Второй шанс Снежной королевы 2

4. Рустам. Главная угроза в краткосрочной перспективе. Не допустить конфликта, пока не готовы. Создать буферную зону.

5. Кабан. Главная угроза в среднесрочной перспективе. Слишком опасен, чтобы игнорировать. Слишком силён, чтобы атаковать сейчас. Собирать данные.

6. Больница (запад). Установить контакт. Врачи — ценный ресурс. Возможный союзник.»

Она перечитала список. Шесть пунктов. Шесть направлений. Каждое — с рисками, каждое — с ценой. В прошлой жизни она бы ужаснулась этому списку. В прошлой жизни она бы думала о том, как помочь людям, как спасти мир, как быть хорошей.

В прошлой жизни её за это убили.

Она допила чай. Вымыла кружку. Поставила на место — аккуратно, ручкой вправо, как всегда.

Потом — подошла к стене в спальне, положила ладонь на неприметный участок обшивки — и открыла портал.

Хранилище развернулось перед ней — бесконечное, тихое, неподвижное пространство без стен и потолка, залитое ровным, холодным светом. Стеллажи — ровные, аккуратные ряды — уходили во все стороны, и на них лежало всё, что она успела собрать за те лихорадочные дни перед катастрофой.

Консервы — тысячи банок. Крупы — мешки, десятки мешков. Мука, сахар, соль, масло, макароны, сухое молоко, детское питание, витамины. Медикаменты — антибиотики, обезболивающие, антисептики, бинты, шприцы, хирургические инструменты. Одежда — тёплая, зимняя, десятки комплектов. Инструменты — от отвёрток до сварочного аппарата. Генератор — маленький, бензиновый, запасной. Канистры с бензином — двадцать штук. Оружие — два охотничьих ружья, пистолет, патроны. Аккумуляторы, солнечные панели (бесполезные сейчас, но на будущее), фильтры для воды, газовые баллоны, свечи, спички, зажигалки, верёвки, цепи, замки, камеры наблюдения, рации, бинокли, карты, компасы, спальные мешки, палатки.

И — снегоход. Чёрный, компактный, с полным баком и четырьмя запасными канистрами.

Эльза стояла на пороге хранилища и смотрела на всё это. Здесь — жизнь. Не метафора — буквально. Каждая банка тушёнки — это чей-то лишний день. Каждая упаковка антибиотиков — чья-то спасённая жизнь. Каждый литр бензина — километр пути.

И всё это — её. Только её. Ни одна живая душа не знала об этом пространстве. Для её людей — для Вадима Петровича, для Марка, для Артёма, для всех семидесяти двух человек в доме — запасы Эльзы были загадкой. Откуда еда? Как она хранится? Почему не кончается? Они спрашивали — в начале. Потом перестали. Потому что вопросы — опасны, а ответы — ещё опаснее. И потому что, когда тебе дают еду в мире, где люди едят людей, — ты не спрашиваешь, откуда она. Ты ешь. И молчишь. И подчиняешься.

Эльза закрыла портал. Стена стала стеной.

Она вернулась за стол, открыла блокнот на странице «ГОРОД» и начала рисовать карту. Их дом — в центре. Панельки Рустама — на севере. Девятиэтажка Семёна — на юго-востоке. Завод Кабана — на юге. Больница — на западе. Между ними — десятки безымянных домов, пустых или полуживых, и белое поле, бескрайнее, как океан.

Она рисовала и думала.

В прошлой жизни я протянула руку — и мне её отрубили.

В этой — я не протяну руку никому. Я протяну — сеть.

Рация на столе зашипела.

— Эльза Андреевна. Штаб собран. Ждём.

Она встала. Застегнула куртку. Взяла блокнот, ручку, карту.

И пошла вниз — в холодный, вонючий, тёмный подъезд, где её ждали четверо мужчин, которые думали, что понимают, в каком мире они живут.

Они не понимали. Никто не понимал. Кроме неё.

Потому что она уже умирала в этом мире однажды. И знала его изнутри — не как человек, который выжил, а как человек, который не выжил и вернулся, чтобы взять реванш.

На лестничной площадке двенадцатого этажа она остановилась. Прислушалась. Тишина — но не пустая. За дверью квартиры справа — кто-то дышал. Тяжело, с хрипом, с присвистом. Больной. Или умирающий. Разница — в нескольких днях.

