Шаришские сказки. Том III

Старик, думавший, что по нему уже никто не скучает, нашёл перед дверью яблоко от соседского мальчика.

Люди даже не догадывались, почему вдруг стали счастливее.

Они лишь говорили:

— Сегодня какой-то добрый воздух.

Вечером путник пришёл в придорожную корчму. Внутри сидели возчики, двое хозяев, корчмарь, его жена и несколько людей, возвращавшихся из Бардейова. Все были уставшими. День был долгим, разговоры тяжёлыми, и каждый нёс в себе свои заботы.

Когда вошёл путник, свет в комнате не изменился. Свечи горели так же. Огонь в печи потрескивал так же. Но людям вдруг стало легче дышать.

Жена корчмаря, которая ещё недавно ворчала, улыбнулась.

— Садитесь, путник. Мы дадим вам супа.

— Спасибо, — сказал он.

Голос у него был обычным и в то же время таким, что рядом с ним человек переставал спешить.

Он сел за стол. Ел мало. Немного супа, немного хлеба. Когда корчмарь спросил, откуда он идёт, путник ответил:

— С дороги.

— А куда?

— Туда, где меня ждут.

Люди подумали, что он странный человек. Но он не был им неприятен. Наоборот, рядом с ним они начинали говорить правдивее.

Один возчик рассказал о лошади, которую потерял и о которой до сих пор вспоминает.

Хозяин сказал, что уже три года сердится на брата и даже не знает, прав ли он ещё.

Жена корчмаря призналась, что устала гораздо больше, чем показывает.

Путник слушал.

Не судил.

Не давал долгих советов.

Лишь иногда произносил фразу, которая падала в сердце, словно семя.

— Не всякое возвращение ведёт по той же дороге.

— Прощение начинается не с того, что другой невиновен, а с того, что ты больше не хочешь быть пленником своей раны.

— Хлеб вкуснее, когда за столом сидит и надежда.

Когда он закончил ужинать, на столе остался маленький кусочек доброго хлеба. Обычного, тёмного, с твёрдой корочкой. Корчмарь хотел его забрать.

— Оставьте. Я отдам его курам.

Путник поднял кусочек и положил в свою суму.

— Ему предстоит ещё одна служба.

Тогда старый возчик наклонился к нему.

— Если пойдёте в Хажлин, возможно, будете проходить мимо Беловежского ручья.

— Буду.

— Там сидит фея. Бедняжка. Ищет своего возлюбленного, которого уже давно нет среди живых. К ней ходили люди, священники и, говорят, даже ангелы. Никто ей не помог.

Путник опустил глаза.

— Я знаю.

Жена корчмаря перекрестилась.

— Вы знаете?

— Да.

— И пойдёте к ней?

Путник встал, взял посох и суму.

— Мне нужно позаботиться ещё об одном деле.

Больше он ничего не сказал.

Заплатил ли он? Позже никто не мог вспомнить. Но на столе осталась монета, которая выглядела совершенно обычной, однако, когда корчмарь взял её в руку, он почувствовал такой покой, что никогда её не потратил. Он положил её возле святого образа.

Путник вышел в ночь.

Луна стояла высоко. Дорога к Беловежскому ручью была тихой. Деревья склонялись перед ним не как перед королём, а как перед тем, кого знали с самого начала. Камни на дороге не причиняли ему вреда. Трава не шелестела. Даже ветер словно шёл рядом с ним.

Когда он пришёл к ручью, Миленка сидела на своём камне.

Как всегда.

Она смотрела на поверхность воды перед собой.

На воде отражалось лишь её лицо.

Бледное.

Прекрасное.

Уставшее от ожидания.

Путник остановился на берегу. Он не стал сразу с ней здороваться. Не сказал ей, что она ошибается. Не сказал, что ей уже пора уйти. Не сказал ничего из того, что она слышала целые века.

Он лишь опустился на колени возле воды.

Миленка даже не обернулась.

— Если вы пришли говорить о покое, — тихо сказала она, — поберегите свои слова. Покоя без него я не хочу.

Путник ответил:

— Я пришёл не для того, чтобы отнять у тебя любовь.

Фея наконец пошевелилась.

— Тогда что вы хотите у меня отнять?

— Тьму, которая выдаёт себя за верность.

Эти слова коснулись воды. Ручей задрожал.

Миленка нахмурилась.

— Я ему верна.

— Да, — сказал путник. — Но боль внушила тебе, что верность означает вечно стоять у пустой воды.

Фея сжала руки.

— Если бы вы знали, как я его любила…

— Я знаю.

— Никто не знает.

— Я знаю.

Он произнёс это так, что фея перестала дышать.

