Сосуд

— Стихии. Огненная ветвь.

Каждая вспышка приближала очередь Амалии. Каждое названное направление делало её дыхание короче. Наконец женщина опустила перо к бумаге и равнодушно произнесла:

— Следующая.

Амалия шагнула вперёд.

Раз. Два. Три.

С каждым шагом расстояние до Сферы будто не сокращалось, а становилось больше. Невидимая тяжесть легла ей на плечи, словно сам зал испытывал её ещё прежде, чем она прикоснулась к кристаллу.

«Главное — не из чего ты сделана, а что ты делаешь».

Один из преподавателей поднял голову.

— Не бойтесь, — произнёс он устало, но без насмешки. — Сфера не кусается. Положите ладонь на кристалл и ждите.

Легко сказать.

Амалия вынула руку из кармана. Пальцы дрожали. Она стиснула их в кулак, разжала и медленно протянула к Сфере. Холод ударил в кожу, Амалия задержала дыхание. Прошла секунда, потом другая. Белый туман внутри Сферы продолжал лениво клубиться.

Ничего.

Пять секунд.

Ни вспышки, ни искры, Ни малейшего изменения.

Десять.

Где-то позади кашлянули. По очереди пробежал едва слышный шёпот. Кто-то хихикнул и тут же умолк. Амалия прижала ладонь сильнее, будто могла заставить кристалл увидеть её. Сфера оставалась бесцветной.

Тишина сгустилась, стала вязкой и тяжёлой. Она давила со всех сторон, наполняя зал чужим любопытством и неловкостью. Казалось, даже древние стены стыдились происходящего и потому отводили взгляд.

Женщина-преподаватель перестала писать.

— Странно, — пробормотал сидевший рядом мужчина и подался вперёд. — Обычно Сфера откликается сразу.

Рука начала неметь от холода. В груди стало пусто, как в пересохшем колодце.

— Уберите руку.

Амалия подчинилась.

— Как ваше имя? — спросила женщина, открывая книгу.

— Амалия Брандт.

— Брандт… — она листала страницы, шурша пергаментом. — Лапидия. Семья артефакторов. У вас есть магический дар?

Амалия сжала зубы. Хотелось сказать что-то умное, гордое. Но правда была короткой и колючей.

— Нет, — тихо сказала она. — То есть… на тестах в Глиптории ничего не показало. Но я умею вырезать руны на металле. Я…

— Понятно, — женщина не дослушала. Поставила печать в книгу и посмотрела на Амалию не со злостью, а просто как на факт, который нужно зафиксировать. — Факультет Рун. Следующий.

Надежда угасла, как фитиль в сырой комнате. Амалия отступила назад, чувствуя лёгкое головокружение. Она знала, что так будет. Знала с детства, когда пыталась зажечь свечу и не могла, когда соседские мальчишки кричали «пустышка». Но надежда жила. Маленькая, тёплая, упрямая искра: «А вдруг?» Теперь она погасла.

Толпа вокруг шевелилась, звенела голосами, жила своей жизнью. Кто-то смеялся. Кто-то отводил взгляд — стыдно было даже смотреть на такую неудачницу. Амалия уставилась в пол, пытаясь дышать ровно.

Не плачь. Не здесь. Не при всех.

Амалии пришлось ждать несколько часов, пока последний первокурсник пройдёт испытание. За это время им выдали бесформенные мантии, сшитые из грубой серой ткани.

Почему серые? Разве факультетские цвета не должны отличаться?

Когда первокурсников наконец пригласили в Большой зал, Амалия пристроилась в самом конце строя. В центре помещения горел Круг Шести Путей — древняя композиция из бронзы и камня, разделённая на шесть секторов. Каждый светился своим цветом.

Новичков собралось больше сотни. Они шептались, переглядывались, одёргивали непривычные мантии. Амалии досталась слишком большая: ткань висела на плечах мешком, рукава закрывали пальцы, а капюшон то и дело сползал на глаза.

— Могли бы и по размеру подобрать, — проворчала девушка рядом, пытаясь подвернуть рукав. — Всё-таки посвящение бывает раз в жизни.

Амалия едва слышно хмыкнула, но ничего не ответила.

Она смотрела на балконы. Ярусы вдоль стен были заполнены старшекурсниками. Где-то среди белых должен был находиться Стефан. Амалия знала, что он там. Чувствовала его присутствие почти физически, но сколько ни всматривалась в лица, брата разглядеть не могла.

— Тишина.

