Второй шанс Снежной королевы 2

Илья обдумал это. Кивнул — медленно, с уважением.

— Разумно. Передам. Но — ещё одно.

— Говорите.

— Аптеки. Вы зачистили три аптеки. Это… — он подбирал слово, — это создаёт проблему. Доктор Лена — из больницы — рассчитывала на две из них. Она посылала людей — нашли пустые стены. Она — в отчаянии. У неё — тридцать человек, из них двенадцать — больные, четверо — тяжёлые. Без антибиотиков — двое умрут на этой неделе.

Он посмотрел на Эльзу прямо.

— Вы это знали?

— Да.

— И?

— И — я готова поставить доктору Лене антибиотики. В обмен на сотрудничество. Передайте ей: я жду её представителя. Те же условия — один, без оружия, к баррикаде.

Илья встал. Помедлил.

— Вы — странный человек, Эльза. Вы забираете у людей всё, а потом — продаёте им часть обратно. По своей цене.

— Это называется «экономика», — сказала Эльза. — Семён Аркадьевич должен оценить.

Илья ушёл. Эльза осталась одна.

Она не двигалась несколько минут. Сидела в холодной квартире, глядя на заиндевевшее окно, за которым серый свет умирающего дня ложился на сугробы.

Аптеки. Двое умрут без антибиотиков. Она знала. Она — забрала. И теперь — будет продавать обратно.

В прошлой жизни эта мысль вызвала бы тошноту. В этой — только удовлетворение от того, что план работает.

Доктор Лена придёт. Или пришлёт кого-то. И Эльза получит то, что ей нужно: союзника, который обязан ей жизнями своих пациентов. Союзника, который не сможет отказать, когда Эльза попросит — потому что следующая партия антибиотиков зависит от её ответа.

Зависимость. Контроль. Рычаг.

Три слова, которые заменили ей веру в людей.

На шестую ночь всё пошло не так.

Эльза выехала в два часа — как обычно. Цель — продовольственный склад на окраине, тот самый распределительный центр, о котором рассказал Семён. Пять километров к югу, через промзону, мимо территории Кабана. Опасный маршрут, но приз — огромен: по данным Семёна, на складе — сотни тонн продовольствия. Крупы, консервы, масло, мука, замороженные полуфабрикаты. Всё — сохранённое морозом, как в гигантском холодильнике.

Если она заберёт этот склад — вопрос ресурсов будет закрыт на годы. Буквально — на годы. Для всех, кого она решит кормить.

Маршрут она проложила заранее — по карте, в обход жилых кварталов, через промышленную зону, где ночью — никого. Глушитель — проверен. Фара — выключена. Красный налобник — минимальная мощность.

Первые три километра прошли штатно. Снегоход мягко резал снежное поле, оставляя за собой борозду, которую позёмка начинала засыпать мгновенно. Тишина. Темнота. Луна — бледная, как синяк.

На четвёртом километре Эльза почувствовала запах.

Сладковатый, тяжёлый, маслянистый — не тот, который бывает от горящей мебели или книг. Другой. Промышленный. Химический. И под ним — ещё один, едва уловимый, который она не могла определить, но от которого сжималось что-то в животе, на уровне инстинкта, на уровне первобытного отвращения.

Завод Кабана. Она была близко — ближе, чем планировала. Ветер изменился и нёс дым прямо на неё.

Эльза остановила снегоход. Заглушила двигатель. Прислушалась.

Гул. Низкий, равномерный, еле слышный — работающий генератор. И — ещё что-то. Ритмичное. Металлическое. Стук. Или — удары.

Она достала бинокль. Навела на юго-запад, откуда шёл звук.

Завод — в восьмистах метрах. Чёрная громада зданий на фоне чуть более светлого неба. Из двух труб — дым, подсвеченный снизу оранжевым отсветом. Огонь внутри. Печи. Прожекторы на крыше — выключены, но рядом с ними — фигуры. Часовые. Двое, может, трое. Стоят у парапета, курят — маленькие красные точки сигарет в темноте.

Периметр — забор из наваренного металла, сетки-рабицы и колючей проволоки. Ворота — закрыты. У ворот — будка, в будке — свет. Охрана.

Во дворе — движение. Даже в два часа ночи — кто-то ходит, кто-то работает. Фонари — два — освещают площадку перед главным зданием. Эльза навела бинокль точнее.

