Шаришские сказки. Том III

Дети начали придумывать, откуда они пришли.

Одни утверждали, что Лаба была принцессой, превращённой в птицу.

Другие — что Радован когда-то спас её птенца.

Старые женщины шептались, будто цапля — душа сестры рыцаря.

Никто не решался спросить об этом прямо.

Кроме Янко.

Однажды вечером он нашёл Радована в Керте. Рыцарь стоял под старым дубом и касался ладонью его коры. Лаба сидела над ним на ветке.

— Откуда вы знаете друг друга? — выпалил мальчик.

Лаба посмотрела на Радована.

— Ты сам ему расскажешь или опять я?

Рыцарь сел у корней.

— Когда я был молод, я верил, что слава может защитить человека от пустоты. Я служил господину, который вёл войны из-за границ, гербов и оскорблений. В одной битве мы преследовали врагов до самых болот. Там я нашёл раненую цаплю.

— Это была Лаба?

— Да. У неё было сломано крыло. Мои товарищи смеялись надо мной за то, что я забочусь о птице, пока люди истекают кровью.

Лаба добавила:

— Тогда он ещё не умел лечить ни человека, ни птицу. Но старался.

— А потом она начала говорить?

Радован покачал головой.

— Она говорила и раньше. Просто я услышал её только тогда.

— Почему?

— Может быть, потому, что впервые держал в руках что-то слабое, не желая над ним властвовать.

Лаба расправила крыло.

— С того дня я сопровождала его. Кто-то должен был напоминать ему, что дорога, по которой он идёт, не всегда та, которую показывает ему гордость.

Янко коснулся корня старого дуба.

— А почему вы пришли сюда?

Рыцарь посмотрел между деревьями Керты.

— Не знаю.

Но Лаба сказала:

— Я знаю.

Радован поднял голову.

— Тогда говори.

— Этот сад позвал тебя.

В этот момент под землёй раздался тихий гул.

Старый дуб задрожал, хотя ветра не было. С его ветвей упало несколько листьев, но они не опустились на землю. Они зависли в воздухе вокруг рыцаря, словно зелёные птицы.

Янко затаил дыхание.

Лаба сказала:

— Керта сама выбирает, чему в ней расти.

Радован нахмурился.

— Я не дерево.

— Пока нет.

Листья разом упали.

Рыцарь резко поднялся.

— Что ты хочешь этим сказать?

Цапля не ответила.

С того вечера Радован пытался покинуть Комаров.

В первый раз его конь остановился на дороге и отказался сделать хотя бы шаг. Когда Радован повернул его обратно к деревне, конь спокойно пошёл вперёд.

Во второй раз Радован отправился пешком. Он шёл весь день, но к вечеру вышел из леса снова возле Керты.

В третий раз он пошёл вдоль Топли, чтобы дорога не могла его запутать. Но река разделилась на столько рукавов, что каждый из них привёл его обратно к Комарову.

— Я пленник? — спросил он Лабу.

— Нет.

— Тогда почему я не могу уйти?

— Потому что всю жизнь ты уходил раньше, чем успевал понять, зачем куда-то пришёл.

Радован рассердился.

— А ты это знала?

— Догадывалась.

— И ничего мне не сказала!

— Если бы я сказала тебе с самого первого шага, что последняя часть твоего пути ведёт сюда, ты бы повернул назад.

Рыцарь ушёл в Керту и вытащил меч. Не против Лабы. Не против людей. Он хотел перерубить корень, который показался ему похожим на верёвку, удерживающую пленника.

Но когда он поднял клинок, из коры начали проступать лица.

Не лица умерших людей.

Лица деревьев.

У каждого были закрыты глаза, а рты были полны земли. Радован опустил меч.

— Чего вы от меня хотите? — закричал он.

Керта зашелестела всеми кронами разом.

Сад не произнёс ни слова. Он показал ему картины.

Он увидел чужих мужчин, которые когда-то пришли и вырвали молодые деревца вместе с корнями.

