Шаришские сказки. Том III

Его бабушку звали Розалия. Это была женщина с неторопливым голосом и руками, пахнувшими травами, хлебом и свечным воском. Когда вечером Мишко показывал на замок и шептал:

— Бабушка, сегодня он опять дышит, —

она не усмехалась. Только смотрела в ту сторону и говорила:

— Тогда поздоровайся с ним. Старые места не любят, когда их никто не замечает.

Однажды вечером луна была такой большой, что казалось, будто она зацепилась за верхушки деревьев над Зборовом. Всё вокруг было сине-серебряным. Крыши домов, дорога, заборы, луга и стены замка.

Мишко не мог уснуть.

Что-то звало его.

Это было не имя.

Не слово.

Это было тихое притяжение в сердце, словно человек вспоминает песню, которую никогда прежде не слышал.

Он встал с постели, надел маленькое пальто и открыл дверь. На пороге сидела Розалия.

— Я знала, что ты пойдёшь, — спокойно сказала она.

— Замок зовёт меня.

— Да.

— Можно мне пойти?

Бабушка встала. Она дала ему в руку маленькую белую свечу.

— Не зажигай её огнём. Она зажжётся сама, если ты будешь говорить правду.

— А что мне говорить?

— То, что увидишь. Не то, чего боишься. Не то, чего хотел бы. Только то, что есть.

Потом она погладила его по волосам.

— И запомни, Мишко: замок исчезает не потому, что хочет уйти. Возможно, он исчезает потому, что что-то удерживает его между небом и землёй.

Мишко отправился в путь.

Дорога к замку была тихой. Не лаяла ни одна собака, не шумел лес, не стрекотало ни одно ночное насекомое. Когда он дошёл до места, откуда обычно начинался подъём к стенам, то увидел, что замок уже находится над землёй. Он висел в воздухе совсем немного выше вершины холма. Из-под его основания сыпалась серебряная пыль и превращалась в маленькие искры, которые касались травы и тут же исчезали.

Мишко открыл рот от изумления.

Замок был прекрасен.

Не отреставрированный.

Не новый.

Прекрасный так, как бывает прекрасно старое лицо, когда на нём появляется свет души.

Со стен свисали лунные нити. Окна сияли. В пустых воротах двигались тени давних шагов. А замок поднимался всё выше.

— Подождите! — крикнул Мишко.

Замок задрожал.

Из одной трещины вниз упал маленький камешек. Он приземлился у ног Мишко и раскрылся, словно орех. Внутри сидело крошечное существо, целиком состоящее из света и пыли. У него было лицо ребёнка, но очень старые глаза.

— Ты пришёл? — спросило оно.

— Да.

— Ты маленький.

— Мне пять лет.

— Для замка это ещё совсем мало.

— Но достаточно, чтобы услышать, когда кто-то зовёт.

Существо поклонилось.

— Меня зовут Памятинка. Я последняя искра памяти замка.

— Почему замок уходит?

Памятинка опечалилась.

— Потому что забывает, где его место.

— Замок должен быть здесь.

— Да. Но каждый раз, когда в лунную ночь он поднимается к небу, звёзды показывают ему всё, чем он мог бы быть без боли земли. Там, наверху, он не чувствует дождя, войн, забвения, разрушения и человеческого безразличия. Там он лёгкий. Поэтому с каждым разом ему всё труднее возвращаться.

Мишко нахмурился.

— Но если он останется наверху, что будет со Зборовом?

— Село потеряет свою вершину. Лес потеряет своего стража. Дети потеряют место, где учатся слушать прошлое. А замок потеряет причину, по которой был построен.

Замок снова двинулся.

Он поднимался всё выше.

Памятинка протянула руки.

— Ты должен войти внутрь, пока он не исчез совсем.

— Как? Он высоко.

— У лунных вещей есть лестницы из храбрости.

Перед Мишко появились ступени. Они были не из камня. Они состояли из лунного света и выглядели такими хрупкими, что взрослый побоялся бы на них ступить. Мишко тоже было страшно. Но свеча в его руке сама зажглась голубым огоньком.