Загон.

Металлический ангар без стен — крыша на столбах, три стены из профнастила, четвёртая — открытая, выходящая во двор. Под крышей — люди. Много. Двадцать, может, тридцать. Лежат на бетонном полу, прижавшись друг к другу, накрытые тряпьём — кто чем нашёл. Без матрасов, без подстилки, без нормальных одеял. Просто — тела на бетоне, на морозе, под жестяной крышей.

Рабы.

Эльза смотрела. Лицо — неподвижное. Руки — не дрожали.

Она перевела бинокль правее. Грузовая площадка. Двое мужчин — в тёплых куртках, с оружием (автоматы? нет, скорее — ружья, но в темноте не разобрать) — стояли у борта пикапа. В кузове — мешки. Те самые. Длинные, бесформенные, характерных очертаний, которые ни с чем нельзя спутать.

Мешки двигались.

Нет. Один из мешков двигался. Шевелился изнутри — слабо, как будто у того, кто внутри, почти не осталось сил. Короткое, судорожное подёргивание, потом — замер.

Один из мужчин подошёл к борту, посмотрел на мешок, сказал что-то второму — Эльза не слышала, расстояние слишком большое, — и оба рассмеялись. Коротко, буднично, как смеются над рабочей шуткой.

Потом — взяли мешок за концы и понесли к зданию. Второй мешок — неподвижный — остался в кузове.

Эльза опустила бинокль.

Она стояла на снежном поле, в ледяной темноте, в белом маскхалате, невидимая и несуществующая, — и впервые за шестьдесят дней почувствовала то, что не могла назвать ни расчётом, ни стратегией, ни планом.

Ярость.

Не ту, которая приходит от обиды. Не ту, которая рождается из страха. Другую — холодную, тяжёлую, давящую, как сам воздух на этом морозе. Ярость, которая не кричит, а молчит. Которая не бьёт кулаком по столу, а записывает в блокнот координаты и количество часовых.

Она села на снегоход. Завела двигатель. Поехала — мимо завода, по широкой дуге, держась на расстоянии километра. К складу.

Распределительный центр оказался именно таким, как описывал Семён: огромное прямоугольное здание, бывший логистический хаб сетевого ритейлера. Плоская крыша, выступающая из-под снега на два-три метра, погрузочные доки — засыпаны, но один — расчищен. Кто-то здесь уже был.

Эльза остановилась за триста метров. Наблюдала десять минут. Тишина. Никакого движения. Расчищенный док — занесён свежим снегом, значит, были здесь давно, может, неделю назад, может, две. Пришли, взяли что смогли унести, ушли.

Она подъехала ближе. Спешилась. Подошла к доку.

Внутри — темнота, густая, абсолютная. Луч красного фонаря упёрся в бетонный пол, скользнул по стенам — и Эльза на мгновение забыла дышать.

Стеллажи. Ряды стеллажей — четырёхметровые, тяжёлые, промышленные, — уходящие в темноту, как коридоры в подземном городе. На стеллажах — паллеты. Обёрнутые в плёнку, маркированные, аккуратные. Сотни паллет. Тысячи коробок.

Она подошла к ближайшему стеллажу. Сорвала плёнку. Коробки — картонные, с маркировкой.

«Тушёнка говяжья, ГОСТ, 325 г. Кол-во: 48 ед.»

Следующая паллета.

«Рис длиннозёрный, 900 г. Кол-во: 60 ед.»

Следующая.

«Масло подсолнечное рафинированное, 1 л. Кол-во: 36 ед.»

Следующая. Следующая. Следующая.

Мука. Сахар. Гречка. Макароны. Горох. Сгущёнка. Чай. Кофе. Соль. Специи. Подсолнечное масло — ещё. Тушёнка — ещё. Консервированные овощи — горошек, кукуруза, фасоль. Рыбные консервы. Детское питание. Каши быстрого приготовления. Сухое молоко. Сухари. Крекеры. Печенье. Шоколад — коробки, десятки коробок.

И это — только первый ряд.

Склад — двадцать рядов. Каждый — по пятьдесят-шестьдесят стеллажей. На каждом стеллаже — четыре-шесть паллет. На каждой паллете — тридцать-шестьдесят единиц.

Эльза стояла в темноте и считала. Губы двигались беззвучно — привычка, которую она так и не смогла искоренить, хотя считала в уме быстрее, чем большинство людей на калькуляторе.