Эльза постояла секунду. Две. Три.

Потом — пошла дальше.

У неё было дело важнее.

У неё всегда было дело важнее.

Глава 2. Торговец

Семён Аркадьевич пришёл ровно в полдень.

Один, как договаривались. Без оружия — по крайней мере, без видимого. Невысокий, плотный, в добротном пуховике — не новом, но качественном, из тех, что покупают в дорогих магазинах и носят годами. На голове — меховая шапка-ушанка, настоящая, норковая, нелепая в своей буржуазности и одновременно идеально практичная. На ногах — валенки. Не модные угги, не туристические ботинки — валенки, серые, подшитые, деревенские. Ноги в них не мёрзнут при минус пятидесяти. Семён Аркадьевич знал, что носить.

Лицо — круглое, мягкое, с щёчками, которые даже два месяца голода не смогли полностью съесть. Глаза — маленькие, карие, утопленные в складках век, но живые, подвижные, цепкие. Глаза человека, который всю жизнь считал деньги — чужие и свои — и никогда не ошибался в подсчётах. Губы — полные, привыкшие улыбаться. Он и сейчас улыбался — не широко, не фальшиво, а так, как улыбаются люди, для которых улыбка — рабочий инструмент, отточенный десятилетиями.

Бывший владелец сети продуктовых магазинов. Три точки в городе, оптовая база, склад. Человек, который всю жизнь торговал едой, — и теперь, когда еда стала дороже золота, оказался в самом центре нового мира. Не потому что готовился — потому что умел.

Вадим Петрович обыскал его на входе. Методично, профессионально — так, как обыскивал задержанных в прошлой жизни. Семён стоял спокойно, расставив руки, слегка приподняв полы пуховика, и улыбался.

— Нож, — сказал Вадим Петрович, доставая из-за голенища валенка складной нож с деревянной рукоятью.

— Привычка, — ответил Семён. — Не для людей. Для колбасы. Хотя колбасы давно нет. — Он хохотнул — коротко, негромко, как будто извинялся за неудачную шутку.

— Пойдёмте.

Встречу Эльза назначила на третьем этаже — в квартире, которая стояла пустой с первой недели. Хозяева — молодая пара без детей — ушли «к родителям» на второй день катастрофы. Пешком, через сугробы, в минус тридцать. Не дошли, скорее всего. Никто не дошёл.

Квартира — стандартная двушка: прихожая, гостиная, спальня, кухня. Мебель — на месте, но часть уже разобрана на дрова: журнальный столик исчез, книжная полка — тоже, от шкафа остался только каркас. На полу — иней. На стенах — изморозь. Температура — минус пятнадцать, может, минус двадцать. Дыхание — облачками пара.

Эльза сидела за кухонным столом — единственным уцелевшим предметом мебели, если не считать двух табуреток. На столе — ничего. Пустая поверхность, протёртая от инея. Руки — на столе, на виду. Лицо — спокойное, закрытое, как стена.

Она сделала это намеренно. Встреча — здесь, на холоде, в мёртвой квартире, а не в бункере. Семён не должен видеть тепло, свет, уют. Не должен знать, как она живёт. Для него она — такая же, как все: выживающая, мёрзнущая, считающая каждую банку. Только — умнее.

Семён вошёл, огляделся, сел напротив. Улыбнулся.

— Холодно у вас.

— У нас — везде холодно, — ответила Эльза. — Что предлагаете?

Семён откинулся назад, насколько позволяла табуретка, и заговорил. Он говорил много, легко, без пауз — как человек, привыкший продавать. Голос — мягкий, обволакивающий, с интонациями, которые внушали доверие. Опасные интонации. Такие, от которых расслабляешься и перестаёшь считать.

Эльза не расслаблялась. Она слушала — и фильтровала.

Семён рассказал о городе. Подробно, системно, с числами и именами — как будто читал отчёт.

Живых в радиусе двух километров — от полутора до двух тысяч человек. Из двух миллионов. Меньше одного процента. Остальные — мертвы. Замёрзли, умерли от голода, убиты, покончили с собой. Тела — повсюду. В квартирах, в подъездах, в машинах под снегом, на улицах. Город — это кладбище, на котором живут.

