеста сидела слева от моего места. Деверейн занял кресло справа, а Доминик расположился у кафедры возле края помоста.

Проход к двери оставался свободным. Кора остановилась внизу у первого ряда, откуда могла видеть журналистов и нас. Я отметила расстояние до выхода раньше, чем прочла табличку со своим именем.

Селеста была в белой блузке с высоким воротом. Волосы она собрала мягче, чем для класса. Перед ней лежала закрытая программа, на которой покоилась ладонь. Камеры любили её ещё до того, как включались.

— Тебя предупредили утром? — спросила я, садясь.

— Вчера вечером.

Селеста посмотрела на мою табличку.

— Видимо, главной партии требуется меньше времени на подготовку.

Я не успела ответить. Доминик включил микрофон, и зал стих с той готовностью, которую театр обычно получал только после третьего звонка.

Он говорил о спасённом сезоне и возвращении утраченного балета. Назвал постановку главным событием года. Дату премьеры объявил через пять недель, будто она была всего лишь свободной клеткой в календаре. Затем поблагодарил Deverain Group и передал слово новому владельцу.

Деверейн положил левую руку на стол. Правая оставалась ниже, но чёрная повязка показывалась из-под манжеты. За ночь порез не закрылся. Я знала это по тёмной полосе у запястья и по тому, как неподвижно он держал предплечье.

— «Девятая дверь» принадлежит истории этого театра, — сказал он. — Возвращать её будут артисты «Аурелиана». Управление компанией обеспечит им условия для работы и не станет вмешиваться в художественные решения.

Фраза была выверена. Доминик одобрительно коснулся программы. В первом ряду поднялись сразу несколько рук.

Первые вопросы достались ему. Деньги уже получили лицо, поэтому прессу больше занимал запрет старой партитуры. Деверейн отвечал коротко. Опасность он называл повреждением сценической конструкции. Вуаль делала эту ложь достаточно скучной для зала.

Потом женщина во втором ряду поднялась без разрешения Коры.

— Госпожа Веласко, ваше назначение объявили сразу после сделки. Господин Деверейн лично настоял на вашей кандидатуре?

— Да, — ответила я.

В зале щёлкнули затворы. Селеста не шевельнулась.

— Значит, прослушивания не было?

— Не было.

— Вы были знакомы до покупки театра?

Кора перенесла вес на переднюю ногу, готовясь забрать микрофон. Я едва заметно качнула головой.

— Мы встречались десять лет назад.

Журналистка улыбнулась так, будто я сама отдала ей заголовок.

— И эта давняя связь помогла вам получить роль?

— Я работаю в «Аурелиане» шесть лет. До этого училась в академии. Каждый день моего стажа можно проверить без знакомства с господином Деверейном.

— Но роль всё-таки предложил он.

— Предложил. Танцевать её придётся мне.

На заднем ряду кто-то засмеялся. Доминик посмотрел туда с благодарностью администратора, который уже представлял удачную цитату на афише.

Мужчина у прохода поднял телефон вместо руки.

— Город уже называет вас музой Деверейна. Вас устраивает такое определение?

Вот ради чего они пришли. Не ради балета, который считался утраченным. Им требовалась женщина, чьё тело можно было вписать между чужой покупкой и чужим желанием, чтобы шесть лет работы не занимали место в тексте.

— Нет.

Он поднёс телефон ближе.

— Почему?

— Муза вдохновляет мужчину на его произведение. Я балерина. Произведение исполню я.

На этот раз смеха не было. Тишина стала полезнее подготовленного заявления.

— Господин Деверейн, — позвала журналистка из первого ряда. — Вы согласны, что личная связь не имела значения?

Деверейн повернул голову ко мне. Взгляд задержался ровно настолько, чтобы я поняла: он отдаёт ответ мне, если я захочу вмешаться. Я не стала.

— Госпожа Веласко получила партию не благодаря мне, — сказал он. — Она получила её потому, что способна исполнить материал. Я назвал вслух решение, которое её работа уже сделала неизбежным.

Мне следовало почувствовать удовлетворение. Вместо этого я услышала слово «решение» и вспомнила, как в студии он произнёс моё имя без прослушивания. Даже правильная защита не меняла того, что сначала он выбрал за меня.

— А госпожа Ким? — спросил мужчина с телефоном. — Действующая прима согласна с тем, что выбор был неизбежен?

Селеста повернулась к нему. Ей не понадобилась пауза.

— В искусстве неизбежными бывают только последствия плохой подготовки. Всё остальное требует доказательства на сцене.

— Вы считаете назначение Веласко рекламным ходом?

— Я считаю, что театр уже выбрал рекламный ход. О назначении судить зрителям после премьеры.

Она улыбнулась в объектив. Фотографы получили безупречный кадр, в котором нельзя было найти ни обиды, ни поддержки. Только расстояние.

Следующий вопрос касался партитуры. Я объяснила, что материал требует другой системы равновесия и не позволяет прятать переходы за скоростью. Селеста добавила, что возвращение балета нельзя превращать в археологию. Мы звучали как две артистки одной труппы.

Потом кто-то снова спросил, появится ли Деверейн на премьере рядом со своей музой.

Кора закрыла встречу раньше, чем я успела выбрать ответ, который пережил бы юридическую проверку.

Доминик сразу увёл Деверейна к боковой группе журналистов. Кора перекрыла проход тем, кто пытался добраться до меня. Селеста поднялась и взяла программу со стола.

— Я не знала об этой встрече до утра, — сказала я.

— Верю.

Она спустилась с помоста. Я пошла следом и догнала её у двери, ведущей к сцене.

— Тогда в чём проблема?

Селеста остановилась. Камеры остались за перегородкой, и её лицо наконец перестало быть предназначенным для чужого просмотра.

— Вчера ты защищала моё право не отдавать тебе свою работу. Сегодня твой владелец объяснил залу, что твоя работа сделала его выбор неизбежным. Очень красивая конструкция.

— Не моя.

— Хорошие кампании именно так и строят. Человек в центре может ничего не знать.

Из коридора донёсся голос Орловой. Она собирала труппу на сцене для первого общего рисунка.

— Селеста, я не просила его покупать театр и назначать меня.

— Но на сцену выйдешь ты.

В этом она была права. Я получила всё, ради чего работала, и не могла назвать ни одного решения, которое привело меня к этому дню без чужой руки на моём пути.

Селеста открыла дверь.

— Не беспокойся, Веласко. Я не стану мешать постановке. Просто больше не буду путать честность с союзом.

Она ушла к сцене. Я осталась в коридоре, пока дверь не закрылась.

* * *

На крышу вела лестница за верхним ярусом. Я поднялась по ней, не заходя в раздевалку. Пиджак стеснял плечо, поэтому последние ступени пришлось пройти боком. Металлическая дверь поддалась после второго толчка.