Тысячи. Десятки тысяч единиц продовольствия. Тонны. Сотни тонн.

Еда для тысячи человек на год.

Или — для ста человек на десять лет.

Или — для одного человека, которому не нужна еда как пища, а нужна еда как власть, — навсегда.

Мародёры, которые были здесь до неё, взяли крохи. Несколько паллет в первом ряду — вскрыты, частично опустошены. Всё остальное — нетронуто. Они не смогли унести больше — на санях, на себе, пешком по снегу. Десять-двадцать коробок — максимум. Из тысяч.

У Эльзы — портал.

Она начала работать.

Это было не похоже на зачистку магазина. Магазин — это сотни предметов, каждый нужно взять, оценить, отправить. Склад — это паллеты. Целые паллеты. Эльза подходила к стеллажу, клала руку на плёнку — и активировала перенос. Паллета — тонна, полторы, две — исчезала мгновенно. Стеллаж пустел.

Следующий.

Следующий.

Следующий.

Она работала как машина. Без пауз, без мыслей, без колебаний. Шаг — рука на плёнку — перенос — шаг. Ритм, который тело освоило за четыре ночи и теперь выполняло автоматически.

Первый ряд — двенадцать минут.

Второй — десять.

Третий — одиннадцать.

К концу первого часа — пять рядов. Пустых. Голых. Как скелеты, с которых содрали мясо.

Она остановилась. Попила воды — из термоса, горячей, сладкой. Руки — болели, хотя физически она не поднимала ничего тяжелее плёнки. Болела не мышца — болела точка контакта, то место на ладони, через которое проходил перенос. Как ожог. Портал не был бесплатным — он не требовал денег или энергии, но тело платило. Малой болью. Накопительной усталостью. Головной болью, которая начиналась после двадцатого переноса и нарастала с каждым следующим.

Она терпела. Привыкла. Как привыкают ко всему в этом мире — через зубы, через «надо», через понимание, что альтернатива хуже.

Шестой ряд. Седьмой.

На восьмом — она услышала звук.

Эльза замерла. Рука — на паллете, готовая к переносу — повисла в воздухе. Тело — мгновенно перешло в режим, который она называла «стоп-кадр»: полная неподвижность, все ресурсы — на слух и зрение.

Звук повторился. Скрежет. Металл по бетону. Далеко — на другом конце склада, у погрузочных доков.

Потом — голоса. Тихие, приглушённые, но в тишине склада — отчётливые, как удары молотка.

— …здесь были. Смотри — пусто. Целый ряд — пусто.

— Да ладно. Кто мог?..

— Говорю же — пусто. И следующий тоже. Чисто. Как корова языком.

— Быстрее. Загружай.

Группа. Другая группа — пришла на склад. Сейчас. В два часа ночи. Одновременно с ней.

Эльза присела за стеллажом. Выключила фонарь. Темнота — абсолютная, непроглядная, физически давящая на глаза. Она достала бинокль — бесполезно, слишком темно. Убрала. Слушала.

Шаги. Четыре пары ног — может, пять. Тяжёлые, в ботинках, по бетону — гулкое эхо. Фонарь — один, белый, мощный — скользил по стеллажам, вырывая из темноты куски реальности: коробки, плёнку, пыль, замёрзший конденсат на металле.

— Вот. Здесь — полные. Бери крупу. И масло. Масло — в первую очередь.

— Сколько унесём?

— Сколько влезет на санки. Двадцать коробок, не больше. Давай, давай, не стой.

Двадцать коробок. Из тысяч. Они пришли за крохами — потому что больше не могли унести. Санки, руки, ноги, снег по колено, пять километров обратно, на морозе, в темноте.

Эльза сидела в пятнадцати метрах от них — невидимая, неслышимая, несуществующая.

Она могла подождать. Дать им забрать свои двадцать коробок и уйти. Потом — продолжить работу. Они не помешают, не узнают, не поймут.

Но они увидят пустые ряды. Восемь пустых рядов. И расскажут. Кому-нибудь — расскажут. И начнутся вопросы. Кто? Как? Куда?

Эльза сидела и думала. Считала. Не секунды — последствия.

