Сосуд

Юлиана Сейдж

СОСУД

Пролог

В ту ночь Лапидия задыхалась. Обычно каменистая пустыня не знала дождей — только сухой, обжигающий ветер, который нёс песок и мелкую бронзовую пыль, въедался в кожу и заставлял даже самых сильных магов прятаться в ущельях. Но в ту ночь небо над Глипторией разверзлось. Вода лилась стеной, как будто само мироздание оплакивало то, что должно было случиться до рассвета. Тени от бронзовых фонарей бешено плясали, словно их питала не магия, а чья-то первобытная агония. Руны «Защиты» на домах ремесленников светились слишком ярко, пульсировали в унисон с багровыми сполохами за тучами.

В доме Брандтов было жарко и душно. Воздух загустел, напитанный магией, которой не должно было существовать в этом мире.

Ингрид Брандт кричала уже четвёртый час. Её светлые, почти белые волосы прилипли к вискам, пальцы судорожно комкали простыни, а на губах выступила кровь: она кусала их, стараясь не разбудить соседей.

Но соседи не спали, в ту ночь не спал никто в Глиптории.

Позже Грегор, кузнец с соседней улицы, рассказывал, что воздух пах озоном и железом, как перед самой страшной грозой. Однако гром не гремел; над городом стояла тишина, тяжёлая и давящая, и от неё сжималось сердце.

— Ещё немного, Ингрид, — повторял Эрик Брандт.

Он стоял у изголовья и держал жену за руку. Его голос звучал глухо, но Ингрид слышала в нём страх. Ладонь мужа была шершавой, покрытой мозолями; от неё пахло бронзой, угольной пылью и потом — мастерской, домом, жизнью. Ингрид цеплялась за эту руку, как утопающий за обломок мачты.

— Что-то не так, — прошептала повитуха.

Фрея была старой женщиной с лицом, изрезанным морщинами, и мутными бельмами на глазах. Говорили, она приняла больше сотни детей по всей Лапидии; но сейчас её руки дрожали.

— Ребёнок не хочет выходить. А магия… — Она замолчала и прислушалась к чему-то, чего не слышали остальные. — Здесь чужая магия.

Эрик напрягся.

— Что значит «чужая»?

— Не знаю. — Фрея вытерла лоб тыльной стороной ладони. — Она душит, и камни плачут.

За окном вспыхнула молния. На одно бесконечное мгновение тени на стенах замерли, будто их пригвоздило к побелке. Пламя свечей погасло, и дом Брандтов погрузился в звенящий полумрак. Единственным светом остались лиловые всполохи за окном.

Ингрид закричала в последний раз. Эрик побледнел и сжал её пальцы, Фрея застыла, не договорив молитву. И в этот миг — между одним ударом сердца и другим — мир изменился.

Ребёнок родился молча. Не закричал, не заплакал, даже не вздохнул. Девочка скользнула в руки повитухи и замерла. Фрея опустила взгляд и вскрикнула от ужаса.

— Что? — Эрик шагнул к ней. — Что с ребёнком?

У девочки были волосы цвета расплавленной меди. Не редкий младенческий пушок, а густые рыжие пряди, прилипшие к влажной голове. Кожа казалась почти прозрачной; под ней проступали тонкие синие вены, пульсировавшие в такт далёкому, чужому ритму.

Но не это заставило Эрика отшатнуться. Глаза ребёнка были открыты. Не мутные глаза новорождённой, ещё не способные различать свет и тень. Они были светло-голубыми, прозрачными, как вода в горном ручье. И осмысленными.

Девочка смотрела на отца. В её глазах не было ни страха, ни любви, ни любопытства. Только древняя, выцветшая от времени пустота.

Эрик Брандт не боялся ни огня, ни бронзовой пыли, разъедавшей лёгкие, ни обвалов в шахтах; но под взглядом новорождённой дочери по его спине пробежал холод.

— Отдайте её мне, — прошептала Ингрид, протягивая ослабевшие руки.

Фрея заколебалась, Эрик не двинулся. Тогда Ингрид сама забрала у повитухи дочь и прижала к груди. Девочка не заплакала; лежала неподвижно, словно прислушивалась к биению материнского сердца.