Увидел господ, которые хотели сделать Керту местом лишь для собственной славы.

Увидел войска, проходившие через край.

Увидел разливы Топли.

Увидел засухи, пожары, бури и людей, которые снова и снова сажали новые деревья.

Потом он увидел пустое место под старым дубом.

Место размером с человека.

Радован понял, что сад чего-то ждёт.

Но ещё не знал чего.

Он остался в Комарове.

На несколько лет.

Починил мостик, повреждённый водой. Помогал строить дома. Учил мальчиков обращаться с лошадьми, а девочки смеялись, когда выяснилось, что Лаба умеет подражать голосу старосты лучше любого человека.

Постепенно рыцарь перестал быть похожим на путника.

Не внешне.

А тем, как он оставался в деревне.

Если нужно было перевезти больного, звали Радована.

Если кто-то боялся идти ночью по дорогам, просил его проводить.

Когда у Топли потерялся ребёнок, Лаба взлетела, а рыцарь его нашёл.

Когда пришли чужаки, желавшие силой отнять у хозяев зерно, Радован встал перед амбаром. Меча не обнажил.

— Отойди, — сказал их предводитель.

— Нет.

— Мы тебя убьём.

— Тогда вам придётся объяснить моим корням, почему вы пришли за хлебом со сталью.

Мужчины рассмеялись, потому что ещё не знали, что в Комарове слово «корни» может относиться и к человеку.

В этот момент за рыцарем появились жители деревни. Мужчины, женщины, старики и молодые. Чужаки увидели, что им пришлось бы сражаться со всей деревней, и ушли.

Радован понял, что защищать — это не всегда стоять перед людьми как стена. Иногда это значит помочь им встать вместе.

Тем временем Янко взрослел и работал с отцом в мастерской. Однажды они нашли в Керте упавшую ветку. Она была длинной, прямой и крепкой.

— Из неё получится балка, — сказал Янко.

Матуш положил ладонь на дерево.

— Нет.

— Тогда что?

— Посох.

— Но она достаточно большая для балки.

— Да. Но не хочет держать крышу.

— Откуда ты знаешь?

— Слушаю.

Они сделали из неё крепкий посох и подарили Радовану. На его верхнем конце Янко вырезал маленькое крыло цапли.

— Рыцарь с посохом? — смеялись люди.

Но с того дня Радован носил посох чаще, чем меч.

— Меч напоминает мне о том, что я умел отнимать, — говорил он. — Посох — о том, что должен помогать нести.

Керта цвела красивее, чем прежде. Когда Радован проходил по саду, ветви не отступали перед ним из страха. Они склонялись к нему, словно изучали его. В некоторых местах из его следов вырастали маленькие белые цветы, которые днём были невидимы. Они загорались только в лунные ночи, и Лаба называла их следами оставания.

— Почему они появляются? — спрашивал Янко.

— Потому что некоторые люди проходят по земле и не оставляют после себя ничего, кроме пыли, — отвечала она. — А другие остаются в ней ещё прежде, чем остановятся.

Но самое великое чудо Керты открылось лишь в ночь, когда луна окрасилась в красный цвет.

Сад начал видеть сны.

Из деревьев выступили их будущие образы. Рядом с каждой яблоней стоял прозрачный образ того, чем она должна была стать через сто лет. Возле молодого деревца появился большой раскидистый ствол. Возле старого дерева светился лишь маленький саженец, которому предстояло вырасти из его семени.

Только возле старого дуба не было никакого будущего образа.

Там оставалось пустое место в форме рыцаря.

Лаба опечалилась.

Радован это увидел.

— Ты знала с самого начала.

— Не всё.

— Но ты знала, что сад хочет меня.

— Я знала, что однажды твой путь перестанут измерять шагами.

— Почему ты осталась со мной?

Лаба подошла к нему ближе по траве.

— Потому что друг сопровождает другого не только туда, куда тот сам выбрал бы дорогу.