Путник медленно опустил руку в воду. Поверхность засияла лунным светом. Его пальцы коснулись течения и начали мягко колебать воду. Не резко. Не как человек, желающий разбить отражение. Скорее как тот, кто будит спящую воду.

По поверхности пошли круги.

Один.

Второй.

Третий.

До сих пор на воде всегда появлялось только лицо Миленки. Даже луна, звёзды и деревья словно отступали перед её печалью.

Но теперь рядом с её отражением начало появляться что-то ещё.

Сначала свет.

Потом очертания.

Потом глаза.

Потом улыбка.

Лицо Юрая.

Миленка издала звук, который не был ни криком, ни плачем. Это был прерывистый вздох после столетий ожидания.

— Юрай…

Лицо на воде улыбнулось.

Не как призрак.

Не как воспоминание.

Как тот, кто жив иной жизнью.

Фея заплакала. Её слёзы падали в воду, и на этот раз они не растворялись в печали. Они превращались в маленькие огоньки, которые плавали вокруг лица Юрая, словно свечи у алтаря.

— Почему ты не пришёл? — прошептала она.

С поверхности воды прозвучал голос, услышанный не ушами, а сердцем:

— Я ждал, пока ты перестанешь смотреть только вниз.

Миленка прижала руки к груди.

— Я не хотела тебя покидать.

— Ты меня не покинула. Ты лишь забыла, что любовь ведёт и за пределы воды.

Путник встал.

В этот момент вокруг него появилось сияние. Не яркое и ослепительное. Скорее тихое, чистое, такое, которое невозможно описать, потому что оно приходит не извне, а словно напоминает человеку о доме, которого он никогда не видел и по которому всё же тосковал.

Миленка посмотрела на него.

И вдруг узнала.

Не по лицу.

Не по одежде.

Не по посоху.

Она узнала его по покою, у которого не было границ.

Путник протянул руку.

— Пойдём со мной. Он уже там.

Фея задрожала.

— Кто вы?

Путник посмотрел на неё с такой великой любовью, что даже ручей перестал течь, чтобы не мешать ей.

— Тот, кто приходит даже к тем, кто ждал слишком долго.

Лицо Юрая на поверхности засияло. Затем оно уже не было лишь отражением в воде. Из лунного света над ручьём выступила фигура молодого мужчины. Он стоял в сиянии, здоровый, спокойный, улыбающийся.

— Миленка, — сказал он, — пойдём.

Фея ещё раз посмотрела на камень, на иву, на ручей, на место своего бесконечного ожидания.

— А что будет с водой?

Путник ответил:

— Вода сохранит твою нежность, но не твою печаль.

— А люди?

— Они будут помнить, что любовь не должна быть цепью.

Миленка медленно вложила свою руку в его руку.

Затем другую руку протянула Юраю.

В этот момент над ручьём открылся свет.

Он не был похож на луну.

Не был похож на солнце.

Он был словно дверь, сотканная из покоя.

Из глубины леса донеслось пение ангелов. Те самые ангелы, которые прежде беспомощно стояли у воды, теперь преклонили колени в сиянии. Не потому, что потерпели поражение. А потому, что Божье терпение завершило то, чего они не могли добиться силой.

Ива склонилась к самой воде.

Цветы на берегу распустились, хотя была ночь.

Камешки в ручье засияли, словно маленькие лампы.

А кусочек хлеба, который путник принёс из корчмы, он положил на поверхность воды. Хлеб не размок. Он поплыл по воде, словно маленькая лодочка. От него исходил запах дома, стола, ужина, прощения и вечного принятия.

— Честный хлеб, — сказал путник, — несёт человека дальше, чем голод.

Потом они сделали шаг.

Путник, Юрай и Миленка.

В свет.

Миленка больше не плакала от боли. Она плакала так, как плачет человек, когда после долгой зимы впервые чувствует весну.

Когда они исчезли, свет не закрылся резко. Он медленно уменьшался, пока не остался лишь в одной капле воды. Эта капля упала обратно в ручей.

И вода снова потекла.

Утром к Беловежскому ручью пришли люди.

Они не знали почему, но многих разбудил сон о свете. Пришли женщины, старики, корчмарь, возчики и дети. На камне, где обычно сидела фея, никого не было.

Он лишь был влажным.

Не от обычной воды.

От росы, пахнувшей лилиями.

На поверхности воды плавал маленький кусочек хлеба.

Корчмарь побледнел.

— Это тот хлеб, — прошептал он. — Тот, который вчера путник положил в свою суму.

Старый возчик снял шляпу.

— А мы ужинали вместе с ним.