Организованных групп — пять-шесть крупных и десятка два мелких. Крупные — это Рустам на севере, Кабан на юге, Семён сам, больница доктора Лены на западе, и ещё две-три группировки подальше, о которых информация неполная. Мелкие — это отдельные дома, в которых ещё теплится жизнь: десять-двадцать-тридцать человек, объединённых случаем, страхом и стенами.

И бродячие банды. Пять-семь групп по пять-пятнадцать человек, которые не привязаны к зданиям и кочуют по городу, грабя слабых. У некоторых — оружие. У всех — отсутствие тормозов.

— Сейчас — зима, — говорил Семён, и пар от его дыхания поднимался к потолку. — Настоящая зима. Не та, что была два месяца назад, — эта будет хуже. Температура продолжает падать. Минус пятьдесят два — это сегодня. Через неделю будет минус шестьдесят. Через месяц — может, минус семьдесят. Те, кто выжил до сих пор, — выжили на запасах. Запасы кончаются. Когда они кончатся совсем — начнётся настоящий ад.

— Настоящий ад — уже начался, — сказала Эльза. — На заводе.

Семён не дрогнул. Даже улыбка не погасла — только чуть поменяла форму, стала жёстче по краям.

— Кабан — это отдельная история. Он — территория, которую лучше обходить. Мы с ним торгуем — да. Через посредников. Не напрямую. И не тем товаром, о котором вы подумали. Кабану нужен дизель, запчасти, инструменты. Он платит — электричеством. Его генераторы могут заряжать аккумуляторы. Это — ценность.

— Вы торгуете с человеком, который ест людей.

Семён посмотрел на неё — прямо, без улыбки.

— Я торгую со всеми, кто жив. Это моя работа. Была — и есть. Мораль — роскошь сытых, дорогая моя. А мы — не сыты.

Он помолчал, потом продолжил — мягче, словно переключил регистр.

— Но я пришёл не о Кабане говорить. Я пришёл о вас. Ваш дом — загадка. Шестьдесят дней — ни одного запроса о помощи. Ни одной попытки торговли. Ни одного контакта с внешним миром. Свет на верхних этажах — стабильный. Дым из трубы — ровный, постоянный, значит, топливо есть. Людей — живых, здоровых, сытых — я насчитал не меньше двадцати только через окна. Для дома, в котором до катастрофы жило меньше сотни человек, — это поразительный процент выживаемости.

Он наклонился чуть вперёд.

— Вопрос простой: как? У вас нет генератора — по крайней мере, снаружи не слышно. У вас нет склада — по крайней мере, никто не видел поставок. У вас нет торговых связей — по крайней мере, до сегодняшнего дня. Откуда — еда, топливо, тепло, свет?

Эльза смотрела на него. Молча. Лицо — неподвижное, как маска.

— Это не ваше дело, — сказала она.

— Разумеется, — легко согласился Семён. — Но это — дело Рустама. Который задаёт те же вопросы. И в отличие от меня — не спрашивает вежливо.

Тишина. Ветер за окном — тонкий, воющий, как больное животное.

— Что вы знаете о Рустаме? — спросила Эльза.

— Всё. — Семён снова улыбнулся — и на этот раз улыбка была настоящей, потому что он чувствовал, как баланс переговоров смещается в его сторону. — Рустам Ильдарович Хакимов, тридцать восемь лет, капитан запаса, мотострелковые войска, две командировки, ранение, комиссован. До катастрофы — охранное предприятие. После — объединил три панельных дома в военный лагерь. Жёсткая вертикаль, дисциплина, наказания за неподчинение — публичные побои. Ввёл «налог» — тридцать процентов ресурсов с каждого дома в его зоне. Молодых мужчин — мобилизует. Женщин — не трогает. Пока. Детей — кормит в первую очередь. Это, кстати, причина, по которой большинство ему подчиняется: он — жестокий, но дети — сыты.

— Оружие?

— Охотничьи ружья — пять-шесть. Травматика — десяток стволов, но на морозе она ненадёжна. Холодное — у каждого. Самодельное — есть арбалет, один или два, и я слышал о коктейлях Молотова, но не подтверждено. Его главное оружие — не стволы. Его главное оружие — сорок мужчин, которые выполняют приказы без вопросов.

Эльза слушала и записывала — мысленно, не на бумагу. Каждое имя, каждое число, каждая деталь укладывалась в структуру, которую она строила в голове с момента, как увидела первый дым с крыши.

— Почему вы рассказываете мне это? — спросила она. — Вы торгуете информацией. Зачем отдавать бесплатно?