Радован опустился на колени.

— И что произойдёт?

— Не знаю.

— Я умру?

— Может быть, ты перестанешь быть тем, кем был.

— Это не ответ.

— В великих чарах ответ часто приходит только после решения.

Рыцарь рассердился на неё. Потом на сад. Потом на самого себя. Несколько дней он не входил в Керту. Лаба с ним не разговаривала. Стояла возле дома, смотрела в сторону сада и ждала.

И тогда пришла самая страшная буря, какую помнил Комаров.

Небо потемнело посреди дня. Ветер ломал ветви, а Топля поднималась. Но это было не обычное наводнение. Вода имела чёрный оттенок и несла в себе отражения мест, через которые ей ещё только предстояло пройти. Люди видели в ней собственные дома под водой, сломанные деревья и опустевшую Керту.

Лаба взлетела над рекой.

— Это не просто вода! — кричала она. — Это Потоп будущих утрат!

Говорили, что когда-то давно в горах открылось место, где собирались все несчастья, которых люди ещё могли избежать. Но когда их становилось слишком много, они переливались в настоящий мир. Чёрная вода приносила не только грязь. Она несла образы гибели, которые могли лишить человека мужества ещё прежде, чем беда вообще случилась.

Люди в Комарове, глядя на воду, переставали сопротивляться.

— Всё будет уничтожено, — говорили они.

— Нет смысла спасать деревья.

— Уйдём отсюда.

Тот, кто слишком долго смотрел в чёрную воду, начинал верить в худшую из возможных судеб.

Радован ходил между людьми и посохом разбивал отражения на воде.

— Будущее — не приговор! — кричал он. — Это всего лишь дорога, по которой ещё никто не прошёл!

Но река продолжала подниматься.

Керта начала отделяться от земли. Корни деревьев показывались наружу, словно кто-то вытаскивал их из почвы. Если бы вода унесла сад, волшебная связь корней прервалась бы навсегда.

Старый дуб треснул.

Изнутри него раздался голос:

— Мне нужно сердце, которое сможет остаться.

Радован стоял под ним.

Теперь он понял.

Керта не хотела его смерти.

Не хотела наказания.

Ей было нужно существо, которое соединит человеческую волю остаться со способностью дерева пускать корни. Ей был нужен страж, который будет стоять не перед садом, а внутри него.

Лаба приземлилась рядом с рыцарем.

— Нет, — сказала она.

— Впервые ты мне что-то запрещаешь?

— Да.

— Почему?

— Потому что все эти годы я учила тебя не убегать. А теперь хочу, чтобы ты убежал.

Радован улыбнулся.

— Это не очень мудро.

— Мудрость и любовь не всегда идут одной дорогой.

— Если я уйду, Керта исчезнет.

— Если ты останешься таким образом, я потеряю тебя.

Рыцарь отложил меч.

Он положил его на землю, и клинок тут же рассыпался ржавой пылью. Затем он взял посох с вырезанным крылом Лабы.

— Ты меня не потеряешь.

— Ты больше не будешь ходить.

— Корни уходят глубже, чем ноги.

— Ты не будешь говорить.

— Листья говорят чаще, чем люди.

— Ты не сможешь повернуться ко мне.

Радован положил руку на её крыло.

— Вода из Топли будет приходить к корням Керты. Мы всегда будем связаны.

Лаба склонила голову.

Впервые у неё не нашлось никакого мудрого ответа.

Рыцарь вошёл на пустое место под старым дубом. Чёрная вода уже проникала через стену сада. Яблони выворачивало с корнями. Розы теряли цвет, а люди убегали с детьми на более высокие места.

Радован вонзил посох в землю.

— Керта, — сказал он, — всю жизнь я думал, что служить — значит идти туда, где я нужен. Но если теперь тебе нужно, чтобы я не ушёл, я останусь.

Сад замолчал.

Даже буря на мгновение затаила дыхание.

