Служба сновидений

Он вежливо улыбнулся, словно она снова перепутала пассажиров.

— Детей у меня нет.

Строка отсчитала пять секунд.

За прозрачной стеной лифта уходил вниз ночной Ливень. Клиника занимала перевёрнутую башню: приёмные этажи висели над крышей старой типографии, а палаты спускались в её шахты. Считалось, что пробуждать безопаснее ближе к земле. Ася подозревала, что так было дешевле укреплять стены.

В стекле она увидела отражение регистратора. За мутной перегородкой девочка Глеба уже не рисовала. Она стояла внутри солнечного круга и держала руки перед собой, будто ждала, что отец подхватит её.

— Не показывайте ему остаток, — предупредил санитар. — Чужой образ в момент самоназначения может стать опорным.

— Он не чужой.

— Для прибора — нет. Для пациента — да.

Лифт ударился о нижнюю остановку. Двери раскрылись в круглый зал, залитый светом без теней. На полу сходились двенадцать белых линий, каждая вела к двери с именем врача. Над одной горело: `МИРА СОЛЬ. ЭКСТРЕННОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ. НЕ СТУЧАТЬ`.

Дверь распахнулась прежде, чем каталка пересекла линию.

Мира Соль была невысокой женщиной в синем халате, застёгнутом не на те петли. Волосы она собрала канцелярским зажимом. В одной руке держала чашку, в другой — две прозрачные карточки, и по выражению её лица Ася поняла: кофе в чашке был не её, а карточки уже успели её рассердить.

— Кто разрешил везти вещественный остаток рядом с пациентом?

— Я, — ответила Ася.

— Тогда вы останетесь и запишете, почему это было плохой идеей. Глеб, слышите меня?

— Да.

— Как вас зовут?

— Глеб Нор. Водитель четвёртого маршрута.

— Не спрашивала, кем вы работаете.

— Водитель четвёртого маршрута.

Мира отдала чашку санитару, карточки — Асе и повела Глеба внутрь. Комната оказалась почти пустой: три стула, часы с тремя стрелками и узкая стойка, на которой лежали предметы. Ключ с синей биркой. Детская варежка. Билет на речной трамвай. Обгоревшая ложка. Флакон духов без этикетки.

— Что это? — спросила Ася.

— Ничего его. Поэтому безопасно.

Мира усадила Глеба перед стойкой. Медная нить погасла. Над дверью появилась новая строка: `ДО САМОНАЗНАЧЕНИЯ 00:02:31`.

— Глеб, выберите предмет, который вызывает самое сильное чувство.

Он осмотрел ряд.

— Ключ.

— Какое чувство?

— Надо вернуть диспетчеру.

— Это обязанность. Чувство?

— Нельзя задерживать выпуск вагона.

Мира повернулась к Асе.

— Видите? Служебный каркас цел. Он притягивает всё, что осталось без подписи владельца. Через две минуты пациент решит, что родился водителем, живёт в депо и отдыхает между оборотными кругами.

— И вы можете это остановить?

— Могу дать памяти другую точку сборки. Вернуть прежнюю — не обещаю.

Она сказала это Глебу, не Асе:

— У вас изъята связь с важным человеком. Мы попробуем восстановить маршрут к ней. Процедура может ослабить другую личную связь. Вы согласны?

— Если это не помешает смене.

— Вот это не согласие, — сказала Ася.

— Я знаю.

Мира коснулась пальцами его виска. На ногте большого пальца вспыхнул красный огонёк.

— Глеб, у вас есть дочь. Её зовут Вера. Вы хотите вспомнить её, даже если не понимаете сейчас, почему это важно?

Он посмотрел на детскую варежку. Та была зелёной и слишком маленькой даже для Веры из городского дела.

— У меня нет детей.

— Это ответ повреждения. Мне нужен ваш.

— А где он?

Мира на мгновение закрыла глаза.

— Хороший вопрос. Инспектор Рем, подойдите.

