Второй шанс Снежной королевы 2

Сергей Галактионов

Второй шанс Снежной королевы 2

«В мире, где все голодны, тот, кто кормит, — бог. Тот, кто решает, кого кормить, — дьявол. Разница — в одном движении руки.»

Глава 1. Дым над белым полем

Крыша встретила её ударом — не ветра даже, а чего-то большего, плотного, физически ощутимого, как если бы сам воздух превратился в твёрдое тело и бил по лицу с размаху. Минус пятьдесят два — так показывал термометр внизу, но здесь, на высоте двадцати четырёх этажей, с ветром, который нёс позёмку из ледяных кристаллов, ощущалось иначе. Как минус семьдесят. Как минус восемьдесят. Как ничто — потому что на определённой отметке тело перестаёт различать градусы и чувствует только одно: смерть. Она здесь. Она рядом. Она в каждом вдохе.

Эльза натянула балаклаву до переносицы, оставив щель для глаз — узкую, как бойница, — и шагнула от двери к парапету.

Шестидесятый день.

Два месяца назад мир был нормальным. Люди жаловались на пробки, обсуждали сериалы, ругались в чатах из-за парковки. Два месяца — и от всего этого осталось только белое поле до горизонта и столбы дыма, поднимающиеся из-за сугробов, как надгробные свечи.

Она стояла на краю крыши и смотрела.

Мир был белым. Не зимне-белым, не красиво-белым — мертвенно-белым, как простыня, которой накрывают тело в морге. Снег покрывал всё сплошным, бесшовным слоем: улицы, машины, деревья, дома — всё исчезло под этой коркой, и из неё торчали только верхние этажи зданий, как обломки зубов в челюсти мертвеца. Горизонт — ровный, плоский, слившийся с небом — тянулся во все стороны, и невозможно было понять, где заканчивается земля и начинается воздух. Небо — жёлто-серое, низкое, давящее — не давало света, а сочилось им, тусклым и болезненным, как из гнойной раны.

Город. Два миллиона человек. Было — два миллиона.

Сколько осталось?

Она не знала. Никто не знал. Связи не было — ни мобильной, ни радио, ни какой-либо ещё. Интернет умер в первые сутки. Телевидение — вместе с ним. Электричество — следом. Мир сжался до размеров одного дома — двадцать четыре этажа бетона, стали и отчаяния, в которых семьдесят два человека цеплялись за жизнь.

Но сегодня Эльза поднялась на крышу не ради философии.

Она достала бинокль — тяжёлый, армейский, купленный когда-то на барахолке «просто так», а на деле — по точному расчёту, потому что в прошлой жизни она знала цену хорошей оптики. В прошлой жизни она знала цену всему. Особенно — доверию.

Бинокль прижался к глазам, и белое поле скачком приблизилось.

Дым. Вот что она искала — и нашла. Столбы дыма, поднимающиеся из десятков точек по всему городу: тонкие, серые, почти невидимые на фоне серого неба, но различимые, если знать, куда смотреть. Каждый столб — это дом. Каждый дом — это люди. Живые, дышащие, жгущие мебель, книги, одежду, паркет — всё, что горит, — чтобы не замёрзнуть.

Десятки домов. Может — сотни.

Мы не одни.

Она повела биноклем вправо — медленно, систематично, как сканер, — и остановилась на ближайшем здании. Соседний дом — тридцать пять метров через засыпанный двор. Шестнадцатиэтажная панелька, типовая, безликая, из тех, что строили тысячами и о которых не вспоминали. Окна пятого и шестого этажей — заколочены досками, из щелей сочился свет. Тусклый, желтоватый — свечи или масляные лампы. На крыше — антенна, обмотанная проволокой и тряпками, кривая, самодельная конструкция, похожая на радиомачту.

Радио. У них есть радио.

Эльза перевела бинокль правее. Следующий дом — дальше, метров семьдесят. Девятиэтажка. Тоже дым, тоже свет в окнах. И — на фасаде, между четвёртым и пятым этажами, — надпись. Красная. Крупная. Сделанная краской — или кровью. На расстоянии не отличить.

«ЖИВЫЕ ЕСТЬ. ТОРГУЕМ. СТУЧИТЕ 3 РАЗА.»

Она прочитала это дважды. Торгуем. Значит — у них есть чем. Значит — у них есть система. Примитивная, звериная, но система. Спрос, предложение, цена. Рынок на костях цивилизации.