— Не забирай мои воспоминания, — продолжил рыцарь. — Пусть я останусь тем, кого сопровождала Лаба. Пусть помню каждую дорогу, каждого человека, которому мы помогли, и каждую свою ошибку. Пусть моё дерево не будет пустым. Пусть оно несёт то, что человек может отдать земле, не переставая любить.

Из земли поднялся зелёный свет.

Сначала он окружил его сапоги.

Кожа превратилась в тёмную кору.

Потом ноги. Они не вросли в землю насильно. Они разделились на корни, которые разошлись под всей Кертой. Коснулись яблонь, груш, лип, роз и старого дуба.

Радован всё ещё стоял как человек.

Лаба бросилась к нему.

— Радован!

Грудь рыцаря начала меняться. Кольчуга превратилась в слои древесины. Каждое годичное кольцо хранило в себе часть его жизни: битву, раненую цаплю, долгие дороги, приход в Комаров, отремонтированный мостик, спасённого ребёнка, разговоры у Топли.

Руки поднялись.

Одна осталась протянутой в сторону деревни.

Другая касалась посоха, из которого выросла первая ветвь.

Его плащ превратился в крону. Волосы — в тонкие веточки, а глаза — в два тёмных узора на коре. Но лицо не исчезло полностью. При правильном свете его всё ещё можно было узнать.

Это был рыцарь.

И одновременно дерево.

Деревянный рыцарь из Комарова.

Когда превращение завершилось, корни всей Керты засияли. Они удержали деревья, которые вода уже начинала поднимать, и втянули их обратно в землю. Сад укоренился глубже, чем прежде.

Чёрный потоп ударился о корни Радована.

Образы будущих несчастий разбились.

Вода очистилась.

Топля вернулась в своё русло, а буря ушла за горы.

Комаров устоял.

Керта была спасена.

Люди собрались вокруг нового дерева. Никто не мог говорить. Янко, уже взрослый плотник, положил ладонь на ствол. Он услышал сердце рыцаря.

Оно билось не как человеческое.

Оно шелестело.

Лаба сидела на земле у корней. Она смотрела на лицо, скрытое в древесине.

— Ты сказал, что я тебя не потеряю, — прошептала она.

Из кроны упал один белый лист и опустился ей на спину.

Цапля поняла.

Но она не могла навсегда остаться в Керте. Она была дочерью воды и неба. Если бы отказалась от реки, перестала бы быть самой собой. Радован принёс себя в жертву не для того, чтобы и она отказалась от собственного пути.

Лаба взлетела.

Сначала она кружила над Кертой.

Один раз.

Второй.

Третий.

Потом направилась к Топле.

Она не улетела далеко в чужие края, хотя её крылья могли унести её за горы. Она осталась у реки как можно ближе к Комарову. Выбрала мелководье, откуда в ясную погоду могла видеть кроны Керты.

Там она приземлилась.

Когда захотела в последний раз позвать рыцаря по имени, голос сломался от горя.

Она раскрыла клюв.

Не вышло ничего.

Ни слова.

Ни птичьего крика.

С того дня Лаба перестала говорить.

Не потому, что кто-то её заколдовал.

Не потому, что Керта отняла у неё речь.

Её голос остался в последнем слове, которое она хотела послать своему спутнику, но не смогла перенести через расстояние между рекой и деревом.

Она стояла в Топле и молчала.

Каждый вечер взлетала, делала круг над Кертой и возвращалась к воде. На крыльях она несла капли реки. Когда пролетала над Деревянным рыцарем, капли падали на его листья и стекали к корням.

Так она никогда его не покинула.

Он остался в земле.

Она — у воды.

Корни Керты пили из Топли, а Топля несла тень Лабы.

Жители деревни начали приходить к дереву. Они не касались его из любопытства. Они приходили, когда им нужно было решить, уйти или остаться, сдаться или продолжать нести то, что им было доверено.

Деревянный рыцарь не отвечал никому человеческой речью.