Он сделал шаг.

Ступени удержали его.

Когда он вошёл в замок, то оказался не в руинах. Но и не в настоящем старом замке. Это было место между одним и другим. В стенах смешивалось время. Одна стена была молодой и крепкой, другая — растрескавшейся. Один коридор освещали факелы, другой зарос травой. Во дворе стояли прозрачные фигуры, но они не разговаривали. Они были размытыми, словно кто-то медленно стирал их.

— Это воспоминания? — спросил Мишко.

Памятинка кивнула.

— Когда-то у них были лица. Теперь они растворяются.

— Почему?

— Потому что замок уже не помнит, какие страдания стоило нести.

Мишко не до конца понял эти слова, но почувствовал печаль.

На двор падал лунный свет. В его центре стоял большой пустой колодец. В нём не было воды. На самом дне вращалось небо.

— Это Лунный колодец замка, — сказала Памятинка. — Когда замок поднимается, он пьёт из него лёгкость звёзд. Но если пьёт слишком долго, забывает о земле.

Мишко наклонился над ним.

В колодце он увидел замок таким, каким тот мог бы быть среди звёзд: целым, чистым, без трещин, без мха, без печали. Прекрасным, словно сказочный дворец.

— Там он красивый, — прошептал Мишко.

— Да, — сказала Памятинка. — И в этом опасность.

— Почему?

— Потому что не всё красивое правдиво.

Вдруг раздался голос.

Он был глубоким, каменным и усталым.

— Кто ходит по моему двору?

Мишко обернулся.

Перед ним появилась фигура замка.

Не человек.

Не дух.

Это была Тень Замка. Её тело состояло из стен, плащ — из тумана, а глаза были похожи на два тёмных окна. В груди у неё двигались маленькие картины: пиры, пожары, дожди, зимы, стражники, дети, пустые годы.

— Я Мишко из Зборова, — сказал мальчик.

— Почему ты пришёл?

— Потому что вы уходите.

— И что в этом плохого?

Мишко замялся.

— Вы нужны селу.

— У села есть свои дома.

— Вы нужны лесу.

— У леса есть свои деревья.

— Вы нужны детям.

— Дети вырастут.

Мишко крепче сжал свечу.

— Но если вы уйдёте, кто будет показывать им, что даже у старых вещей есть сердце?

Тень Замка молчала.

Потом сказала:

— Я устал от того, что меня видят лишь разрушенным камнем.

Мишко посмотрел на растрескавшиеся стены.

— Но вы не просто камень.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что камень не стал бы меня звать.

Свеча в его руке засияла ярче.

Тень Замка отступила.

— Если хочешь, чтобы я вернулся, ты должен показать мне причину, почему имеет смысл быть несовершенным.

— Я не знаю таких больших вещей.

— Тогда говори о малых.

Мишко огляделся.

Во дворе он увидел размытую фигуру женщины, которая несла хлеб. Её лицо исчезало.

Мишко подошёл к ней.

— Вы кого-то кормили, — сказал он. — Может быть, солдат, может быть, детей, может быть, путников. Это причина.

Фигура на мгновение стала отчётливой. Появились руки, фартук, усталая улыбка. Потом она превратилась в золотую крошку света и вошла в стену.

Мишко увидел ещё одну фигуру. Стражника у ворот.

— Вы впустили кого-то внутрь, когда на улице было холодно, — сказал он.

У стражника появилось лицо. Он поклонился и исчез в воротах, словно голубое пламя.

Потом Мишко увидел ребёнка в углу двора. Тот сидел возле камня и держал деревянную лошадку.

— Ты здесь играл, — сказал Мишко. — Значит, когда-то и в замке звучал детский смех.

Ребёнок улыбнулся, и его смех разлетелся по двору, словно звон маленьких колокольчиков.

Замок задрожал.

Вниз, а не вверх.

Он начал опускаться.