В комнате стало cлишком тихо для дома, в котором только что родился человек. А затем над Глипторией что-то запело. Загудела сама земля, будто струна исполинского инструмента. Этот звук прокатился над каменистой пустыней, старыми рудниками и мёртвыми скалами. Бронзовые руны на стенах домов вспыхнули холодным серебряным светом. Ожили даже те, что были выбиты первыми поселенцами и считались мёртвыми уже тысячу лет.

Фрея отступила и осенила себя старым знаком, которым в Лапидии не пользовались со времён Великого Раскола.

— Дитя Пустоты, — прошептала она. — Рождённая без магии.

Эрик хотел возразить, потребовать объяснений, но слова застряли в горле. Он посмотрел на жену. Ингрид не слушала повитуху. Она гладила медно-рыжие волосы дочери и улыбалась.

К рассвету дождь прекратился. Небо над Глипторией побелело, и в его молочном свете город казался вымершим. Люди выходили из домов, перешёптывались и смотрели на багровые всполохи, всё ещё танцевавшие на горизонте, хотя гроза давно миновала.

В доме Брандтов, в маленькой комнате второго этажа, Амалия впервые уснула и увидела храм.

Колонны уходили в золотистую мглу. Каменные плиты пола покрывали горящие руны. В центре огромного зала стоял мужчина в длинной тёмной мантии. Волосы падали ему на плечи, а серые, как грозовое небо, глаза смотрели на девочку без улыбки и без гнева.

Когда Амалия открыла глаза — новорождённая, почти слепая по законам природы, — она посмотрела не на потолок. Она смотрела туда, где стоял мужчина и видела его.

Эрик вошёл в комнату час спустя. Ингрид спала, обессиленная, прижимая дочь к груди. Девочка бодрствовала. Она смотрела на стену, на трещину в штукатурке, на тёмное пятно в углу, где когда-то протекала крыша. И делала это так внимательно, будто за стеной было нечто, недоступное взрослым.

Кузнец осторожно сел на край кровати. Он посмотрел на рыжие волосы дочери — такие же, как у него. На бледное лицо — как у Ингрид. Взгляд переместился на прозрачные голубые глаза, в которых, по словам повитухи, не было ничего.

— Ты не пустая, дочка, — тихо произнёс Эрик. — Я знаю, я чувствую.

Девочка моргнула, и Эрику показалось — возможно, он просто слишком устал после бессонной ночи, — что в её глазах мелькнуло понимание.

— Мы назовём её Амалией, — сказал он позже, когда Ингрид проснулась. — В честь твоей бабушки.

— Она была сильной женщиной, — прошептала Ингрид, не отрывая взгляда от дочери.

— И наша дочь будет сильной.

Тогда Эрик ещё не знал, что сила — не благословение. Это был приговор, который исполнится двадцать один год спустя: в доме, где навсегда погаснет свет.

Глава 1

Лапидия -Федерация Рун

Федерация Рун — каменистая пустыня. Только тёмно-серые, местами оранжевые скалы громоздились до горизонта. Ветер стонал в ущельях; и время здесь текло медленно, как смола.

В этой бесплодной земле зародилась рунная магия, потому что выжить здесь можно было только одним способом — создавать артефакты. Те, что добывают воду из-под земли, когда колодцы пересыхают. Те, что отбрасывают тень в полдень, когда песок плавится под ногами. Те, что защищают от песчаных бурь, способных за минуту содрать кожу и оставить от человека лишь обглоданный ветром скелет.

Настал день набора первокурсников.

За окном ещё лежала предрассветная тьма, когда Амалия спустилась вниз.

В доме пахло свежим хлебом и горькими травами. Мать поднялась задолго до рассвета, чтобы испечь дорожные лепёшки. Из кухни доносился тихий шелест льняной ткани и негромкий звон посуды. Отец ждал у порога. Поверх рубахи он по привычке надел старый кожаный фартук, потемневший от времени, угольной пыли и жара кузни. У его ног стояла дорожная сумка.

Он внимательно посмотрел на дочь.

— Сядь. У тебя такое лицо, будто ты собралась не в Академию, а навстречу буре.

Амалия послушно опустилась на деревянный табурет. Отец сел рядом и устало вздохнул.

— Хочешь стать такой же, как Стефан?

— Нет. — она покачала головой, но почти сразу отвела взгляд. — То есть… не совсем. Я даже не знаю, возьмут ли меня на Руны. У меня ведь ничего нет.

— Покажи руки.

Амалия протянула ладони. Под ногтями въелась бронзовая пыль, кожу покрывали мозоли и мелкие порезы, оставленные острыми краями пластин. Отец взял её руки в свои и повернул ладонями вверх.