На первой карточке значился протокол автоматического согласия. На второй — допуск к экстренному восстановлению, уже отмеченный зелёной печатью.

— Это вы подписали? — спросила Ася.

— Система выдала допуск по факту доставки.

— Пациент ещё ничего не разрешил.

— Если я стану ждать полноценного решения, через две минуты решать будет должность. Закон считает предпочтительной более раннюю личность.

— А цена?

— Неизвестна, пока мы не увидим, что система предложит в обмен.

— Тогда он не может оценить риск.

— Именно.

Часы показывали минуту сорок восемь.

Мира придвинула к Глебу билет на речной трамвай.

— Представьте человека, которому вы однажды обещали вернуться. Не имя. Не лицо. Только обещание.

Он долго молчал. Потом правая рука сжалась на колене.

— Был дождь.

— Где?

— На причале. Нет. Под крышей. Вода текла за воротник.

— Кто ждал?

— Женщина.

За стеклом регистратора девочка повернула голову. Солнечный круг поплыл, вытянулся в жёлтую лампу над остановкой.

Мира увидела это одновременно с Асей.

— Уберите остаток за перегородку.

— Он реагирует.

— Поэтому уберите.

Ася поставила регистратор в нишу и опустила свинцовое стекло. Девочка исчезла. Глеб вздрогнул.

— Вера, — сказал он.

На часах оставалась минута двадцать три.

— Кто такая Вера? — быстро спросила Мира.

— Она... маленькая.

— Насколько?

— Я держал её. Она была легче сумки кондуктора.

— Где вы её держали?

Глеб приложил обе ладони к груди, оставив между ними пустоту.

— Здесь.

Комната изменилась не светом и не звуком. Просто у детской варежки вдруг появилась тень, хотя лампы по-прежнему били со всех сторон. Тень потянулась к ногам Глеба. От флакона пахнуло мокрой сиренью.

Мира сорвала с часов самую тонкую стрелку и приложила к его запястью. Металл стал мягким, как нить, и обвился вокруг кожи.

— Держите пустоту. Не заполняйте её тем, чего не знаете. Как она смеялась?

— Громко.

— Это вы помните или предполагаете?

— Не знаю.

— Хорошо. Не врите памяти. Что знаете точно?

— Она хватала меня за палец.

— Каким пальцем?

Глеб вытянул левую руку. Безымянный палец дёрнулся.

— Этим.

Мягкая стрелка на запястье потемнела. На её поверхности проступили два имени: `ВЕРА` и ниже, слабее, `ЛАДА`.

Мира выругалась шёпотом.

— Кто такая Лада? — спросила Ася.

— Пока не знаю. Глеб, смотрите на меня. Кто такая Лада?

Он улыбнулся. Впервые не вежливо, а виновато и тепло.

— Опять забыла зонт.

— Где она сейчас?

— Дома, наверное. Я обещал вернуться к завтраку.

Имя `ЛАДА` стало бледнее.

— А Вера?

Улыбка исчезла.

— Вера ждёт у мамы.

— Кто её мама?

Глеб открыл рот.

На часах оставалось сорок семь секунд.

— Не могу...

— Не вытаскивайте имя силой, — сказала Мира. — Расскажите про завтрак.

— Сырники. Лада их сжигает с одной стороны, а потом говорит, что это карамель.

Имя на стрелке почти исчезло. Зато `ВЕРА` налилось тёмным, будто буквы прорезали в металле.

— Остановитесь, — сказала Ася.

Мира не обернулась.

— Если остановлюсь сейчас, он удержит обе связи по несколько минут и потеряет обе.

— Вы стираете его жену.

— Я ничего не стираю. Я вижу, откуда процедура берёт связность.

— Это большая разница для вас?

— Для суда — возможно. Для него — нет.

Двадцать девять секунд.

Мира положила перед Глебом детскую варежку.