Семён хлопнул ладонями по коленям — жест, который, наверное, был привычным в прежней жизни, в офисе, на совещании, за столом переговоров.

— Потому что вы — новый игрок. А новые игроки меняют расклад. Рустам хочет весь квартал. Кабан — расширяется на запад. Между ними — я, маленький, слабый, с тридцатью семью ртами и одним ружьём. Мне нужен противовес. Вы — потенциальный противовес.

— Или жертва.

— Или жертва. Зависит от того, что вы решите.

— Что вы хотите в обмен на «сотрудничество»?

— Десять процентов. От всего, что вы добываете, производите, имеете. Десять процентов — мне. В натуральном выражении: еда, медикаменты, топливо. В обмен — полная информационная поддержка: кто, где, сколько, когда. Карта города. Обновления — еженедельно. Контакты с другими группами — через меня. Торговые операции — через меня.

— Пять процентов. И я сама решаю, с кем и как торговать.

Семён поднял брови.

— Пять — мало.

— Пять — достаточно для человека, который без меня останется между Рустамом и Кабаном без единого союзника.

Тишина. Семён смотрел на неё, и в его маленьких карих глазах работал калькулятор — тот же, что работал всю жизнь, только теперь валюта была другой.

— Семь, — сказал он. — И я не передаю информацию о вас Рустаму. Никогда. Ни за какую цену.

— Семь. И вы даёте мне полную карту всех складов, магазинов и аптек в радиусе пяти километров. Всех, о которых знаете.

— Карту — дам. Но учтите: половина из них уже пуста. Мародёры работают быстро.

— Это моя забота.

Семён протянул руку. Плотная, мягкая ладонь, пальцы — короткие, с обкусанными ногтями.

Эльза посмотрела на руку. Потом — пожала. Коротко, без лишнего давления.

Сделка.

— Карту принесёте завтра, — сказала она. — Через Илью. Тот же порядок: один, без оружия, к баррикаде. Пароль — «полдень».

— Будет.

Семён встал, застегнул пуховик, поправил шапку. Посмотрел на неё — оценивающе, с интересом, как смотрят на вещь, которую хочется купить, но цена пока неясна.

— Можно вопрос? — сказал он у двери.

— Можно.

— Вы — кто? До всего этого. Кем работали?

— Это не имеет значения.

— Может быть. Но мне любопытно. Потому что я торгую с людьми тридцать лет. И я умею читать людей. Рустама — читаю: военный, приказ-подчинение, простая схема. Кабана — читаю: психопат, сила, страх. Доктора Лену — читаю: идеалистка, жертва собственных принципов.

Он помолчал.

— Вас — не читаю. И это — меня беспокоит.

— Пусть беспокоит, — сказала Эльза. — Беспокойство полезно. Оно заставляет думать.

Семён хохотнул — на этот раз искренне.

— До завтра, — сказал он и вышел.

Эльза осталась одна в пустой, холодной квартире. Сидела за столом, слушала, как шаги Семёна удаляются по коридору, как хлопает дверь подъезда, как скрипит снег под валенками.

Потом — встала и спустилась на второй этаж, к баррикаде.

Вадим Петрович ждал.

— Ну? — спросил он.

— Торговый союз, — сказала Эльза. — Семь процентов в обмен на информацию. Он даст карту складов. Завтра.

— Доверяете ему?

— Нет. Но он полезен. Пока полезен — пусть живёт.

Вадим Петрович промолчал. Но Эльза увидела, как дрогнул мускул у него на скуле — маленькое, почти незаметное движение, которое она уже научилась распознавать. Несогласие. Не с решением — с формулировкой. «Пусть живёт» — как будто жизнь человека зависела от её разрешения.

Зависела. Вадим Петрович это знал. И это его беспокоило.

— Штаб, — сказала Эльза. — Через двадцать минут. На четырнадцатом.

Она поднялась в бункер. Закрыла дверь — все три замка, засов, стопор. Сняла куртку. Умылась. Налила чай.

И открыла портал.

Снегоход стоял в хранилище — чёрный, хищный, как зверь в клетке. Полный бак. Четыре запасные канистры. Глушитель — самодельный, собранный Григорием Ивановичем из водопроводных труб и стальной ваты, — привинчен к выхлопу. Не идеал, но на расстоянии триста метров — почти бесшумен.