— Грязь, мозоли, шрамы. — он провёл большим пальцем по светлой полоске у её запястья. — Это не пустота, Амалия. Это работа.

Она хотела улыбнуться, но ком в горле не позволил.

За стеной звякнула посуда. Мать заворачивала лепёшки в плотную льняную ткань и делала вид, будто не прислушивается. Но Амалия знала: она слышит каждое слово.

— Я говорю о магии, папа.

— А я — о тебе.

Отец отпустил её руки и на мгновение задумался. Взгляд его задержался на двери, за которой ночная тьма понемногу серела.

— Ты боишься, дочка, но страх не должен решать за тебя. Поэтому послушай. Я расскажу тебе историю рода Брандтов. Не ту, что хранят в городских свитках. Настоящую.

Амалия выпрямилась. Отец редко говорил о прошлом, а о предках — почти никогда.

— Когда-то Брандты жили в Акватисе, — начал он. — Наш род славился огненными магами. Говорили, они могли расплавить рудную жилу, лишь приложив ладонь к скале. Их уважали и боялись.

— А потом?

— Потом случился Великий Раскол. — его голос стал тише. — Одни маги назвали себя слугами Света, другие присягнули Тьме. И обе стороны решили, что остальные обязаны выбрать, кому служить. Наши предки не выбрали никого.

— И ушли?

— Бежали, — поправил отец. — В Лапидию.

— В пустыню?

— В пустыню. Туда, где не было ни рек, ни лесов, ни плодородной земли. Только камень, песок и ветер. Там они поняли, что одного огня недостаточно. Разве подожжёшь голую скалу? Разве согреешь пламенем целый народ, если нечего бросить в очаг?

Он поднялся, подошёл к кувшину и налил себе воды. Несколько мгновений смотрел на дрожащую поверхность, затем продолжил:

— Поколение за поколением наш огонь угасал. Становился тише, слабее. Местные мастера учили Брандтов читать камень, искать руду и ковать бронзу. Учили выживать там, где пламя не кормит и не защищает. Постепенно наш род перестал быть родом огненных магов. Мы стали ремесленниками.

Отец сделал глоток.

— Мой дед уже не мог зажечь свечу без огнива. Мой отец умел лишь нагревать воду. А я…

Он поднял руку и щёлкнул пальцами. Над его ладонью вспыхнула крошечная золотая искра. Несколько мгновений она дрожала в воздухе, словно светлячок, а затем погасла.

— Вот и всё, что осталось от великого пламени Брандтов.

— Но Стефан… — осторожно произнесла Амалия. — Его свет…

— Магия Стефана пошла иным путём. Такое случается. Иногда старый огонь меняется, становится светом, жизнью или даже руной. Но это всё равно наша кровь. Всё то же пламя — просто в другой форме.

Он сжал ладонь, будто пытался удержать исчезнувшую искру.

— А я уже не огонь. Я лишь пепел, оставшийся после него.

Амалия опустила глаза на свои ладони.

— Значит, я тоже пепел?

— Знаешь, что делают с пеплом в Лапидии?

— Не знаю.

— Всё, что только можно. Его добавляют в сплавы и рудные смеси. Им посыпают дороги, чтобы путники не скользили по камню. Его вносят в бесплодную почву, чтобы там могли вырасти цветы. — он чуть улыбнулся. — В Лапидии ничто не бывает бесполезным, Амалия. Даже пеплу здесь находят дело.

Он вернулся и сел напротив неё.

— Важно не то, из чего ты создана. Важно, что ты создашь сама. Наши предки горели ярко, но быстро. Их пожирали гордость и жажда силы. Они умели разрушать, но так и не научились останавливаться. Мы, Брандты, больше не горим. Мы тлеем.

Амалия смотрела на него, почти забыв о страхе. Никогда прежде он не говорил с ней так — словно она уже не ребёнок, которого следует утешить, а равная, которой можно доверить правду.

— И знаешь, что выросло из нашего пепла? Руны. Ремесло. Умение не сжигать, а строить. И поверь мне, это ничуть не хуже, чем изрыгать огонь.

Отец поднялся и подошёл к верстаку. Среди молотков, щипцов и обрезков бронзы лежала свежевыкованная пластина. Он взял её и протянул дочери.

— Посмотри.