Пусть видят. Что они увидят? Пустые стеллажи. Без следов, без улик, без объяснений. Они подумают — другая группа, грузовик, организованная операция. Не один человек с невозможной способностью. Один человек с невозможной способностью — это за пределами воображения. Люди не думают о том, что не могут представить.

Она осталась. Ждала. Сидела на корточках за стеллажом, в темноте, и слушала, как чужие люди забирают двадцать коробок из того, что через час будет принадлежать ей.

Они работали минут сорок. Грузили, спорили, ругались — приглушённо, как люди, которые знают, что шуметь опасно, но не могут совсем замолчать. Эльза различила голоса — четверо мужчин, один — старше, командует, остальные — подчиняются.

Потом — один из них прошёл мимо неё. В трёх метрах. С фонарём, направленным в пол. Она видела его — тусклый силуэт в луче света, — а он её — нет. Белый маскхалат в темноте — невидимость.

Он остановился. Посветил на стеллаж — пустой, восьмой ряд, тот, который Эльза вычистила последним.

— Мужики, — позвал он. — Идите сюда.

Шаги. Троё подошли.

— Гляди. Пустой. И следующий — пустой. И тот. Восемь рядов — пустые. Восемь.

Тишина. Тяжёлая, как сам мороз.

— Кто? — спросил другой голос. Тихий, с хрипотцой.

— Без понятия. Но кто бы это ни был — у него грузовик. Или несколько. И люди. И время. И он знает про этот склад.

— Рустам?

— Может. Или — заводские. Или — ещё кто.

— Если Рустам узнает про склад — он заберёт всё. У нас — ни шанса.

— Значит — берём, что можем, и уходим. Быстро. До рассвета.

Они ушли. Двадцать минут — и скрежет санок по снегу стих в темноте.

Эльза встала. Размяла ноги. Включила фонарь.

И продолжила.

Девятый ряд. Десятый. Одиннадцатый. Двенадцатый. Головная боль — нарастала, пульсировала в висках, давила на глаза. Ладонь — горела, как будто она держала раскалённый утюг. Но останавливаться нельзя. Каждый час промедления — это час, в который кто-то другой может прийти на этот склад. С грузовиком. С людьми. И забрать то, что ещё осталось.

Тринадцатый ряд. Четырнадцатый.

На пятнадцатом она остановилась. Не потому что устала — потому что пришло время. Пять утра. До рассвета — час. Нужно ехать. Нужно вернуться до света, убрать снегоход, подняться в бункер, смыть ночь с кожи.

Она оставила пять рядов нетронутыми. Пять рядов из двадцати. Двадцать пять процентов склада — всё ещё полные.

Это жгло. Оставлять ресурсы — физически больно, как оставлять куски собственного тела. Но голова пульсировала так, что перед глазами плыли чёрные точки, и Эльза знала: ещё десять переносов — и она потеряет сознание. А потеря сознания на складе в пяти километрах от дома, на морозе, одна — это смерть. Простая, глупая, бессмысленная смерть.

Она не могла себе этого позволить.

Завтра. Завтра ночью — вернусь. Добью.

Она вышла из склада. Село на снегоход. Завела двигатель — руки тряслись, и ключ зажигания попал в замок только с третьей попытки.

Ехала домой — по тому же маршруту, мимо завода (на этот раз — широким кругом, два километра обхода), через промзону, через пустые кварталы. На автопилоте. Тело — помнило дорогу, мозг — отключался.

На подъезде к дому — заглушила двигатель за триста метров. Дальше — пешком. Снегоход — в портал. Подъём по лестнице — двенадцать этажей.

На восьмом — остановилась. Привалилась к стене. Дышала. Голова — раскалывалась. Перед глазами — круги, красные и чёрные, как карусель в аду.

Минуту стояла. Две. Потом — собралась и пошла дальше.

На четырнадцатом — бункер. Дверь. Замки. Засов.

Тепло.

Она не сняла куртку. Не сняла ботинки. Дошла до кровати, упала на неё — прямо в верхней одежде, в маскхалате, с биноклем в кармане — и провалилась в чёрную, глухую, беспросветную тьму без снов.

Проснулась в десять. Четыре часа сна — мало, но привычно. Тело — ныло, как после побоев. Ладонь — распухла, покраснела, горячая на ощупь. Головная боль — ушла, оставив после себя тупую тяжесть, как похмелье.