Но совсем немного.

Лунный колодец загудел. С его дна поднялись звёздные руки и начали тянуть замок обратно вверх.

— Они не позволяют ему вернуться? — спросил Мишко.

Памятинка ответила:

— Звёзды не хотят его украсть. Они лишь предлагают ему забыть о боли. А это очень сладко.

Тень Замка дрожала.

— Я не хочу помнить всё.

Мишко подошёл к ней ближе.

— Вам не нужно вспоминать всё сразу.

— А что мне делать с болью?

Мишко задумался. Он был маленьким, но знал, что делает бабушка, когда у кого-нибудь болит колено. Она не отрывает ему всю ногу. Она очищает рану, дует на неё и перевязывает.

— Может быть, её нужно перевязать историями, — сказал он.

Тень Замка наклонилась к нему.

— Историями?

— Да. Когда о боли рассказывают правдиво, она уже не остаётся одна.

В этот момент распахнулись все лунные окна замка.

И из каждого начала выходить одна история.

Не длинная.

Не учёная.

Всего лишь маленький осколок жизни.

История каменщика, который положил камень и никогда не знал, что однажды на нём будет сидеть ребёнок.

История девочки, которая боялась в замке грозы, а потом научилась не бояться.

История старой лошади, которая возила воду на гору.

История солдата, который не хотел сражаться, но хотел защитить ворота.

История кухарки, которая умела из малого приготовить суп для многих.

История матери, которая смотрела из замка в сторону деревни и молилась за ребёнка.

История камня, который выпал из стены, но в траве стал домом для ящерицы.

Мишко слушал.

Свеча в его руке горела всё ярче.

Замок опускался.

Медленно.

Но тут Лунный колодец распахнулся настежь. С его дна поднялся образ совершенного замка среди звёзд. Он был прекрасен. Без единой трещины. Без единой тени. Без единого воспоминания, которое причиняло бы боль.

Тень Замка протянула к нему руки.

— Там я был бы целым.

Мишко покачал головой.

— Нет. Там вы были бы гладким.

— А разве это плохо?

— Нет. Но в гладком камне негде укрыться семечку.

Тень Замка замерла.

Мишко положил ладонь на трещину в стене.

В этой трещине росла маленькая травинка.

— Посмотрите. Если бы у вас не было трещин, её бы здесь не было.

Замок молчал.

— А если бы у вас не было старых стен, теням негде было бы играть. А если бы вы не были заброшены, люди не смогли бы открыть вас заново. А если бы вы никогда не испытывали боли, вы не смогли бы понимать тех, кому тоже больно.

Лунный колодец задрожал.

Звёздные руки ослабли.

Памятинка начала сиять.

— Вот оно, — прошептала она. — Именно это замку нужно было услышать.

Тень Замка наклонилась к Мишко.

— Скажи это ещё раз.

Мишко вдохнул.

— Несовершенные вещи могут стать домом.

И тогда весь замок засиял.

Не как новый.

Как старый, принявший свои шрамы.

Стены не перестали быть растрескавшимися. Башни не вернулись к своей прежней высоте. Над коридорами не появились крыши. Но всё в них обрело вес и тепло. Трещины наполнились серебряным сиянием. Трава между камнями стала зеленее. У теней появились лица. Воспоминания перестали исчезать.

Замок начал опускаться обратно на землю.

На этот раз сам.

Лунные ступени рассыпались на искры. Звёздный образ совершенного замка исчез. Лунный колодец наполнился уже не небом, а дождевой водой, листьями и отражением настоящей луны.

— Возвращается! — воскликнула Памятинка.

Но замку нужна была ещё одна, последняя вещь.

Тень Замка протянула Мишко маленький камешек. Он был обычным, серым, с тонкой серебряной прожилкой внутри.

— Это Якорь памяти, — сказала она. — Утром положи его там, где люди приходят к замку. Каждый, кто пройдёт мимо него с уважением, придаст мне сил остаться. С тем, кто пройдёт без уважения, ничего не случится. Просто он ничего не услышит.