Ректор не повысил голоса, однако одно это слово прокатилось по залу подобно удару колокола. Шёпот оборвался.

На возвышении стоял высокий седой маг в белой мантии, расшитой золотыми звёздами. По обе стороны от него выстроились шестеро деканов.

— Первокурсники, — начал ректор. — Вы прошли испытание и доказали, что достойны учиться в Академии Шести Путей. Сегодня ваши имена будут внесены в её летопись. Сегодня вы станете частью истории, которая началась задолго до вашего рождения и продолжится после того, как нас не станет. Одни из вас станут её героями, другие останутся в их тени. Но каждый, кто стоит здесь, обрёл свой Путь.

На этих словах у Амалии болезненно сжалось сердце.

Каждый? Её Сфера так и не выбрала.

— Начнём посвящение.

Первой вперёд выступила декан Света — высокая женщина с ледяными голубыми глазами и безупречной осанкой.

— Избранные Светом, подойдите к своему Пути.

Из толпы вышло около тридцати первокурсников. Волнуясь, они приблизились к золотому сектору круга и один за другим положили ладони на бронзовый символ восходящего солнца. Золотое сияние пробежало по их серым мантиям, проникло в каждую нить — и ткань начала меняться. Тусклая серость растаяла, уступая место ослепительной белизне. На воротниках и манжетах проступила золотая вышивка, а на груди зажглись знаки солнца, пульсирующие в такт сердцам новых учеников.

По залу прокатился восхищённый вздох. И только тогда Амалия поняла, почему всем первокурсникам выдали одинаковые серые одежды.

Вот, значит, для чего. Устроили целое представление.

Декан Света подняла руку.

— Клятва Света.

Тридцать голосов слились в один:

— Клянусь нести свет, даже когда тьма кажется сильнее. Клянусь защищать слабых и противостоять несправедливости. Моя магия — мой долг. Мой свет — моя честь.

Зал взорвался аплодисментами. Старшекурсники в белых мантиях кричали, свистели и выкрикивали имена посвящённых. Золотые искры взлетели над кругом и медленно растаяли в воздухе.

Амалия снова посмотрела на балконы. На этот раз ей показалось, что среди белых мелькнул знакомый профиль.

— Стефан… — беззвучно прошептала она.

Но фигура тут же скрылась за чужими плечами. Возможно, ей лишь почудилось.

Вперёд выступил декан Тьмы. Худой мужчина с длинными чёрными волосами и тяжёлым, неподвижным взглядом.

— Избранные Тьмой, — произнёс он негромко.

По залу разлился холод.

— Подойдите к своему Пути.

Около пятнадцати человек шагнули к багровому сектору. Их мантии засветились глубоким, мерцающим чёрным цветом, багряным по краям.

— Клянусь хранить тайны, которые мне откроются. Клянусь знать цену силе и не бояться платить. Моя тьма — не зло. Она — моя свобода.

Декана Тьмы сменил декан Стихий. Он рявкнул так, что дрогнули своды:

— Стихии! Ко мне!

Их оказалось больше всех — почти сорок человек. Они коснулись синего сектора, и мантии вспыхнули глубоким тёмно-синим цветом. По рукавам побежали оттенки личных стихий: алый, лазурный, зелёный, светло-голубой. На груди проступил знак факультета — огонь и волна, сплетённые в круг.

На клятву Стихий зал ответил одобрительным гулом. Стихий любили: шумные, сильные, они редко вмешивались в чужие дела.

Следующей почти бесшумно выступила декан Разума — женщина в пурпурной мантии с серебряной вышивкой, чьё лицо скрывал глубокий капюшон. К пурпурному сектору подошли семеро. Их мантии окрасились в мрачный цвет сумерек. На груди появился глаз в раскрытой книге; серебряный зрачок казался живым и следил за залом.

За ними вышел факультет Жизни. Улыбчивая седая старушка в зелёной мантии, с карманами, полными сушёных трав, поманила студентов рукой. К зелёному сектору вышли десять человек. Их мантии засветились тёплым травянистым цветом с золотистыми искрами. На груди проступило древо с переплетёнными корнями.

Амалия тяжело вздохнула. Настала её очередь.

— Руны.

Их было четверо. Четверо на весь курс: два парня и две девушки. Все в одинаковых серых мантиях, которым, казалось, даже не требовалось преображение.

Они подошли к бронзовому сектору. Амалия положила ладонь на круг. Мантия вспыхнула, но цвета не изменила — лишь заструилась серебристым отливом. Бронзовые пуговицы мягко блеснули, а на груди проступил знак факультета: молот.