Если человеку нужно было уйти, из его кроны отделялся лист, и ветер нёс его в сторону дороги.

Если нужно было остаться, корни под ногами тихо гудели.

Не всякое оставание было правильным и не всякий уход был бегством. Рыцарь знал это лучше кого бы то ни было. Всю жизнь он уходил, пока не пришёл на место, где его настоящим путём стало укоренение.

Янко учил своих детей работать с деревом. Показывал им балку и миску, как когда-то его отец.

— Этот кусок хочет держать крышу, — говорил он.

— А этот — хлеб или воду.

Потом он вёл их в Керту к дереву в форме рыцаря.

— А чем хотело стать это дерево? — спрашивали они.

Янко клал ладонь на ствол.

— Сначала человеком в пути. Потом защитником. А в конце — домом.

Шли годы.

Люди, знавшие Радована человеком, состарились. Новые дети знали его уже только как дерево. Некоторые сомневались, что он когда-то ходил, разговаривал и носил меч.

Но в лунные ночи на его коре появлялся металлический блеск. Крона отбрасывала на землю тень рыцаря в плаще и с посохом. Никогда — с обнажённым мечом.

А у Топли стояла белая цапля.

Разумные люди говорили, что одна цапля не может жить столетиями. Старые жители Комарова отвечали:

— Может быть, не её тело. Но верность умеет находить себе новые крылья.

Говорили, что каждая цапля, становившаяся на то же место у реки, наследовала часть памяти Лабы. Поэтому она смотрела в сторону Керты. Поэтому была тихой. Поэтому вечером делала круг над садом.

Однажды пришла ещё одна великая засуха. Топля обмелела, а Керта начала увядать. Жители сначала заботились о собственных колодцах и полях, потому что боялись за урожай. Но маленькая девочка по имени Мариенка пришла к Деревянному рыцарю и приложила ладонь к его стволу.

Он был горячим.

— Ты спас нас, — сказала она. — Теперь мы должны спасти тебя.

Она позвала остальных детей. Те позвали родителей. Люди выстроились цепочкой от Топли до Керты и передавали друг другу сосуды с водой. Не понадобилось никакого великого чуда. Только много рук и решение, что нельзя вечно принимать служение, не возвращая его когда-нибудь.

Когда вода впиталась в корни рыцаря, его крона зашелестела.

Цапля у Топли подняла крылья.

Из её горла вышел один-единственный звук.

Очень тихий.

Это не было возвращением речи.

Это было приветствие.

Листья Деревянного рыцаря задрожали, хотя ветра не было.

Потом цапля снова замолчала.

Люди плакали, потому что поняли: эти двое всё ещё слышат друг друга.

Не ушами.

Через воду, корни, ветер и память края.

И говорят, что Деревянный рыцарь стоит в Керте и по сей день.

Тот, кто не знает, чего ищет, увидит лишь старое дерево.

Тот, кто приходит за чудом, возможно, не заметит ничего необычного.

Но человек, который долго странствовал и не знает, принадлежит ли он какому-то месту, может различить в стволе лицо рыцаря. Одна его рука словно протянута над садом, другая держит деревянный посох с вырезанным крылом.

А у Топли в это время можно увидеть белую цаплю.

Она неподвижно стоит в воде.

Смотрит в сторону Керты.

Она не говорит, потому что горе от превращения её спутника когда-то лишило её голоса. Но она никогда не улетала от него далеко. Она выбрала реку у Комарова, чтобы вода с её ног и крыльев могла течь к его корням.

Когда темнеет, она поднимается над Топлей.

Пролетает над Комаровом.

Делает круг над Кертой.

И на мгновение садится на ветвь Деревянного рыцаря.

Тогда, согласно старой легенде, дерево в лунном свете снова превращается в мужчину.

Всего на один удар сердца.

Рыцарь открывает глаза, а цапля склоняет к нему голову.

Им не нужно говорить.

Всё, что нужно было сказать, они давно уже отдали этой земле.