Пластина была тёплой, словно всё ещё хранила дыхание горна. По её шершавой поверхности тянулись тонкие борозды, складываясь в аккуратную руну Защиты.

— В ней нет древней магии Брандтов, только бронза, терпение и мои руки. Но на прошлой неделе три шахтёра выбрались из-под обвала благодаря таким пластинам. Понимаешь?

Амалия провела пальцем по руне.

— А если во мне действительно ничего нет? Если сфера Распределения даже не засветится?

— Тогда ты узнаешь правду. А узнав её, решишь, куда идти дальше. Академия — не конец пути, Амалия. Она только первая развилка. Даже если тебя отправят на самый неприметный факультет, к тем, кого остальные считают неудачниками, это не сделает тебя никем. Чужое распределение не определяет ценность человека.

Отец сунул руку в карман фартука и достал маленький предмет, завёрнутый в промасленную ткань.

— Возьми.

Амалия развернула свёрток. На её ладони лежала бронзовая пластинка — меньше тех, что они делали на продажу, с гладкими краями и отверстием для шнурка. В центре была выгравирована незнакомая руна. Её линии переплетались так сложно, что стоило отвести взгляд, и рисунок будто менялся.

— Что она означает?

— Не спрашивай. Просто носи её с собой, а когда станет совсем тяжело — сожми в кулаке.

***

Нейтральные земли

Телега подпрыгнула на камне, и Амалия больно прикусила язык.

— Чтоб тебя, — прошипела она, хватаясь за деревянный борт.

Кучер — старый Грегор, их сосед, который согласился подбросить её до Академии за «пару монет и бутылку домашнего эля» — хрипло рассмеялся.

— Держись крепче, дочка! Дорога в Лапидии не для нежных задниц!

— Нежные задницы, — проворчала Амалия, поправляя сползшую сумку, — в Лапидии просто не выживают.

Она сидела на жёсткой скамье, вцепившись в край, и смотрела, как из ущелья выползает солнце. Позади осталась Глиптория — город внутри скалы. Её родина; место, где её называли пустышкой.

Пустышка.

Слово отдавалось в груди чем-то липким и противным. Амалия сунула руку глубже в карман, нащупала шершавую поверхность пластины и сжала её так крепко, что края впились в кожу.

— Ну что, — крикнул Грегор, обернувшись на секунду. — Боишься?

— Нет, — соврала Амалия.

— А зря, — хмыкнул он. — Я слышал, там такое вытворяют... Мне один купец рассказывал...

— Я знаю, — перебила Амалия, не желая слушать очередные страшилки. — У меня брат там учится.

— А, ну да, — Грегор сплюнул в пыль. — Слышал. Перевёлся на Свет, говорят? Гордость семьи...

Она промолчала. Гордость семьи — это Стефан. А она — то, что осталось. Пепел, как говорил отец.

«Ты не огонь, Амалия. Ты пепел. А пепел, дочка, помнит тепло. И когда-нибудь, когда ты захочешь, он зажжётся снова».

— А вот и она, — Грегор дёрнул поводья.

Амалия подняла голову и забыла, как дышать.

Академия Шести Путей оказалась больше, чем она могла себе представить.

Дорога поднялась на холм, и долина открылась перед ней вся сразу — огромная чаша между горами, устланная зелёными лугами, с рекой, извивающейся по дну. А над ней, в центре этой чаши, взметались в небо шесть башен. Амалия замерла. Она видела рисунки в старых книгах. Слышала рассказы Стефана — короткие, обрывочные, когда он ещё снисходил до разговоров. Но рисунки врали. Рассказы не передавали и десятой доли!

Башни были огромными. Не просто высокими — нереальными, словно их вытянули из земли самой магией. Каждая — в цвет своего факультета. Каждая — со своим характером. Белая, сверкающая на солнце так, что глазам больно, предназначалась факультету Света. Чёрная, угольно-глубокая, поглощающая свет вокруг, была построена специально для факультета Тьмы. Она стояла чуть поодаль, будто даже башни не хотели соседствовать друг с другом. Синяя, с золотыми ободами на каждом ярусе — факультет Стихий. Она была широкой, устремлённой вверх, как волна или язык пламени. Пурпурная башня, окутанная лёгкой дымкой, которая не рассеивалась даже под солнцем, была отведена Разуму. Её очертания постоянно менялись, будто башня не могла решить, какой формы ей быть. Недалеко от неё стояла зелёная, увитая плющом и живыми растениями, которые вились по камню до самой вершины — Жизнь. Амалия готова была поклясться, что башня дышит. Затем её взгляд переместился на последнюю башню. Башню Рун.