— А вы больше не уйдёте?

— Возможно, в лунные ночи я ещё буду немного подниматься вверх. Каждому старому месту иногда нужно поговорить с небом. Но больше я не исчезну.

— Обещаете?

— Замки не обещают легко. Но помнят с трудом.

Утром Мишко нашли спящим у первой стены замка. В руке он держал серый камешек с серебряной прожилкой. Бабушка Розалия укрыла его платком и ждала, пока он откроет глаза.

— Ты был там? — спросила она.

Мишко кивнул.

— Замок не хотел быть некрасивым.

Розалия печально улыбнулась.

— Этого никто не хочет.

— Но я сказал ему, что трещины могут быть хорошими.

— Это были мудрые слова.

— Не мои. Они пришли сами.

Потом они вместе положили Якорь памяти у дороги к замку. Он был небольшим. Многие его даже не замечали. Но те, кто приходил с открытым сердцем, чувствовали возле него необычное тепло.

С тех пор Зборовский замок в лунные ночи иногда всё ещё поднимался. Но больше не уходил далеко. Он лишь слегка приподнимался над вершиной холма, словно ему нужно было расправить старые кости и вдохнуть лунного света. А потом всегда возвращался ещё до рассвета.

И воспоминания перестали растворяться.

Наоборот.

Они начали возвращаться.

Старики вдруг вспоминали истории, которые рассказывали им их бабушки и дедушки. Дети слышали в стенах замка тихий смех. Посетителям, приходившим с уважением, казалось, что замок не пуст. А когда кто-нибудь клал руку на камень и замолкал, он мог услышать:

— Не бойся своих трещин.

Мишко рос. Он никогда не хвастался тем, что разговаривал с замком. Когда его спрашивали, правда ли, что замок летает, он отвечал:

— Он не летает. Он ходит подышать.

— А зачем?

— Чтобы не забыть, что принадлежит и земле, и небу.

Жители Зборова стали ходить к замку иначе. Не как к мёртвым руинам. Не как к месту, откуда можно унести камень. Они приходили туда, как к старому учителю. Ремонтировали тропинки, расчищали заросшие места, рассказывали детям правдивую историю и позволяли замку оставаться тем, чем он был: не совершенным дворцом, а памятью края.

И говорят, что даже сегодня, когда над Зборовом поднимается большая луна и замок Маковица заливает серебряный свет, можно увидеть, как его стены на мгновение становятся легче. Одни утверждают, что это всего лишь туман. Другие говорят, что это лунный свет. Но дети, которые не боятся смотреть долго, знают своё.

В такие мгновения замок слегка поднимается.

Совсем немного.

Словно приветствует небо.

А потом остаётся.

Потому что теперь он знает, что красота без трещин была бы лёгкой, но пустой.

Так закончилась сказка о Тайне Зборовского замка в лунную ночь, о маленьком Мишко, старой Розалии, Памятинке, Лунном колодце и замке Маковица, который хотел исчезнуть среди звёзд, потому что стыдился своих ран, но понял, что именно в трещинах может зародиться новая жизнь.

А поучение этой сказки шаришские дети ещё долго повторяли:

— Тот, кто стыдится своих шрамов, хочет исчезнуть. Тот, кто принимает их, может стать домом для света.

Водяная фея из Беловежского ручья

Давным-давно, очень давно, когда между Бардейовом, Беловежей и Хажлином чаще ходили пешком, чем ездили на повозках, а путник перед дорогой осенял себя крестным знамением, потому что не знал, встретятся ли ему на пути дождь, волк, добрый человек или Божий знак, под ольхами и ивами тёк Беловежский ручей.

Это был небольшой поток.

Он не был широким, как река Ториса, и не шумел, как весенний поток с гор. Это был тихий, чистый ручей, во многих местах такой мелкий, что летом дети переходили его босиком, смеялись и искали гладкие камешки. Но были там и более глубокие места, затенённые корнями старых деревьев, где вода казалась тёмной, словно стекло, положенное на ночь. Там люди старались не задерживаться. Не из страха утонуть, а потому, что возле этой воды человек вдруг чувствовал, будто он не один.