Потом он снова становится деревом.

А Лаба возвращается к Топле.

Так они остаются вместе: не так, как когда-то представляли, а так, как позволили им служение, любовь и земля.

Так закончилась сказка о Деревянном рыцаре из Комарова, о Радоване, пришедшем из неизвестных земель, о его верной цапле Лабе, о Янко и плотницком искусстве слушать, чем хочет стать дерево, и о господском саде Керте, который выбрал своим вечным стражем не статую, а живого человека, готового отдать ему свой дальнейший путь.

А поучение этой сказки дети Комарова ещё долго повторяли:

— Не каждый, кто остаётся, находится в плену, и не каждый, кто уходит, свободен. Человек находит своё истинное место тогда, когда понимает, кому может своей жизнью дать тень. А верному другу не обязательно стоять у того же корня — достаточно никогда не позволить воде памяти перестать течь между ними.

Волшебный дуб из Грабовца

Давным-давно, когда в долине Топли ещё раздавался стук мельничных колёс, пение пил и жужжание пчёл на пасеках, среди бескидских гор лежал Грабовец.

Это было небольшое селение, но в нём была хорошая вода, трудолюбивые люди и леса, дававшие древесину для домов, повозок, орудий труда и огня. У ручья стояла мельница, неподалёку — лесопилка, а чуть дальше — небольшая бумажная мастерская, где из старого полотна, чистой воды и мелко измельчённых древесных волокон изготавливали бумагу.

Бумага из Грабовца была известна не только тем, что была прочной и гладкой.

Люди говорили, что лист, изготовленный с использованием грабовецкой воды, запоминает первое слово, которое человек на нём напишет.

Если кто-то писал на нём молитву, бумага пахла воском и ладаном.

Если писал письмо любимому человеку, лист оставался тёплым даже зимой.

Если на нём записывали ложь, его края начинали загибаться, словно бумаге было стыдно нести неправду.

Не все в это верили. Но бумажник Юрай утверждал, что бумага — это не просто место для чернил.

— Бумага — это второе молчание человека, — говорил он. — Она хранит то, что уста не выдерживают произнести вслух.

Юрай работал в бумажной мастерской вместе со своей женой Анной и девятилетней дочерью Зузанкой. У Зузанки были тёмные косы, любопытные глаза, а пальцы часто были испачканы синими, чёрными или коричневыми чернилами. Она умела подготавливать тряпьё для замачивания, размешивать бумажную массу и осторожно снимать свежие листы с сита.

Больше всего она любила тот момент, когда бумага ещё не была совсем сухой.

Тогда ей казалось, что она слышит в ней шёпот воды.

Не слова.

Скорее множество тихих голосов, которые ещё только ждут того, кто однажды их произнесёт.

— Папа, — спросила она однажды, — куда уходят слова, которые никто не записывает?

Юрай отложил деревянную форму.

— Они остаются в человеке.

— А когда человек умирает?

Бумажник задумался.

— Может быть, он забирает их с собой.

— На небо?

— Может быть.

— А что с ними делает на небе Господь Иисус?

Юрай улыбнулся.

— Об этом однажды спросишь Его Самого.

Он и не подозревал, что Зузанка получит такую возможность гораздо раньше, чем кто-либо мог себе представить.

Над Грабовцем, на пологом возвышении между деревней и лесом, рос старый дуб. Он был могучим, широким и таким древним, что никто не знал человека, который помнил бы его молодым деревом. Его ствол был изрезан глубокими бороздами, корни выступали из земли, словно каменные дороги, а крона раскинулась высоко над лугом.

В жаркие дни под дубом укрывались пастухи.

Путники складывали возле него свою ношу.

Дети собирали жёлуди.

Пчеловоды утверждали, что мёд от пчёл, посещавших его цветы, имел необычайно мягкий вкус и приносил спокойный сон.

Но старые люди знали и более таинственное предание.

Они утверждали, что корни дуба уходят не только в землю.