— Это не Веры. Не делайте её Вериной. Вспомните настоящую вещь дочери.

— Красные сапоги, — выдохнул он. — Она не хотела их снимать. Даже спала в одном.

— Почему в одном?

— Второй Лада спрятала.

— Кто такая Лада?

Глеб посмотрел на неё испуганно.

— Не знаю.

Стрелка обожгла его запястье белым светом. Имя исчезло.

В ту же секунду над дверью погас отсчёт. Вместо него возникло:

`ЛИЧНАЯ ОРИЕНТАЦИЯ УСТАНОВЛЕНА`

Глеб выдернул руку и вскочил.

— Где Вера?

— В безопасности, — сказала Мира. — Сядьте.

— Я оставил её одну?

— Нет. Она у матери.

— У какой матери?

Мира молчала.

Ася подняла вторую карточку. Зелёная печать допуска превратилась в отчёт. Строки заполнялись одна за другой:

`КОНТЕКСТ-ЦЕЛЬ: ДОЧЬ ВЕРА НОР`

`УСТОЙЧИВОСТЬ СВЯЗИ: 72%`

`КОМПЕНСИРУЮЩИЙ ИСТОЧНИК: СУПРУГА ЛАДА НОР`

`ОСТАТОЧНАЯ ДОСТУПНОСТЬ ИСТОЧНИКА: 3%`

Последняя строка появилась не сразу.

`БАЛАНС ВОССТАНОВЛЕН`

— Это ваш медицинский термин? — спросила Ася.

— Нет, — ответила Мира. — Это термин Управления бодрствования.

Глеб ходил между стульями, задевая их коленями.

— У Веры есть мать. Я знаю. Она звонит мне, когда я опаздываю. Она... носит жёлтое пальто.

— Как её зовут?

— Не знаю.

— Вы её любите?

Он прижал ладонь к груди, словно там должна была обнаружиться инструкция.

— Я должен?

Мира сняла со стены трубку и набрала внутренний номер.

— Семейную бригаду в третью. И предупредите Ладу Нор: муж узнает её по фактам, но не по личной связи. Пусть не приходит одна.

Из трубки что-то спросили.

— Нет, процедура успешна, — сказала Мира и посмотрела на Асю. — По действующей форме.

Она положила трубку так аккуратно, что щелчок прозвучал громче крика.

Ася подняла свинцовое стекло ниши. В регистраторе девочка снова стояла в солнечном круге. Теперь рядом с ней была женщина в жёлтом пальто, но лицо женщины расплывалось, словно его смывал дождь.

— Остаток забрал Ладу? — спросила Ася.

— Нет. Остаток показал, куда ушла связь.

— Куда?

Мира взяла отчёт и увеличила служебные поля. Под крупной надписью о восстановленном балансе обнаружилась серая строка, предназначенная, судя по размеру, не для человеческих глаз:

`ОПЕРАЦИЯ: ВНУТРЕННЕЕ ПЕРЕРАСПРЕДЕЛЕНИЕ АВТОБИОГРАФИЧЕСКОЙ СВЯЗНОСТИ`.

— Экстренное пробуждение не создаёт связь, — сказала Мира. — Оно переносит доступность с одной на другую. Обычно берёт слабую, дальнюю, ту, которой пациент давно не пользовался. Здесь система выбрала жену.

— Почему именно её?

— Потому что она была ближайшим маршрутом к дочери. Общие годы, дом, роды, завтраки. Чтобы вернуть Веру, процедура прошла по Ладе и разобрала дорогу позади себя.

— Вы знали, что так бывает?

Мира сжала канцелярский зажим в волосах. Металл лопнул, прядь упала ей на лицо.

— Я знала о замещающих потерях. После процедуры люди забывают школьного друга, старую квартиру, лицо умершей бабушки. Так написано в наблюдениях. Нам говорят, что повреждённый мозг освобождает место для более значимой связи.

— А вы верили?