Старики из Беловежи говорили:

— У этого ручья есть память.

А самые старые женщины добавляли:

— И не всякая память умеет уйти, когда её время уже прошло.

У одного изгиба ручья, где вода кружилась вокруг плоского камня, а над поверхностью склонялась старая ива, появлялась водяная фея. Она не была злой, не утаскивала детей в воду, не заманивала юношей пением и не переворачивала повозки на броде. Она была тихой. Такой тихой, что тот, кто видел её впервые, думал, будто это всего лишь лунный свет присел на камень.

У неё были длинные волосы цвета мокрого льна, зеленоватые глаза, как вода под листьями, и платье из тумана, росы и прозрачных водорослей. Когда она сидела у ручья, её ноги исчезали в воде, а вокруг неё плавали крошечные огоньки, словно в каплях поселились звёзды.

Её звали Миленка.

По крайней мере, так её называли люди.

Никто не знал, было ли это её настоящее имя или лишь имя, которое ей дали потому, что целые века она ждала своего возлюбленного.

Её возлюбленного звали Юрай.

Когда-то он был обычным молодым человеком из этого края. Не господином, не рыцарем, не князем. Он помогал на мельнице, чинил деревянные желоба, носил мешки с зерном и умел смеяться так искренне, что рядом с ним даже старый мельник забывал ворчать. К ручью он ходил часто, потому что вода там была чистой, а на берегу росла мята. Там он и встретил Миленку. Как человек встречается с водяной феей, этого уже никто не мог объяснить. Может быть, однажды его шапка упала в воду, и она подала её ему. Может быть, она услышала, как он поёт. А может быть, его позвала вода.

Они полюбили друг друга.

Не шумно.

Не безрассудно.

Их любовь была похожа на тихое пламя в часовне. Юрай приносил ей цветы с луга, а она показывала ему, где вода прячет самые красивые камешки. Он рассказывал ей о деревне, о человеческих заботах, о хлебе из печи, о колоколах Бардейова, о паломниках, идущих по дороге. Она рассказывала ему о том, как вода слышит корни, как видят сны рыбы и как лунный свет падает на водную гладь раньше, чем на землю.

Но между человеческим миром и миром воды существует граница. Тонкая, но прочная.

Однажды пришёл год великой болезни. Люди в окрестностях слабели, дома затихали, а колокола звучали чаще, чем кому-либо хотелось бы. Юрай помогал, где мог. Носил воду, дрова и еду больным. Однажды он отправился в Бардейов за лекарствами для старой женщины из деревни. На обратном пути его застали дождь, ветер и лихорадка. Домой он уже не вернулся.

Люди знали, что он умер.

Они молились за него.

Похоронили его с почестями.

Но Миленка у ручья не поверила в это.

Каждую ночь она выходила на свой камень, смотрела в воду и ждала, когда в лунном отражении появится его лицо.

— Он придёт, — шептала она воде. — Просто опаздывает.

Вода молчала.

— Он заблудился, — говорила она иве. — Ручей укажет ему дорогу.

Ива печально шелестела.

Шли годы.

Люди менялись. Дети, которые боялись феи, вырастали и приводили к ручью собственных детей. Старики, ещё помнившие Юрая, уходили в вечность. У домов появлялись новые крыши, на дорогах — новые следы, но Миленка по-прежнему сидела на камне.

Иногда люди видели, как она плачет.

Её слёзы падали в воду не как обычные капли. Они превращались в маленькие прозрачные жемчужины, которые тут же растворялись, и по поверхности расходились круги. Тот, кто в этот момент пил воду из ручья, чувствовал в сердце странную тоску по чему-то, чего у него никогда не было.

Люди жалели её.

Сначала к ней приходили женщины из Беловежи. Они садились на берег и говорили ей:

— Миленка, дитя воды, его больше нет среди живых. Не жди у воды. Найди покой.