— Клянусь чертить точно. Клянусь помнить древних. Клянусь не сдаваться, даже когда все против меня. Мои руны — моя память. Моя бронза — моя сила.

Зал промолчал. Ни хлопка, ни одобрительного возгласа.

Амалия отошла в сторону, заставляя себя не смотреть по сторонам. Не искать его. Но предательство всегда знает, куда ударить. Она всё-таки подняла голову.

Балкон Света сиял. Там стояли лучшие из лучших — гордость Академии, будущие хранители и заклинатели, те, кому словно с рождения было обещано место под солнцем. И среди них — Стефан. В белой мантии с золотой вышивкой он казался почти нереальным. Прямой, красивый, безупречный. Тот самый сын, которым гордились. Брат, чьё имя за семейным столом произносили с теплом. Мальчик, который когда-то держал её за руку в грозу и шептал, что никакие тени не заберут её, пока он рядом. Сейчас он смотрел на неё.

Амалия замерла. На одно жалкое, глупое мгновение в ней вспыхнула надежда.

Ну же! Улыбнись, кивни. Сделай хоть что-нибудь! Покажи, что ты всё ещё мой брат.

Стефан не улыбнулся, не сделал ни единого движения. Просто отвернулся, переведя взгляд на следующего оратора, будто Амалия была пустым местом, ошибкой церемонии, серым пятном на белом полотне.

И тогда что-то внутри оборвалось. Последний тлеющий уголёк надежды погас, не оставив после себя ничего, кроме холодного пепла.

Вот что значит быть пустой, даже брат не хочет меня знать.

Когда посвящение закончилось, ректор снова вышел вперёд.

— Помните: цвет мантии не определяет вашу ценность. Её определяют поступки.

Амалия невольно подняла голову. Ректор смотрел в зал, но на миг ей показалось, что слова предназначались только ей.

Наступила тишина, а затем Большой зал взорвался аплодисментами. Звук обрушился со всех сторон. Студенты смеялись, перекрикивались, поздравляли друг друга. Для них церемония закончилась. Для них начиналась новая жизнь.

Амалия не хлопала. Она стояла неподвижно посреди всеобщего восторга, будто шум не мог до неё добраться. Внутри было тихо. Она вышла из зала, не оглядываясь. За спиной всё ещё гремели аплодисменты, сияли белые мантии и звучали радостные голоса. Впереди ждали незнакомые коридоры, холодные лестницы, чужая комната и первая ночь в Академии.

Я приехала не ради него. Правда. Я хотела доказать себе, что чего-то стою. Но чего я стою теперь? Сфера не загорелась — словно меня не существует. Я умею чертить руны, не блестяще, но умею. Только Сфера не видит труда. Она видит дар, а у меня его нет.

— Первокурсница?

Амалия остановилась и обернулась.

Позади стоял парень в серой мантии с бронзовыми нашивками. Смотрел он устало, но с любопытством.

— Амалия Брандт, — представилась она, не дожидаясь вопроса.

— Вальтер. Староста Рун. — он кивнул в сторону лестницы. — Пойдём, Брандт. Сейчас собрание факультета.

Кабинет старосты находился на третьем этаже башни Рун, в конце узкого коридора, где факелы горели через один, а в воздухе пахло старой бумагой, металлом и чем-то горелым.

Вальтер распахнул дверь. Помещение оказалось тесным. У стен теснились шкафы с книгами и свитками, на подоконниках громоздились металлические заготовки, а почти весь пол покрывали недорисованные схемы. За большим столом, заваленным чертежами и бронзовыми пластинами, едва угадывалось кресло.

— Садитесь, — сказал Вальтер, указывая на лавки у стены.

Сам он устроился за столом и смахнул в сторону несколько свитков. Форменная мантия сидела на нём так, будто он родился в ней: локти протёрты, манжеты опалены, а одна из бронзовых пуговиц держалась на единственной нитке.

— Для тех, кто успел забыть: я Вальтер, студент четвёртого курса и староста факультета Рун. Не декан, не преподаватель и уж точно не ваша нянька. Но если что-то случится — приходите ко мне. Желательно до того, как взорвёте башню.

Кто-то неуверенно рассмеялся. Амалия незаметно оглядела ребят, сидевших по обе стороны от неё.