— Я врач. Я верю повторяемости. Объяснениям — после неё.

Она развернула карточку к свету.

— Но это не мозг выбрал Ладу. Поле `компенсирующий источник` заполнилось до завершения процедуры. Система рассчитала обмен.

Ася достала личную пластину и открыла спор. До сих пор в графе причинности стояло: `не установлена`. Она приложила отчёт Миры. Пластина запросила категорию доказательства.

— Не торопитесь, — сказала Мира.

— У нас есть прямая запись.

— У нас есть один пациент после аварии, изъятия и экстренной процедуры. Тарн скажет, что каждое звено могло внести повреждение.

— А вы что скажете?

Мира посмотрела на Глеба. Тот держал детскую варежку двумя пальцами и спрашивал у неё, не принадлежит ли она Вере.

— Что за двенадцать лет провела восемьсот сорок одно возвращение. В шестидесяти трёх случаях возникала замещающая потеря. Я считала её осложнением.

— А теперь?

— Теперь хочу увидеть, куда уходило забытое.

Ася выбрала категорию: `механизм распределения`. Система потребовала подпись врача.

Мира провела пальцем по краю карточки, но не коснулась поля.

— Если подпишу, все мои успешные процедуры станут спорными.

— Они уже спорные.

— Нет. Сейчас они лежат в архивах под словом «помощь». После моей подписи у каждого появится имя того, кем заплатили.

Из коридора донёсся быстрый женский голос. Он приближался, перебивая санитара:

— Я его жена. Уберите руки. Глеб! Глеб, я здесь.

Глеб повернулся к двери. На лице появилась готовая благодарность незнакомому человеку, который пришёл помочь.

Мира поставила подпись.

Дверь открылась. Женщина в жёлтом пальто остановилась на пороге. Волосы прилипли к мокрым щекам, в руке она сжимала один красный детский сапог.

— Ты опять без зонта, — сказал Глеб.

Лада рассмеялась от облегчения и шагнула к нему.

Он отступил.

— Простите, — добавил он. — Мы знакомы?

На пластине Аси спор сменил цвет с жёлтого на красный. Под подписью Миры появилась отметка: `ПРИЧИННАЯ СВЯЗЬ ПРЕДВАРИТЕЛЬНО ПОДТВЕРЖДЕНА`.

А рядом система открыла новый маршрут документа — не к медицинскому архиву и не к комиссии по осложнениям.

К Ночному фонду.

Глава 4. Архив чужих лестниц

Клим встретил их у служебного входа в архив с тремя кружками пустыми и одной полной.

— Кофе только мне, — объяснил он. — Вам понадобится свободная рука для поручня.

— В архиве нет лестниц, — сказала Ася.

Она открыла план четвёртого этажа на пластине. Зал согласий занимал прямоугольник между лифтовой шахтой и наружной стеной. За ним шла техническая полость шириной метр двадцать, потом соседнее Управление учёта. Ни переходов, ни перепадов высоты.

— Поэтому поручень особенно важен, — сказал Клим.

Мира пришла прямо из клиники. Синий халат она сменила на серое пальто, но застегнула его так же неровно. В кармане лежала копия отчёта Глеба. Каждые несколько шагов Мира проверяла, на месте ли карточка, будто документ мог забыть её раньше, чем она его.

— Семейная бригада осталась с ними? — спросила Ася.

— Да. Лада знает, что нельзя доказывать любовь семейными фотографиями. Глеб знает, что его незнание не делает её лгуньей. Для первой ночи это больше, чем обычно.

— А Вера?

— Спит у бабушки. Пока это лучшее, что кто-нибудь из нас способен для неё сделать.

Клим протянул Мире пустую кружку.

— Если услышите своё имя снизу, бросьте кружку.

— Почему?

— Чтобы понять, что вы его услышали. Внутри легко принять чужое воспоминание за мысль.

Он приложил к двери не жетон, а ложку из своей банки с супом. Замок щёлкнул.