Амалия смотрела на серую башню, и надежда в груди дрогнула. А вдруг она туда не попадёт? Вдруг сфера даст что-то другое? Вдруг она ошибётся в хорошую сторону?

Она попрощалась с Грегором, спрыгнула с телеги, поправила мешок на плече и пошла к воротам.

Внутренний двор оказался огромным — мощёная площадь, окружённая колоннадами, с фонтаном в центре. Вода в фонтане была не простой: она переливалась шестью цветами, падала и поднималась обратно, не проливаясь ни капли на камни. Студенты сновали туда-сюда, их мантии мелькали, как разноцветные крылья бабочек. Белые, чёрные, синие, пурпурные, зелёные...

И серые. Их было мало, очень мало. Они держались отдельно, будто знали своё место. Будто им уже вынесли приговор.

— Дорогу! — кто-то толкнул её плечом. Парень в синей мантии даже не извинился.

— Добро пожаловать в Академию, — пробормотала Амалия себе под нос.

Она заметила их краем глаза. Старшекурсники сидели на парапете фонтана, лениво наблюдая за толпой. Амалия сразу поняла откуда они. Мантии Тьмы были не просто черными — они поглощали свет. Плотная, тяжелая ткань, ни блеска, ни золота. Только черный цвет, от которого уставал глаз, и багровая кайма по рукавам и подолу. На свету она вспыхивала цветом запекшейся крови. На левой стороне груди красовался перевернутый месяц. Он был вшит рожками вниз багровой нитью. Капюшоны казались очень глубокими, но старшекурсники не накидывали их — держали на плечах, демонстрируя лица. Один из них смотрел прямо на неё. Волосы у него были чёрными, длинными, почти до плеч. Не собранные в хвост, как у многих, а распущенные, чуть растрёпанные, будто он только что провёл рукой по голове. Чёлка падала на лоб, но не ровно — она разделялась на две стороны, каждая прядь струилась к вискам, оставляя открытой лишь узкую полоску кожи по центру. Левый глаз почти полностью скрывался за прядью, правый — смотрел на Амалию холодно и оценивающе.

— Эй, Рыжая, — окликнул её тот самый парень. — Подойди.

Голос был низким, чуть хрипловатым. Амалия замерла. Любопытство оказалось сильнее осторожности, и она сама не заметила, как подошла ближе.

Парень легко спрыгнул с парапета и оказался на целую голову выше неё. Чёрная мантия сидела на нём безупречно, а багровая кайма тускло мерцала в солнечных лучах.

— Первокурсница? — спросил он с усмешкой. — Хотя мог и не спрашивать. У тебя слишком потерянный вид.

— Я ищу одного человека, — ответила Амалия, удивляясь собственной смелости. — Студента факультета Света. Стефана Брандта. Он мой…

Она осеклась. Брат? Почему-то произнести это слово перед ними оказалось труднее, чем солгать.

— Он мой знакомый.

Троица переглянулась.

— Брандт? — переспросил второй парень, чуть пониже первого. В его носу поблёскивало серебряное кольцо. — Тот самый «золотой мальчик» из Лапидии?

— Да. Вы его знаете?

— А кто же его не знает? — протянула девушка с коротко остриженными волосами и острыми скулами. — Гордость факультета Света. Любимчик декана. Всегда в белом, всегда улыбается, всегда говорит правильные слова. — Она поморщилась. — Тоска зелёная.

— Так вы знаете, где его найти? — повторила Амалия, стараясь не замечать её тона.

Первый парень склонил голову набок.

— А зачем он тебе? Должница? Поклонница?

— Мы из одной деревни, — солгала Амалия. — Его мать просила передать письмо.

— О, — рассмеялся он. — Мамочка пишет своему золотому мальчику. Как трогательно!

Амалия сильнее сжала лямку дорожного мешка. Ей не понравилось, как он это сказал, но спорить с тремя старшекурсниками она не собиралась.

Парень кивнул в сторону белой башни.

— Обычно Брандт торчит в восточном крыле. У отличников там свой маленький рай. Но сегодня церемония, так что все старшекурсники будут на балконах Большого зала. Если хочешь его увидеть — ищи там.

— Спасибо.