Слева — единственная девушка, кроме неё самой. Русые волосы были собраны в низкий безупречный пучок. Светлая кожа, зелёные глаза. Девушка смотрела на Вальтера так сосредоточенно, словно не просто слушала, а раскладывала каждое его слово по полочкам, чтобы позже предъявить их ему на допросе. Она сидела с идеально прямой спиной, ладони спокойно лежали на коленях, плечи расслаблены, подбородок чуть приподнят. Ни одного лишнего движения. Ни одного случайного жеста. Всё в ней казалось собранным, точным, выверенным.

Такая, наверное, встаёт в шесть утра, застилает кровать по армейскому образцу и никогда не опаздывает.

Эльза Вогель. Имя она заметила раньше — на одном из листков тонкой брошюры, которую им выдал Вальтер.

Справа расположился парень, которого Амалия заметила далеко не сразу. Он не привлекал внимания — и, кажется, именно этого добивался. Тихий, неподвижный, почти сливающийся с тенью у стены, он сидел так спокойно, будто давно научился становиться частью любого пространства. Чёрные длинные волосы были собраны на макушке в высокий тугой пучок и закреплены двумя тонкими бронзовыми спицами. Ни одного выбившегося волоска. Волосы лежали гладко, почти зеркально, и Амалия невольно подумала, что без какого-нибудь геля здесь явно не обошлось.

На его запястьях поблёскивали браслеты с мелкими бронзовыми бусинами. Когда он едва заметно поворачивал кисть, они отзывались тихим, сухим позвякиванием, похожим на шёпот маленьких колокольчиков.

Одет он был непривычно: тёмно-синяя хакама мягкими широкими складками спадала вниз, скрывая ноги, из-за чего с первого взгляда напоминала длинную юбку; чёрная рубашка с узкими рукавами плотно облегала запястья. Поверх, небрежно накинутая на плечи, лежала мантия факультета Рун — не как форма, а как плащ, который он мог в любой момент сбросить и исчезнуть.

Лицо у него было спокойным, почти непроницаемым. Амалия не сразу поняла, смотрит ли он на Вальтера или куда-то сквозь него. А потом парень медленно повернул голову. Их взгляды встретились.

У него были узкие тёмные глаза — настолько глубокие, что в них трудно было уловить оттенок. Не чёрные, нет. Скорее цвета крепкого чая, настоянного до горечи, или влажной земли после дождя. Взгляд спокойный, прямой, без любопытства и без вызова.

— Макото Акияма, — прочитала Амалия про себя, мельком глянув на список. Фамилия незнакомая, не лапидийская. Наверное, из Восточных земель.

Рядом с ним, придвинувшись чуть ближе, сидел ещё один парень — полная противоположность. Русые, слегка вьющиеся волосы вечно лезли на лоб. Карие глаза смотрели открыто, весело, с лёгкой озорной искрой. Он вертелся на месте, крутил в пальцах перо, поглядывал по сторонам, будто не мог усидеть ни секунды.

— Я — Дэррил! — шепнул он Амалии, заметив её взгляд. — Дэррил Хейз. А ты?..

Вальтер негромко кашлянул. Дэррил виновато прикусил язык, но улыбка так и осталась на его лице. Казалось, даже если его выставят за дверь, он уйдёт оттуда вприпрыжку и по дороге умудрится подружиться с дверной ручкой.

Вальтер продолжил говорить о расписании, правилах факультета и библиотечных часах, но Амалия слушала уже вполуха. Слова скользили мимо: «утренние лекции», «запретные секции», «письменное разрешение декана»…

Тем временем Вальтер убрал лист с расписанием, аккуратно пригладил ладонью край стола и развернул перед ними карту.

— Теперь что касается вашего жилья, — сказал Вальтер и постучал костяшкой пальца по центру карты. — Общежитие у нас общее на всю Академию. Старое высокое здание в семь этажей.

Вальтер ткнул пальцем в левую часть схемы. На карте там был нарисован вытянутый корпус с башенками и маленькими окнами, обведёнными золотистой тушью.

— Западное крыло. Здесь живут факультеты Света и Стихий. Элита с силой. Живут вместе, потому что, как принято считать, уважают друг друга.

Он на секунду задумался, уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Ну или очень убедительно делают вид.

Палец Вальтера переместился вправо. Восточное крыло на карте было затемнено серыми штрихами; окна там почему-то были нарисованы уже, чем в остальных частях здания.

— Восточное крыло. Тьма и Разум. Деканы решили поселить их вместе, потому что больше никто с ними не уживётся.