Жена корчмаря прикрыла рот рукой.

— Мы жаловались ему на свои заботы…

Хозяин, который рассказывал о брате, опустился на колени.

— Мы сидели за одним столом с Господом…

И тогда они поняли.

Тот путник, который шёл из Бардейова в Хажлин, не был обычным человеком.

Это был Сам Господь Иисус Христос, пришедший тихо, без славы, без труб, без королевской свиты, с дорожным посохом и кусочком хлеба в суме, чтобы привести одну израненную душу к покою.

Люди плакали.

Не от страха.

От благодарности.

С того дня Беловежский ручей изменился. Не внешне. Он по-прежнему тёк между ольхами и ивами. В нём по-прежнему можно было найти гладкие камешки. Он по-прежнему шумел после дождя и затихал в засуху.

Но возле него больше не чувствовалось тяжёлого ожидания.

Тот, кто приходил к нему с печалью, больше не чувствовал, будто вода тянет его вниз. Наоборот, ему казалось, что вода тихо говорит:

— Отпусти то, что Бог уже держит лучше тебя.

Люди начали приходить туда молиться за тех, кого потеряли. Не для того, чтобы они вернулись обратно. А чтобы их любовь перестала быть раной и стала светом.

Возле камня, где сидела Миленка, поставили маленький деревянный крест. Он был невелик. Не был украшен. Внизу кто-то вырезал слова:

— Он уже там.

Никто не знал, кто их вырезал. Может быть, старый возчик. Может быть, корчмарь. Может быть, ангел ночью. А может быть, сам ветер.

И говорят, что в лунные ночи на поверхности ручья иногда появляются два лица.

Одно женское, нежное, как вода.

Другое мужское, спокойное, как возвращение домой.

Они улыбаются.

Не печально.

Не с тоской.

А так, как улыбаются те, кто больше не ищет, потому что нашёл.

А иногда, когда ночь становится совсем тихой, у ручья можно услышать и третий шаг. Шаг путника, который идёт дальше — в Хажлин, в Бардейов, в каждую деревню, в каждый дом, где кто-то стоит возле своей боли и не умеет её отпустить.

Никто не обязан узнать его сразу.

Может быть, он придёт как путник.

Может быть, как человек, который сядет за стол.

Может быть, как тихое слово в сердце.

Может быть, как кусочек хлеба, оставшийся на столе и которому предстоит ещё одна служба.

Так закончилась сказка о Водяной фее из Беловежского ручья, о Миленке, которая целые века искала своего Юрая в отражении воды, о людях, которые молились за неё, об ангелах, оказавшихся бессильными перед закрытой болью, и о путнике, в котором жители деревни лишь позже узнали Господа Иисуса Христа.

А поучение этой сказки шаришские дети ещё долго повторяли:

— Любовь, которая держит, может причинять боль целые века. Любовь, которая доверяет Богу, найдёт путь даже за границей смерти. А тому, кто примет истину сердцем, даже вода станет вратами покоя.

О колоколах из Хажлина

Давным-давно, очень давно, когда из Бардейова в Хажлин ходили пешком, ездили верхом или на деревянных повозках, а вечерние вести передавались из дома в дом быстрее, чем ветер между полями, над Хажлином стояла старая церковь.

Это была не самая большая святыня в Шаришском крае. У неё не было высоких башен, видимых издалека, ни золотых украшений, о которых купцы рассказывали бы на ярмарках. Она была скромной, крепкой и белой, словно кто-то поставил её на холме для того, чтобы деревня всегда знала, куда обратить взгляд, когда нужно помолиться, поблагодарить или просто ненадолго замолчать.

В башне висели три колокола.

У самого большого был глубокий голос, который разносился над крышами и полями, словно серьёзное слово старого деда. Средний звучал мягче, и его голос умел подхватить ветер так, что его было слышно даже у дороги, ведущей к Бардейову. Самый маленький колокол звенел ясно и чисто. Когда он начинал звонить, дети говорили, что по небу скачут серебряные капли.

Люди называли их Большим, Средним и Малым.

Но никто не знал их настоящих имён.

Они не были выгравированы на металле.

Их знало только небо.

Старый звонарь Вавринец говорил:

— У каждого колокола два имени. Одно ему дают люди, а другое даёт Бог — в зависимости от того, чему должен служить его голос.

— А как зовут наши колокола? — спрашивали дети.

Вавринец всегда улыбался.

— Если бы я это знал, я уже не был бы всего лишь звонарём.

Дети этого не понимали. Им казалось, что звонарь должен знать о колоколах всё. Но Вавринец знал: чем старше становится человек, тем лучше понимает, сколько всего остаётся тайной.