Она встала. Разделась. Приняла горячий душ — долго, десять минут, позволив себе роскошь, которой не было ни у кого в радиусе километров. Горячая вода текла по спине, по плечам, по распухшей ладони — и ладонь пульсировала, ныла, но жар постепенно утихал.

Потом — чай. Сахар. Блокнот.

«Ночь 5. Склад (распределительный центр, юг, 5 км).

Зачищено: 15 рядов из 20. Оценка содержимого зачищенных рядов: ~180 тонн продовольствия (крупы, консервы, масло, мука, сахар, макароны, прочее). Всё — в хранилище.

Оставшиеся 5 рядов: оценка — ~60 тонн. Необходима повторная вылазка. ПРИОРИТЕТ.

Инцидент: на складе — чужая группа, 4 чел. Не идентифицированы. Забрали ~20 коробок. Обнаружили пустые ряды — обсуждали. Предполагают: грузовик, организованная группа. Версия «один человек» — не рассматривалась.

Физическое состояние: головная боль (критическая после ~100 переносов), воспаление ладони. Восстановление — 12-16 часов. Следующая вылазка — завтра ночью.

Наблюдение (маршрут): завод Кабана. Загон с пленными — подтверждено. ~25-30 чел. Доставка тел — подтверждена. Один мешок — ЖИВОЙ. Охрана: часовые на крыше (2-3), охрана ворот (1-2), патрули — не замечены.

Примечание: маршрут к складу проходит в 800 м от завода. Альтернативный маршрут — удлинение на 3 км (через север). Принять решение.

Примечание 2: те четверо — вернутся. С людьми. Или расскажут другим. Склад станет известен в течение 3-5 дней. После этого — конкуренция за оставшиеся 5 рядов. УСКОРИТЬ.»

Она закрыла блокнот. Посмотрела на ладонь — красную, припухшую, с тонкой сетью лопнувших капилляров под кожей.

Шестьдесят тонн. Пять рядов. Одна ночь. Она сможет — если начнёт раньше, если выдержит головную боль, если портал не откажет.

А если откажет?

Она не думала об этом. Не позволяла себе.

Портал — её единственное оружие. Её единственное преимущество. Без него — она обычная женщина двадцати восьми лет в мире, где выживают те, у кого есть армия, генераторы или полное отсутствие совести.

Без него — она мертва.

Как в прошлой жизни.

В полдень — стук в дверь бункера. Условный — три коротких, два длинных. Вадим Петрович.

— Эльза Андреевна. К нам — гость. От больницы.

Доктор Лена не пришла сама. Прислала человека — мужчину лет сорока пяти, невысокого, худого, с интеллигентным лицом и трясущимися руками. Бывший фельдшер. Назвался Олегом.

Встреча — на третьем этаже. Та же квартира, тот же холод, тот же стол.

Олег говорил быстро, нервно, проглатывая окончания слов. Он мёрз — тонкая куртка, никаких перчаток, на ногах — кроссовки, обмотанные полиэтиленом. Губы — синие. Пальцы — белые на кончиках, первая стадия обморожения. Он шёл два квартала в минус пятьдесят, в кроссовках.

— Елена Викторовна просит… — начал он и замялся. Посмотрел на Эльзу — виновато, затравленно, как человек, который знает, что просит милостыню, и ненавидит себя за это. — У нас — четверо тяжёлых. Пневмония, двое. Инфицированная рана — одна, гангрена пошла. И ребёнок — семь лет, мальчик — сепсис, температура сорок и два третий день. Без антибиотиков — умрут. Все четверо. В ближайшие дни.

— Я знаю, — сказала Эльза.

Олег моргнул. Его трясущиеся руки замерли на секунду.

— Знаете?

— Я знаю ситуацию в больнице. Тридцать человек, из них двенадцать больных, четверо тяжёлых. Елена Викторовна — хирург, но без медикаментов и оборудования её навыки бесполезны. Аптеки в вашем районе — пусты.

— Да. Пусты. Мы ходили в три — везде чисто. Как будто…

— Как будто кто-то забрал всё. Я знаю.

Тишина. Олег смотрел на неё — и в его глазах, красных от холода и недосыпа, медленно проступало понимание. Не полное — фрагментарное, нечёткое, как лицо в запотевшем зеркале. Но достаточное, чтобы задать вопрос, который он так и не задал.

Вместо этого он спросил:

— У вас — есть?

— Есть.