Дэррил тихо фыркнул.

— А они друг с другом уживаются?

— Они называют это взаимным невмешательством, — сказал Вальтер. — Что на языке нормальных людей означает: «не трогай мои вещи, не лезь в мои мысли, и, возможно, мы оба доживём до завтра».

Эльза чуть заметно нахмурилась, будто мысленно сделала пометку: избегать восточного крыла после заката. Амалия же против воли взглянула на темноволосого парня справа. Он остался неподвижен, но браслеты на его запястье тихо звякнули, когда он сложил руки иначе.

Вальтер поднял глаза на первокурсников и наконец указал на нижнюю часть карты.

— А это наше крыло. Южное. Мы делим его с Жизнью.

На схеме южный корпус был обозначен зелёной тушью. Вдоль стен художник нарисовал виноградные лозы, круглые окна и что-то похожее на внутренний сад.

— Живём вместе, потому что мы единственные, кто способен жить в мире, — продолжил Вальтер и позволил себе короткую улыбку. — У Жизни нет причин нас ненавидеть, а у нас — ненавидеть Жизнь. Практично, не находите?

— Пока не слишком обнадёживающе, — пробормотал Дэррил. — Нас определили по принципу «эти хотя бы не передерутся».

— А столовая? — неожиданно спросила Эльза.

И тут же, будто сама удивившись своему вопросу, слегка смутилась. На её светлой коже проступил едва заметный румянец, но спину она всё равно держала идеально прямо. Дэррил медленно повернулся к ней с видом человека, обнаружившего родственную душу.

— Кто-то уже проголодался?

Он, заразительно засмеялся, чуть прихрюкивая в конце, из-за чего Амалия едва удержалась от улыбки. Эльза посмотрела на него спокойно, хотя кончики ушей у неё всё ещё розовели.

— Я предпочитаю узнавать обо всём заранее, а не догонять на бегу.

— Ну да, ну да, — Дэррил, казалось, вовсе не собирался отступать. Он хмыкнул, толкнул локтем соседа, рассчитывая на поддержку, но тот лишь отвёл глаза и сделал вид, будто чрезвычайно занят изучением трещинки в полу. — Книжный червь, значит? Наверняка уже всё расписание выучила наизусть.

— Выучила, в отличие от некоторых, кто, судя по всему, не запомнил даже названия ни одной дисциплины.

Дэррил открыл рот, потом закрыл. На его скулах проступил густой румянец, и самоуверенная улыбка наконец-то дала трещину.

— Да ладно, я просто спросил…

— Прекрасно, — Эльза уже отвернулась от него, словно разговор утратил всякий интерес. — Так где столовая, Вальтер?

Вальтер не удержался от усмешки. Она мелькнула в уголках его губ и тут же исчезла, но Амалия успела заметить: старшекурсник явно получил удовольствие от короткой расправы.

— Отдельное здание рядом с общежитием, — ответил он и кивком указал в сторону высокого окна, за которым в сгущающихся сумерках темнели шпили Академии. — Соединено крытой галереей.

Вальтер ещё несколько минут рассказывал о мелочах, без которых академическая жизнь могла превратиться в череду унизительных неприятностей: где получать учебники и форму, куда сдавать зачарованные вещи на проверку, почему не стоит подниматься на северную лестницу после полуночи и отчего библиотекарь запоминает лица лучше, чем родные матери. Амалия слушала внимательно, но часть её мыслей уже блуждала дальше — к общежитию, к комнате, к новым соседкам и к странному ощущению, что прежняя жизнь осталась где-то за воротами Академии, а впереди ждёт нечто огромное, пугающее и прекрасное.

Наконец Вальтер взглянул на настенные часы. Тонкие стрелки дрогнули, отбрасывая длинные тени на циферблат с выцветшими золотыми цифрами.

— Думаю, на этом всё. Вопросы есть?

Первокурсники молчали. Даже Дэррил, всё ещё уязвлённый, благоразумно промолчал.

— Отлично. Тогда за мной.

Вальтер довёл их до нужной двери в южном крыле и остановился.

— Комнаты — на ваших листках, — бросил он, уже собираясь уходить. — Расписание и правила проживания там же. Завтра в восемь тридцать. Без опозданий.

Он задержал взгляд на Дэрриле чуть дольше, чем на остальных.

— Особенно без героических оправданий.

Дэррил насупился, но ответить не решился. Вальтер развернулся и ушёл по коридору быстрым уверенным шагом. Полы его мантии скользнули за поворотом, и четверо первокурсников остались одни.