Рядом — экипировка: белый маскхалат, термобельё, утеплённый комбинезон, очки, перчатки с подогревом (на батарейках, хватает на четыре часа), налобный фонарь с красным фильтром (не слепит и не виден издалека).

Сегодня ночью — первый выезд.

Она закрыла портал и вернулась за стол. Открыла блокнот. На странице «ГОРОД» дописала:

«Семён. Встреча проведена. Оценка: умный, жадный, трусливый. Трусливый — в хорошем смысле: не полезет на рожон, пока не уверен в победе. Торгует с Кабаном — значит, готов работать с чудовищами. Не враг — инструмент. Надёжность — 40%. Контроль — через зависимость от информации и ресурсов.

Карта складов — завтра. Начать зачистку — завтра ночью.

Приоритет: ближайший супермаркет (два квартала, юго-восток). По данным Семёна — частично разграблен, но не полностью. Оценить, что осталось. Всё — в хранилище.»

Она закрыла блокнот. Посмотрела на часы — электронные, на батарейке, единственный хронометр в доме, не считая ещё двух, спрятанных в хранилище как резерв.

Четырнадцать двадцать.

Через шестнадцать часов — ночь. Через восемнадцать — она будет на снегоходе, в белом маскхалате, в ледяной темноте, одна.

Одна — как всегда.

Штаб собрался в четырнадцать сорок на четырнадцатом этаже — в квартире напротив бункера, которую Эльза отвела под «оперативное помещение». Здесь было теплее, чем в остальном доме, — по трубам, скрытым в стене, шёл горячий воздух от газового котла в бункере. Не жарко — градусов пять-восемь выше нуля, — но после минус двадцати в коридорах это казалось тропиками.

Четверо мужчин. Каждый — на своём месте, в буквальном и переносном смысле.

Вадим Петрович. Правая рука. Безопасность, дисциплина, контроль. Он сидел прямо, руки на коленях, лицо — гранитное. Бывший полицейский, который до сих пор мыслил категориями «закон — нарушение — наказание», хотя закон давно сдох, а нарушением стало всё, что делали все. Верен — пока. Надёжен — почти. Вопросы задаёт — иногда. И это «иногда» Эльзу беспокоило.

Марк. Двадцать четыре года, бывший курьер, жилистый, быстрый, с лицом, на котором застыло выражение настороженной готовности — как у бродячей собаки, которая привыкла, что каждый угол может означать палку или кость. Он пришёл к Эльзе на второй неделе — голодный, замёрзший, с кухонным ножом за поясом, — и предложил себя: «Буду делать что скажете. Взамен — еда.» Без гордости, без условий. Чистый бартер. Эльза оценила — и взяла. Марк выполнял всё: разведку, патрулирование, грязную работу. Не спрашивал зачем. Не обсуждал приказы. Идеальный инструмент.

Григорий Иванович. Шестьдесят один год, инженер-электрик на пенсии, сухой, сутулый, с руками, покрытыми мозолями и ожогами от паяльника. Он жил в доме до катастрофы — на двенадцатом этаже, один, после смерти жены. Когда всё рухнуло — пришёл к Эльзе не за едой, а с предложением: «У меня руки и голова. Могу чинить всё, что ломается.» И чинил. Генератор, проводку, водяной фильтр, систему обогрева, рации, камеры — всё, что работало в бункере, работало благодаря ему. Молчаливый, неконфликтный, непритязательный. Ел мало, спал мало, жаловался — никогда. Эльза уважала его — или ближайшую к уважению вещь, на которую была способна.

Артём. Тридцать шесть лет, врач — хирург, если точнее, ординатор городской больницы, не успевший доработать до полноценной должности. Высокий, сутулый, с мягким лицом и руками, которые дрожали. Они начали дрожать на третьей неделе и не прекращали с тех пор. Артём лечил всех — своих, чужих, безнадёжных. Вправлял вывихи, вскрывал абсцессы, ампутировал обмороженные пальцы, зашивал раны — кухонной иглой и нитками из распущенного свитера, когда хирургический шовный материал заканчивался. Он был ценен — и знал это. И Эльза знала это. И оба знали, что его ценность — единственная причина, по которой он мог позволить себе несогласие.

— Ситуация, — начала Эльза без предисловий. Она никогда не тратила время на вежливость — не потому что была грубой, а потому что вежливость была роскошью, как мораль, как доверие, как сахар в чае.