Амалия повернулась, намереваясь уйти.

— Эй, рыжая.

Она остановилась и оглянулась.

Насмешка исчезла с лица парня. Теперь он смотрел на неё серьёзно, почти мрачно.

— Он не стоит того. Эти белые мантии быстро забывают, откуда пришли. — Он посмотрел на сияющую башню. — Особенно когда им начинает казаться, будто они рождены для чего-то великого.

— Откуда вам знать?

Уголок его рта приподнялся, но глаза остались холодными.

— Мы — Тьма. Мы замечаем то, что Свет предпочитает не показывать.

От этих слов по спине Амалии пробежал холодок.

— Иди, — добавил он. — И держись подальше от белых башен. Таким, как ты, там не рады.

— Таким, как я?

Но парень уже забрался обратно на парапет и отвернулся, ясно давая понять, что разговор окончен.

Амалия пошла прочь, лишь оказавшись за ближайшей колонной, она остановилась и перевела дух.

«Он не стоит того».

Почему незнакомец так сказал? Что он знал о Стефане такого, чего не знала она?

Амалия посмотрела на белую башню. Та сверкала под солнцем так ярко, что на неё было больно смотреть. Где-то среди сияющих стен и белоснежных мантий находился её брат. Он ещё не знал, что она приехала. Или не хотел знать?

— Ладно, — прошептала Амалия. — Увидимся в Большом зале. Если ты, конечно, захочешь меня увидеть.

Она поправила мешок и направилась к залу испытаний, стараясь выбросить из головы слова тёмного мага. Но они уже застряли там, словно заноза:

«Они быстро забывают, откуда пришли».

Коридор будто сжимался с каждым её шагом. Амалия чувствовала это не умом, а лопатками: будто стены тихо сдвигались, проверяя, достойна ли она пройти дальше. Воздух стал густым, как остывающий сироп, и каждый вдох давался чуть тяжелее.

По стенам плясали огни факелов. Они не согревали, только высвечивали тени. Амалия машинально теребила край рубашки, чувствуя, как ткань чуть цепляется за мозоли на пальцах. Слева и справа шли другие первокурсники: кто-то вышагивал с видом победителя, кто-то, как она, смотрел строго под ноги, будто на плитах был написан ответ на все вопросы.

В конце коридора возвышалась дверь из тёмного дерева, окованная потемневшей бронзой. Над ней застыл герб Академии, а ниже белели слова, высеченные на древнем наречии:

«Ищущий силу обретёт здесь ответ — или встретит свой конец».

Старшекурсник у двери нетерпеливо махнул рукой:

— Проходите. Не задерживайте остальных.

За порогом Амалию встретила тишина. Зал казался бесконечным. Каменные своды вздымались так высоко, что терялись в сумраке, словно ночное небо заточили внутри стен. По тёмному полу растекался магический круг: сотни тонких линий переплетались в сложный узор и мерцали приглушённым золотом. Руны то гасли, то вспыхивали вновь, будто под плитами билось огромное, медленное сердце.

Вокруг круга сидели трое преподавателей в длинных мантиях. Капюшоны скрывали их лица, но Амалия чувствовала тяжёлые, оценивающие взгляды.

На столе перед ними лежала толстая книга в потёртом переплёте. Рядом возвышалась аккуратная стопка бумаг. В центре круга, прямо над сплетением рун, парила Сфера Распределения.

Прозрачный кристалл величиной с человеческую голову медленно вращался, не касаясь опоры. Внутри него клубился молочно-белый туман, а в глубине вспыхивали и гасли шесть цветов: белый, чёрный, синий, пурпурный, зелёный и серый.

Свет. Тьма. Стихии. Разум. Жизнь. Руны.

Пожалуйста, хоть серый. Хоть чёрный. Хоть зелёный. Любой.

Амалия стояла в очереди, сжимая в кармане отцовскую пластинку. Парень перед ней уверенно положил ладонь на Сферу. Туман внутри кристалла вздрогнул и вспыхнул насыщенным пурпуром.

— Разум, — произнесла женщина-преподаватель.

Юноша улыбнулся так, будто уже увидел своё имя на страницах истории, и отошёл к дальней стене. Следующая девушка едва коснулась стекла — и зал озарило ярко-зелёным сиянием.

— Жизнь.

Потом был темноволосый парень. Под его ладонью Сфера налилась глубоким синим, по которому пробежали алые всполохи.