Амалия развернула свой листок и нашла строку с жильём.

Комната 47.

Сердце почему-то ударило чуть сильнее. Она подняла глаза на дверь перед собой. На тёмной деревянной табличке были выгравированы три фамилии: Вогель Э. Брандт А. Зорич М.

— Мы вместе, — сказала Амалия и обернулась к русоволосой девушке.

Та тоже смотрела на табличку.

— Похоже на то, — кивнула она. — Я Эльза. Эльза Вогель.

— Амалия Брандт.

Эльза стояла, выпрямив спину, и смотрела на Амалию спокойно, без тени смущения. Под мантией угадывалась тёмно-синяя водолазка с высоким воротом и серая юбка — чуть выше колена, простая, но аккуратно отглаженная. Тёмные колготки без стрелок и начищенные до зеркального блеска кожаные ботинки на низком каблуке украшали её стройные ноги. На шее блестела тонкая серебряная цепочка с крошечным кулоном. Амалия смогла заметить в нём светло-зелёный камень, почти прозрачный, в цвет её глаз. Рядом с кулоном висела маленькая бронзовая руна «Защиты», вырезанная вручную. От неё пахло сладко, но не приторно — мягко, по-домашнему: сушёными яблоками и корицей. Словно она только что вышла из кухни, где томился в духовке свежий пирог.

Амалия толкнула дверь. Комната оказалась небольшой, но чистой. Три кровати вдоль стен, три тумбочки, один общий стол у окна. На одной из кроватей уже лежали аккуратно сложенные вещи — книги, шкатулка, непонятный свёрток.

Эльза выбрала кровать у стены, рядом с тумбочкой, и тут же начала раскладывать вещи. Амалия взяла кровать у окна. Села на край, провела ладонью по тонкому матрасу.

Жёстко, но чисто. В Глиптории было не лучше.

Неожиданно, в дверь постучали — и, не дожидаясь ответа, в комнату влетела девушка с огромной корзиной в руках.

— О! — воскликнула она, окидывая комнату быстрым взглядом. — Хоть кто-то уже здесь! А я боялась, что приеду первая и буду сидеть одна!

Корзина с глухим стуком приземлилась на стол. Амалия заметила торчащие из неё пучки сушёных трав, банку с мёдом и что-то, пахнущее свежим хлебом.

— Мила, — представилась девушка, вытирая руку о джинсы и протягивая её сначала Эльзе, потом Амалии. — Мила Зорич. Факультет Жизни, второй курс. А вы, наверное, мои новые соседки?

Мила была совсем не похожа на них. Каштановые, почти чёрные волосы густыми волнами спадали на плечи — длиной чуть ниже лопаток, пышные и вьющиеся. Несколько непослушных кудряшек вечно выбивались из общей массы и обрамляли лицо. Сейчас они были стянуты в высокий пучок, но пряди уже начали выскальзывать. Кожа смуглая, какая бывает у тех, кто много времени проводит на солнце. Лицо кругловатое, с мягкими чертами, полными губами, которые привыкли улыбаться, и маленькой родинкой на левой щеке. А глаза — карие. Амалия невольно отметила, что пальцы у Милы были крепкими, чуть шершавыми — это были руки человека, привыкшего возиться с землёй, стеблями и глиняными горшками. На тонких запястьях позвякивали браслеты: льняные нити, мелкие бусины и пришитые к ним сухие выцветшие цветы.

Мила принялась разбирать корзину: пучки трав легли на подоконник, маленькие жестяные банки заняли место на столе, свёрток с лепёшками был бережно расправлен на чистой салфетке.

Комната сразу изменилась. Ещё минуту назад чужая, казённая, пахнущая свежевымытым полом и старым деревом, теперь она наполнилась ароматом мяты, сухих цветов и тёплой выпечки. Амалия поймала себя на том, что плечи у неё немного опустились.

Закончив, Мила уселась на кровать, поджала под себя ногу и с открытым любопытством оглядела соседок.

— Страшно? — спросила она без насмешки и ненужной жалости.

Амалия ответила не сразу. В горле отчего-то стало тесно. Она опустила взгляд на руки, всё ещё сжимавшие край дорожной сумки, и лишь тогда заметила побелевшие костяшки пальцев. Эльза тоже промолчала. Она стояла у стола с непроницаемо спокойным лицом. За этим спокойствием могло скрываться что угодно: от полного равнодушия до старательно подавленного волнения.