Вавринец жил в маленьком доме неподалёку от церкви. У него были седые волосы, медленная походка и руки, огрубевшие от верёвок, дерева и работы. Каждое утро он поднимался на башню. Проверял крепления, осматривал языки колоколов, касался бронзы и некоторое время слушал.

Он никогда не начинал звонить сразу.

Сначала клал ладонь на самый большой колокол.

Потом на средний.

И наконец на самый маленький.

— Сегодня спокойно, — шептал он.

Или:

— Сегодня разбудите тех, кто забыл.

Иногда говорил:

— Сегодня плачьте вместе с ними.

И колокола всегда понимали, что он имеет в виду.

В Хажлине в те времена жила шестилетняя девочка по имени Доротка. У неё были светлые косички, маленький веснушчатый нос и такой тонкий слух, что она слышала, как мышь скребётся в амбаре, как вода капает из жёлоба и как жужжит пчела, заблудившаяся под крышей.

Но больше всего она любила слушать колокола.

Когда они звонили в праздник, Доротка смеялась.

Когда звонили на похоронах, она садилась на пороге и молчала.

Когда звонили перед грозой, она слышала в их голосах тревогу, словно они просили небо ещё немного подождать.

Однажды она спросила Вавринца:

— Почему они каждый раз звучат по-разному, если сами всегда остаются теми же?

Звонарь опёрся на палку.

— Потому что колокол говорит не только металлом. Он говорит тем, что приносят ему люди.

— Люди приносят что-то колоколам?

— Да.

Доротка посмотрела на башню.

— Я никого не видела.

— Это не носят в корзинах.

— А как тогда?

Вавринец коснулся её лба.

— Здесь.

Потом положил ладонь ей на грудь.

— И здесь.

Доротка думала об этом весь день. Вечером она сидела под башней и смотрела вверх, словно хотела сквозь деревянные ставни увидеть бронзовые колокола.

И тут она услышала что-то странное.

Тихий звон.

Не с башни.

Из-под земли.

Она приложила ухо к траве.

Дзинь.

Потом ещё раз.

Дзинь.

Словно под деревней висел ещё один колокол.

Доротка побежала к Вавринцу.

— Под землёй колокол!

Старик не рассмеялся.

Он остановился.

— Где ты его слышала?

Она показала ему место возле стены церкви.

Вавринец опустился на колени, положил ладонь на землю и долго молчал.

Когда он поднялся, лицо его было бледным.

— Это не колокол под землёй.

— А что тогда?

— Это звучит четвёртый голос.

— Где он?

— Пока нигде.

Доротка наклонила голову.

— Как может звонить то, чего нигде нет?

— Вот этого я и боюсь.

В следующие дни в Хажлине начали происходить необъяснимые вещи.

Когда звонил самый большой колокол, люди слышали в его голосе собственные имена.

Не все.

Только некоторые.

Старый хозяин в поле услышал:

— Микулаш.

Он оглянулся, но рядом никого не было.

Женщина у колодца услышала:

— Катарина.

Она подумала, что её зовёт соседка.

Но улица была пуста.

Молодой пастух услышал своё имя так близко, словно кто-то прошептал его прямо ему на ухо.

Средний колокол делал нечто другое. Когда он звучал, люди вспоминали то, что давно забыли.

Одна женщина вдруг вспомнила колыбельную своей матери.

Старик — запах яблони возле дома, в котором вырос.

Кузнец — первый гвоздь, который выковал ещё мальчиком.

Ребёнок — место, куда спрятал деревянную лошадку.

Самый маленький колокол вёл себя страннее всех. Когда он звенел, двери в домах открывались сами.

Не все.

Только те, за которыми кто-то долго ждал гостя.

Однажды открылась дверь старой вдовы, которая уже несколько месяцев не выходила к людям. На пороге как раз стоял соседский мальчик с миской супа.

В другой раз открылась дверь дома, где два брата после тяжёлой ссоры сидели каждый в своей комнате. Когда дверь распахнулась, им пришлось посмотреть друг на друга.

Люди удивлялись, но не боялись.

— Хажлинские колокола всегда знали больше нас, — говорили они.

Только Вавринец становился всё тревожнее.

Каждую ночь он поднимался на башню и слушал металл. Однажды Доротка последовала за ним.

— Тебе не следует здесь быть, — сказал он.

— Под землёй снова звенит.

Вавринец вздохнул.

— Ты всё ещё его слышишь?

— Каждую ночь всё громче.

Старый звонарь открыл маленькую деревянную шкатулку, спрятанную за балкой. В ней лежала потрёпанная книга, перевязанная кожаным ремешком.