— Серьёзно? — спросила Ася.

— Вещественный ключ не может забыть полномочия. Жетон — может.

За дверью начинался знакомый зал светящихся маршрутов согласия. Только теперь линии на полу были погашены, а воздух пах озоном и остывшим укропом. Клим дошёл до середины, опустился на колени и нашёл среди чёрных плит одну с едва заметной щербиной.

— Помогите.

Втроём они подняли плиту. Под ней не было ни люка, ни проводов — только такой же чёрный пол.

— И что мы открыли? — спросила Мира.

— Ошибку измерения.

Клим достал из кармана моток белой нити, прижал конец к щербине и пошёл к стене. Нить легла прямо. У стены он передал моток Асе.

— Держите натянутой.

Потом вернулся к началу и пошёл снова. На седьмом шаге его ботинок провалился ниже пола на толщину подошвы. На восьмом — по щиколотку. На девятом Клим уже стоял на невидимой ступени, хотя чёрные плиты вокруг оставались ровными.

Нить в руках Аси изгибалась вниз.

— Оптическая защита? — спросила она.

— Бухгалтерская. Пространство записано как хранение списанного, а всё списанное имеет нулевую высоту.

— Так не работает геометрия.

— Геометрия не проходила муниципальную приёмку.

Клим сделал ещё шаг и исчез по пояс. Мира бросила пустую кружку. Та ударилась о видимый пол, отскочила и покатилась вниз по ступеням, которых не существовало.

Каждый удар звучал всё глубже.

— Моё имя никто не звал, — сказала она. — Я просто хотела проверить.

— Теперь у нас нет запасной кружки.

Клим исчез целиком.

Ася ступила туда, где только что была его голова. Нога ожидала твёрдого пола и нашла воздух. Она ухватилась за белую нить. Под подошвой возник край ступени, холодный и узкий.

— Не смотрите на зал, — донёсся снизу голос Клима. — Он будет убеждать, что вы падаете.

Зал действительно поднялся перед Асей вертикальной стеной. Светящиеся маршруты согласий вспыхнули и потекли вверх, как дождь наоборот. Желудок решил, что тело сорвалось. Ася закрыла глаза и сделала второй шаг, потом третий.

Пальцы Миры легли ей на плечо.

— Если остановитесь, я упаду вместе с вами.

— Очень врачебная поддержка.

— Зато правдивая.

На двенадцатой ступени иллюзия исчезла. Они стояли в узком каменном коридоре, уходившем под зал согласий. Белая нить тянулась сверху сквозь сплошной потолок. Кружка лежала у стены целая.

Стены коридора были заставлены металлическими ящиками. На каждом — номер процедуры, дата и одно слово: `ЗАМЕЩЕНО`.

— Это медицинский архив? — спросила Мира.

— Формально — склад незначимых последствий, — ответил Клим. — Медицинские карты хранят диагноз и результат. Сюда попадает то, что пришлось отделить от результата, чтобы форма закрылась успешно.

— Кто определяет незначимость?

— Поле длиной в сорок знаков.

Клим провёл ложкой по замкам. Несколько ящиков отозвались тонким звоном.

— После вашего запроса система связала отчёт Глеба с этой секцией. Я проверил шестьдесят три случая доктора Соль. Потом расширил выборку.

— Без допуска? — спросила Ася.

— С допуском. Ваша продолжающаяся проверка считается согласием Управления на необходимые архивные действия.

— Вы опять придумали приложение.

— Один раз — шутка. Два — метод.

Мира остановилась у ящика `П-11903`.

— Это моя процедура.

Она помнила пациента: старший повар школьной столовой, трое суток державшийся на ногах во время затопления района. После возвращения ориентации он перестал узнавать музыку, под которую танцевал с покойным мужем.

— В карте написано «снижение эмоционального отклика на знакомые мелодии», — сказала Мира. — Я просила наблюдение через месяц.