Фея смотрела на них глазами, в которых было целое озеро боли.

— Если бы он ушёл, то пришёл бы попрощаться.

— Может быть, он попрощался молитвой.

— Я не слышала.

— Может быть, он попрощался в тишине.

— Я жду его лица.

Потом пришли старики.

— Фея, мы знали его. Он был добрым. Господь Бог забрал его к Себе.

Миленка посмотрела в воду.

— Если он у Бога, почему я его не вижу?

Никто не знал, как ответить так, чтобы этот ответ исцелил её.

Пришёл и священник из окрестностей. Он молился у ручья. Окропил берег святой водой и попросил:

— Господи, даруй покой той, которая не умеет отпустить боль.

Вода тогда засияла, но Миленка лишь тихо сказала:

— Пусть Он покажет мне его.

Священник ушёл опечаленный.

Годы превратились в целые поколения.

И люди начали бояться уже не Миленки, а её бесконечного ожидания. Потому что тот, кто видит существо, веками держащее в себе одну боль, начинает задумываться, что сделала бы с ним его собственная боль, если бы он никогда её не отпустил.

Наконец жители деревни решили молиться ангелам.

В церкви, в часовнях, у крестов и дома перед свечами они просили:

— Божьи ангелы, если вам позволено, идите к ней. Откройте её разум. Покажите ей, что любовь не исчезла, а лишь перешла за порог, за который мы пока не можем заглянуть.

И ангелы пришли.

Не как великие существа с огненными мечами.

Не с громом.

Не с золотыми крыльями, которых человек мог бы испугаться.

Они пришли тихо.

Сначала как утреннее пение птиц посреди ночи.

Потом как аромат лилий, хотя у ручья они не росли.

Потом как свет на воде, исходивший ни от луны, ни от звёзд.

Миленка увидела их.

Три ангела стояли на поверхности ручья. Вода под ними не шелохнулась. Их лица были спокойны, а глаза полны сострадания.

— Миленка, — сказал первый, — твой Юрай пребывает в Божьем покое.

— Пусть придёт, — ответила она.

— Ни человек, ни вода не властны вернуть его обратно, — сказал второй.

— Тогда отведите меня туда, где он.

Третий ангел наклонился к ней.

— Сначала ты должна перестать искать его лицо там, где его больше нет.

Миленка закрыла глаза.

— Если я перестану его искать, я предам его.

Ангелы посмотрели друг на друга.

Они были бессильны.

Не потому, что не знали правды. А потому, что правда, которая не вошла в сердце, остаётся стоять перед дверью, словно гость, которого никто не впускает.

Ангелы молились за неё.

Поверхность воды засияла.

Ива склонилась.

Камни в ручье на мгновение стали белыми, словно свечи.

Но Миленка по-прежнему смотрела в воду и ждала.

— Пока я не увижу его лица, — шептала она, — я не уйду.

Ангелы вернулись на небеса, и жители деревни поняли, что даже небесный свет порой не может силой сломить боль. Потому что Бог не ломает сердце, чтобы исцелить его. Он ждёт, пока оно откроется.

И вот однажды наступил вечер, который внешне ничем не отличался от других.

Из Бардейова в Хажлин шёл путник.

На нём был простой плащ, на ногах — запылённые сандалии, а в руке он держал дорожный посох. Посох не был украшен, но тот, кто присмотрелся бы к нему внимательнее, увидел бы на дереве тонкие линии, похожие на дороги на ладони. Мужчина шёл медленно. Не потому, что устал, а потому, что каждому шагу давал время.

Там, где он проходил, что-то менялось.

Не великие вещи.

Не чудеса, от которых люди падали бы на колени.

Скорее маленькие, тихие радости.

Женщина, которая весь день плакала из-за своих тревог, вдруг почувствовала покой и вспомнила песню из детства.

Ребёнок, который боялся темноты, рассмеялся, потому что увидел в тени на стене очертания птицы.