— Что вы хотите?

Прямой вопрос. Без обиняков, без гордости, без иллюзий. «Что вы хотите» — потому что бесплатно ничего не бывает. Не в этом мире. Олег это понимал. Елена Викторовна, видимо, тоже — иначе бы пришла сама.

— Союз, — сказала Эльза. — Долгосрочный. Елена Викторовна становится моим медицинским ресурсом. Она лечит моих людей — по первому требованию, в приоритете. Я обеспечиваю её медикаментами, продовольствием и защитой. Её больница — под моим покровительством. Никто не тронет её, пока я стою.

— А если вы не устоите?

— Тогда ей будет всё равно. Потому что без моих медикаментов — она не проживёт и месяца.

Олег облизнул синие губы.

— Это — шантаж.

— Это — реальность. У меня есть то, что ей нужно. У неё есть то, что нужно мне. Мы обмениваемся. Как взрослые люди, которые хотят жить.

Пауза.

— Мальчику — семь лет, — сказал Олег тихо. — Его зовут Дима. У него — сепсис. Он умрёт через два дня. Может — завтра.

Эльза молчала. Секунда. Две. Три.

— Передайте Елене Викторовне моё предложение, — сказала она. — Когда она примет — я передам медикаменты. Сегодня. Амоксиклав, цефтриаксон, метронидазол. Перевязочные, антисептики, шприцы. Достаточно для всех четырёх тяжёлых и ещё с запасом.

— Когда она примет, — повторил Олег. — А если не примет?

— Тогда Дима умрёт через два дня. И остальные — тоже.

Олег встал. Он не смотрел на неё. Смотрел в пол — на иней, который покрывал кафельную плитку мёртвой кухни. Его руки тряслись — сильнее, чем когда он пришёл. Не от холода.

— Я передам, — сказал он и вышел.

Эльза осталась одна.

Она сидела за столом и слушала, как его шаги затихают в коридоре. Как хлопает дверь. Как скрипит снег.

Мальчику — семь лет. Его зовут Дима. У него — сепсис.

У неё в хранилище — ящики антибиотиков. Десятки ящиков.

Она могла отдать их сейчас. Бесплатно. Просто — протянуть руку и дать. Как в прошлой жизни.

В прошлой жизни она протянула руку. И ей перерезали горло.

Поэтому — не бесплатно. Поэтому — условия. Поэтому — союз, зависимость, контроль.

Поэтому — мальчик по имени Дима будет ждать, пока его врач согласится стать частью чужой машины. И если врач будет слишком гордой, слишком принципиальной, слишком «доброй» — мальчик умрёт.

И это — не вина Эльзы. Это — вина мира, который сделал доброту смертельной болезнью.

Она встала. Вернулась в бункер. Закрыла дверь.

Открыла хранилище. Нашла ящик с антибиотиками. Достала — амоксиклав, цефтриаксон, метронидазол, упаковки шприцов, бинты, антисептик, жаропонижающее — детское, с клубничным вкусом, яркая коробочка с нарисованным медвежонком.

Положила на стол. Стояла и смотрела.

Медвежонок на коробочке улыбался. Глупой, доброй, нарисованной улыбкой.

Эльза убрала медикаменты обратно в хранилище. Не на стол — в хранилище. Где они будут лежать, невидимые, бесконечные, свежие, — пока Елена Викторовна не скажет «да».

Потом — налила чай. Добавила сахар. Два куска.

Стала пить.

Ответ пришёл через четыре часа. Олег вернулся — ещё более синий, ещё более трясущийся, но с запиской. Почерк — женский, аккуратный, врачебный:

«Принимаю ваши условия. Присылайте медикаменты. Немедленно. — Е.В. Карташова.»

Ниже — приписка, другим почерком, торопливым:

«Пожалуйста.»

Эльза прочитала. Сложила записку. Убрала в карман.

Потом — достала из хранилища медикаменты, упаковала в рюкзак, передала Олегу.

— Бегом, — сказала она. — Каждая минута — на счету.

Олег схватил рюкзак и побежал. Буквально — побежал, по обледеневшей лестнице, мимо баррикады, через снежное поле, в кроссовках, обмотанных полиэтиленом, по минус пятьдесят, к больнице, где мальчик по имени Дима умирал от сепсиса.

Эльза стояла у баррикады и смотрела ему вслед.