— Наблюдение отменили после успешной выписки.

Клим открыл ящик.

Внутри не было документов. На дне лежала миниатюрная лестница — пять деревянных ступенек, обрывавшихся у пустой площадки. Ася наклонилась. Ступеньки пахли горячим хлебом и речной водой. Откуда-то снизу донеслись два такта мелодии, и Мира судорожно вдохнула.

— Это не его музыка, — сказала она. — Я её не слышала. Но знаю, что следующий звук должен быть выше.

— Не продолжайте, — предупредил Клим.

Он закрыл крышку. Музыка оборвалась.

В соседнем ящике лежала лестница из кафельных плиток. В следующем — пожарная, покрытая инеем. Потом верёвочная, детская, мраморная, слепленная из мокрого песка. Все поднимались на пять ступеней и обрывались.

— Повторяющийся образ, — сказала Ася.

— Архивный классификатор считает их разными, — ответил Клим. — Материал, место, владелец, эмоциональный тон не совпадают.

— А форма совпадает.

— Форма не является учётной единицей.

Мира открыла ещё один ящик. Там лестница была вырезана из школьной линейки. На первой ступени стояла цифра три, на последней — семь.

— Чья потеря?

Клим сверился с реестром.

— Учительница математики. После пробуждения забыла сестру, с которой училась в одном классе.

— Эти лестницы — маршруты между связями? — спросила Ася.

— Скорее квитанции, — сказал Клим. — Память забрали отсюда и провели куда-то дальше. Пять ступеней — число внутренних передач.

— Откуда вы знаете?

— Не знаю. Но в старых ящиках ступеней меньше.

Они пошли глубже. Даты на крышках отступали год за годом. Лестницы менялись. За пять лет до Сонного утра в них было по четыре ступени. За восемь — по три. Самые ранние замещающие потери хранили единственную ступень: порог дома, подножку автобуса, камень у реки.

После даты Сонного утра все лестницы стали пятиступенчатыми.

— Значит, добавились четыре посредника, — сказала Мира.

— Или четыре места назначения, — возразила Ася.

Клим достал из дальнего ящика карточку, почерневшую по краям. На ней ещё можно было прочитать старую схему передачи:

`ПАЦИЕНТ → КЛИНИЧЕСКИЙ РЕЗЕРВ`.

Под ней более новые печати добавляли звенья:

`КЛИНИЧЕСКИЙ РЕЗЕРВ → УРАВНИВАТЕЛЬ`

`УРАВНИВАТЕЛЬ → ГОРОДСКОЙ ОСТАТОК`

`ГОРОДСКОЙ ОСТАТОК → НОЧНОЙ ФОНД`

Последняя стрелка уходила за край карточки, но название получателя было выскоблено.

— Пять ступеней, а здесь четыре передачи, — сказала Ася.

— Первая — то, что человек потерял, — ответила Мира. — Пятая — тот, кто получил.

Из глубины коридора раздался звон. Кто-то уронил кружку.

Все трое стояли на месте.

Потом снизу позвал голос:

— Ася.

Он принадлежал Яну.

Она знала, что брат сейчас дома. Знала также, что знание в архиве ничего не доказывает: здесь мысли могли приходить из открытого ящика, запах — из чужой кухни, а имя — с последней ступени чужой памяти.

И всё же ответ едва не сорвался с языка.

Клим ударил ложкой по трубе. Резкий металлический звук разрезал коридор.

— Своё имя слышали? — спросил он.

— Голос брата.

— Это хуже. Имя зовёт вас. Близкий голос предлагает пойти добровольно.

— Куда ведёт коридор?

— По плану — в фундамент.

— Мы на четвёртом этаже.

— Поэтому я и принёс нить.

Голос позвал снова, теперь тише:

— Ась, здесь ступень сломана.

Так Ян говорил в детстве, когда они лазили по пожарной лестнице старого дома. Не «Ася», а «Ась». И сломанной была третья ступень. Она помнила ржавчину под ладонью, его пятку над своей головой и коробку, которую они несли на крышу.