Она изложила всё: встречу с Семёном, информацию о фракциях, расклад сил. Рустам, Кабан, торговцы, больница, бродячие банды. Числа, имена, оценки угроз.

Мужчины слушали молча. Лица — серьёзные, напряжённые. Даже Марк, который обычно скучал на совещаниях, — вслушивался в каждое слово.

Когда Эльза закончила, повисла тишина. Тяжёлая, как снег на крыше.

Первым заговорил Вадим Петрович.

— Рустам — главная угроза. Если он считает квартал своим — он придёт. Не завтра, так через неделю. Сто пятьдесят человек против наших семидесяти двух. Из которых боеспособных — двадцать пять, от силы тридцать. И то — «боеспособных» в кавычках. Костя с монтировкой — это не боец.

— Костя с монтировкой защищает свою жизнь, — возразил Марк. — Это мотивация получше любой подготовки.

— Мотивация не остановит пулю.

— Согласна, — сказала Эльза. — Прямое столкновение с Рустамом — самоубийство. Мы не будем воевать. Мы будем действовать иначе.

Она развернула карту на столе. Карандашом обвела их дом, панельки Рустама, девятиэтажку Семёна.

— Наше преимущество — не сила. Наше преимущество — ресурсы. У нас есть то, чего нет у Рустама: еда, тепло, медикаменты. Рустам кормит сто пятьдесят человек. Это — колоссальная нагрузка на его запасы. По моим оценкам, его ресурсы — на пределе. Он собирает «налог» с подконтрольных домов, но те дома — сами на грани голода. Через две-три недели его система начнёт трещать.

— А наша? — спросил Артём.

Эльза посмотрела на него.

— Наша — не начнёт.

— Откуда такая уверенность? — Артём не отвёл глаз. Его руки лежали на столе, и Эльза видела, как мелко подрагивали пальцы — то ли от холода, то ли от нервов, то ли от того, что вчера вечером он снова пил спирт из медицинских запасов. Она знала об этом. Не запрещала — пока.

— Оттуда, что я обеспечила запасы, — сказала Эльза. — Этого достаточно.

— Для кого — достаточно? Для тебя — может быть. Для нас — хотелось бы знать цифры.

— Цифры знаю я. Вам нужно знать одно: еды хватит. Надолго. Сосредоточьтесь на своих задачах.

Артём сжал губы, но промолчал. Ещё один разговор, не ставший ссорой — но ставший трещиной. Маленькой, волосяной, почти невидимой. Эльза их коллекционировала, как другие люди коллекционируют обиды: молча, методично, не забывая ни одной.

— План, — продолжила она. — Три направления. Первое — разведка. Сегодня ночью я выхожу в город.

Пауза.

— Одна? — спросил Вадим Петрович.

— Одна.

— Это безрассудно.

— Это необходимо. Мне нужно увидеть город своими глазами. Оценить маршруты, проверить склады, понять, что происходит за пределами нашего двора. Никто из вас этого сделать не может — у меня есть транспорт.

Транспорт. Она сказала это так, как говорят «у меня есть ключ от двери» — просто, буднично. Четверо мужчин переглянулись.

— Какой транспорт? — спросил Марк.

— Снегоход.

Тишина. Другая, не как раньше, — заряженная, электрическая.

— Откуда? — спросил Григорий Иванович. Первое слово за всё совещание, и оно — по делу.

— Был в запасе, — ответила Эльза и не стала уточнять. Они знали: уточнений не будет. Как не было уточнений о еде, которая появлялась каждый день, о медикаментах, которые не заканчивались, о батарейках, которые всегда были свежими.

— Второе направление — зачистка ресурсов, — продолжила Эльза, не дав паузе затянуться. — Семён даст карту складов и магазинов. Я буду забирать всё, что найду. Всё. До последней банки. До последнего гвоздя.

— Зачем — всё? — спросил Артём. — Мы не можем использовать «всё». Возьмите то, что нужно, оставьте остальное. Там — другие люди. Которые тоже ищут еду.

— Именно поэтому — всё, — сказала Эльза. — Каждая банка, которую я оставлю на полке, — это банка, которая достанется Рустаму. Или Кабану. Или бродячей банде, которая завтра придёт к нашей двери. Ресурсы — конечны. Кто их контролирует — тот контролирует город.