— Это оставил мне мой дед, — сказал он.

Страницы книги пожелтели и были полны рисунков колоколов, звёзд, крыльев, человеческих ладоней и странных линий. Некоторые страницы были исписаны старинным почерком, другие оставались пустыми.

Вавринец нашёл рисунок четырёх колоколов.

Три висели на башне.

Четвёртый был нарисован в воздухе между землёй и небом.

— Что это? — спросила Доротка.

— Колокол, который никогда не был отлит.

— Почему?

— Потому что он был не из металла.

Под рисунком была написана фраза:

Когда трёх голосов станет недостаточно, четвёртый начнёт рождаться из того, что осталось невысказанным.

Доротка прочитала эту фразу лишь по частям, потому что ещё не знала всех букв.

— Что это значит?

Вавринец закрыл книгу.

— Что деревня носит в себе нечто такое, чего уже не могут вынести даже три колокола.

— Что?

— Это нам и предстоит выяснить.

На следующий день колокола вообще не зазвонили.

Вавринец тянул за верёвки, но языки колоколов не касались бронзы. Словно между ними находилась невидимая воздушная подушка.

Люди собрались под башней.

— Сегодня праздник, — говорили они.

— Колокола должны звонить.

— Может быть, сломалось крепление.

— Может быть, повредилась верёвка.

Вавринец всё проверил.

Ничего не было сломано.

Ничего не ослабло.

Колокола просто отказывались говорить.

В тот вечер над Хажлином появился странный туман. Он пришёл не с полей и не от ручья. Он поднимался из теней домов. Туман был светло-серым, а внутри него мерцали маленькие золотые точки.

Когда он коснулся башни, три колокола раскрылись.

Не раскололись.

Раскрылись.

Их бронза развернулась, словно лепестки металлических цветов, и из каждого появилась высокая фигура.

Из самого большого колокола вышла женщина в плаще цвета земли после дождя. У неё было серьёзное и доброе лицо. Из среднего появился мужчина с глазами, полными звёзд. Из самого маленького вышло хрупкое существо, похожее на молодую девушку, чьи волосы звенели, словно маленькие колокольчики.

Доротка и Вавринец стояли в башне.

— Кто вы? — прошептала Доротка.

Женщина ответила:

— Я голос первого колокола. Моё имя — Воспоминание.

Мужчина сказал:

— Я голос второго. Меня зовут Возвращение.

Девушка улыбнулась:

— А я голос самого маленького. Моё имя — Открытая дверь.

Доротка оглянулась.

— А где четвёртый?

Три существа опечалились.

— Он как раз рождается, — сказала Воспоминание.

— И если он родится неправильно, — добавил Возвращение, — он не будет созывать людей к покою.

— А к чему он будет их звать? — спросил Вавринец.

Открытая дверь прошептала:

— К тому, чего они никогда не сказали.

В этот момент под деревней раздался глубокий удар.

Земля не задрожала.

Но все окна в Хажлине запотели изнутри.

На каждом стекле появилось одно слово.

На одном:

Прости.

На другом:

Останься.

На третьем:

Помоги мне.

На другом:

Мне тебя не хватает.

Люди вышли из домов и смотрели на слова.

Некоторые смутились.

Другие заплакали.

Третьи быстро вытерли стекло, словно боялись, что кто-нибудь увидит их тайну.

Воспоминание сказала:

— Четвёртый колокол создаётся из слов, которые люди слишком долго держали в себе.

Возвращение указал вниз.

— Если он наполнится молчанием, его звук станет таким тяжёлым, что отнимет у людей голос.

— Они станут немыми? — спросила Доротка.

— Не устами, — ответило существо. — Сердцем. Они будут говорить, но никто не сможет сказать ничего действительно важного.

Вавринец опёрся о балку.

— Как нам его остановить?

— Не остановите, — ответила Воспоминание. — Он должен родиться.

— Тогда что нам делать?

— Научить его правильному звуку.

Доротка посмотрела на колокола.

— Как учат колокол?

Открытая дверь наклонилась к ней.

— Так же, как учат ребёнка. Тем, что он услышит первым.

Туман спустился с башни и окутал деревню.

В следующие три дня произошло нечто такое, чего жители Хажлина уже никогда не забыли.

Каждый человек ровно в полдень слышал одно слово, которое должен был кому-то сказать.

Не чужое слово.

Своё собственное.

Хозяин Микулаш услышал:

— Спасибо.

Всю жизнь он воспринимал помощь своей жены как нечто само собой разумеющееся. Когда это слово прозвучало, он стоял возле амбара и не знал, что с ним делать.

Катарина у колодца услышала:

— Я боюсь.