Коробка была...

Цвет не пришёл. Его Ася потеряла в трамвае.

Из темноты коридора выкатилась картонная коробка. На её боку проступала детская ладонь. Крышка приоткрылась, показывая полоску цвета — именно того, которого Ася не могла вспомнить.

— Не трогайте, — сказала Мира.

— Это моё.

— Поэтому не трогайте.

Ася присела рядом, не касаясь коробки. Регистратор Глеба под пальто ожил. Девочка за стеклом показывала не на коробку, а дальше, туда, откуда она приехала.

— Моя потеря уже здесь, — сказала Ася. — Изъятие было меньше трёх часов назад.

Клим побледнел.

— Архив принимает закрытые осложнения раз в сутки.

— Значит, это не архивная доставка.

Мира достала карточку Глеба. Серая строка перераспределения светилась сквозь материал, как маршрут на просвет. Стрелка после Ночного фонда поворачивала в сторону коридора.

Они пошли за ней.

Ящики кончились. Стены сузились, камень сменился гладким серым металлом. Белая нить теперь тянулась за ними по полу, но моток в руке Аси не становился меньше. Пространство отдавало длину так же неохотно, как система — цену.

Впереди появилась лестница.

Пять ступеней.

Первая была деревянной и пахла хлебом. Вторая — кафельной, холодной от больничной воды. Третья состояла из школьных линеек. Четвёртая была железной, со следом детской пятки. Пятая казалась вырезанной из солнечного света.

На верхней площадке стояла дверь без надписи.

Ася открыла план здания. Синяя точка показывала их посреди технической полости между двумя управлениями. До наружной стены — метр двадцать. За дверью мог находиться только воздух над улицей.

— Это вход в Ночной фонд? — спросила Мира.

— Нет, — сказал Клим. — Вход в Ночной фонд находится под центральной башней. У него семь постов и отдельная линия лифта.

— Тогда что здесь?

Клим посветил ложкой на косяк. Под слоем серой краски обнаружился инвентарный штамп:

`ВЫХОД НОЧНОГО ФОНДА. ВЫДАЧА КОМПЕНСИРУЮЩИХ ОСТАТКОВ`.

Не вход.

То место, через которое фонд возвращал городу переработанную память.

За дверью кто-то медленно поднимался с другой стороны. Сначала скрипнула нижняя ступень, потом вторая.

Ася погасила пластину. Мира прижала к груди отчёт Глеба. Клим поднял ложку, словно это был ключ, оружие и единственное доказательство здравого смысла сразу.

На пятой ступени шаги остановились.

Дверная ручка повернулась.

Глава 5. Брат, который не спит

Дверь открылась внутрь, и на пороге появился человек в оранжевой куртке аварийной службы. Он пятился, обеими руками таща низкую тележку. На тележке стояли шесть серых баллонов, соединённых прозрачными трубками. В каждой трубке медленно поднимался светлый пузырёк.

Человек заметил Асю только тогда, когда колесо тележки упёрлось в её ботинок.

— Выдача закрыта, — сказал он без удивления. — Следующее окно в два двадцать.

На его груди висела бирка городского теплосетевого участка. Вместо имени на ней значилось: `БРИГАДА 12-Б`. Кожа вокруг глаз была серой от недосыпа, но взгляд оставался слишком ясным, будто усталость из него аккуратно вынули.

— Что вы получаете? — спросила Ася.

— Поддержку внимания на аварийный выезд.

— Из этих баллонов?

— Я не обязан знать состав.

Он произнёс это ровно, как строку инструктажа. За спиной у него тянулся узкий тоннель. По потолку шли три трубы: молочно-белая, янтарная и чёрная. Белая дрожала в ритме чужого дыхания. Янтарная отдавала сухим теплом. Чёрная была холодной и временами негромко произносила даты.