Дальше — ещё один дом. И ещё. И ещё. У каждого — свои знаки жизни: дым, свет, протоптанные тропы в снегу между зданиями, похожие на муравьиные дорожки. На стенах — надписи: «НЕ ВХОДИТЬ», «ВОДА — 3 ЭТ.», «МЁРТВЫХ НЕ ТРОГАТЬ». Город не умер — он раздробился на сотни осколков, каждый из которых жил или умирал по своим законам.

Эльза методично запоминала: расположение, расстояние, признаки жизни, уровень организации. Мозг работал как всегда — холодно, чётко, без лишних эмоций. Каждый дом — это переменная в уравнении. Каждый столб дыма — данные. Она не смотрела на город — она его считывала.

Потом она повернулась на запад — и замерла.

Промзона. За кварталами жилых домов, за пустырём, который теперь был просто ровным участком белого поля, — комплекс промышленных зданий. И оттуда поднимался дым совсем другого рода.

Чёрный. Густой. Маслянистый. Не тонкий столбик от горящей мебели — мощный, плотный поток, как от работающего производства. Кто-то в промзоне жёг что-то в промышленных масштабах.

Что?

Топливо? Мусор?

Тела?

Мозг — тренированный, аналитический, давно лишённый иллюзий — уже считал. Два миллиона жителей. Девяносто пять процентов — по самым оптимистичным оценкам — погибли в первые недели. Один миллион девятьсот тысяч тел. Замёрзших, сохранённых холодом, не разлагающихся — пока. В домах, на улицах, в машинах, в метро. Везде.

Один миллион девятьсот тысяч тел.

Она не закончила мысль. Не хотела. Вместо этого повернулась на юг и подняла бинокль снова.

И увидела свет.

Не дым — свет. Яркий, электрический, невозможный. Прожектор — или несколько прожекторов — бил в серое небо откуда-то из-за горизонта зданий, как маяк в тумане. Настоящее электричество. Не свечи, не масляные лампы — мощное, постоянное, жрущее киловатты.

У кого-то работает генератор. Не бытовой, который тянет лампочку и зарядку, — промышленный. Такой, для которого нужно топливо. Много топлива. И люди, которые умеют его обслуживать. И другие люди, которые охраняют первых.

Кто?

Военные? Правительство? Выжившая инфраструктура?

Или — кто-то, кто захватил электростанцию. Или дизельный склад. Кто-то, у кого достаточно людей и оружия, чтобы удерживать объект стратегического значения.

Кто-то, с кем ей придётся иметь дело.

Эльза опустила бинокль. Постояла, глядя на юг. Ветер рвал полы куртки, забирался под капюшон, кусал каждый сантиметр открытой кожи. Она дала себе ещё тридцать секунд — и повернулась к двери.

Но остановилась.

Внизу — во дворе, на тропе, протоптанной между их домом и соседней панелькой, — движение. Люди. Пятеро. Шли по тропе медленно, тяжело, увязая в снегу по колено. Все — в тёмной одежде, в масках, в капюшонах, неразличимые, как тени. У одного — за спиной — что-то длинное. Ружьё? Труба? Палка?

Впереди шёл человек с белой тряпкой на палке. Ткань трепыхалась на ветру, рвалась из рук, и он прижимал древко к телу, согнувшись, как старик.

Белый флаг.

Переговоры. Или — ловушка.

Эльза подняла бинокль. Навела. Руки не дрожали — на морозе пальцы давно онемели, и это было даже удобно: никакого тремора.

Пятеро. Все мужчины — по телосложению, по походке. Одеты тепло, но не одинаково: у кого-то — пуховик, у кого-то — ватник, у третьего — что-то вроде шубы, вывернутой наизнанку. Не военные. Не организованная группа. Скорее — сборная солянка, наскоро собранная для вылазки.

Длинный предмет за спиной второго — ружьё. Двустволка, судя по силуэту. Охотничья. У остальных — если и есть оружие, то скрытое.

Идут уверенно, но оглядываясь. Не как люди, которые знают дорогу, — как люди, которые знают, что дорога может убить.

Первый контакт. Настоящий. Не следы на снегу, не дым на горизонте — живые люди, идущие к её двери.

Кто? Торговцы из девятиэтажки с надписью? Разведчики от тех, кто жжёт прожекторы? Посланники соседней панельки?

Или — те, кто торгует мясом?

Эльза достала рацию из внутреннего кармана. Нажала кнопку. Треск, шипение — аккумулятор держал, но с каждым днём хуже.

— Вадим Петрович. Говорит Эльза. Пятеро неизвестных приближаются к дому с юго-запада. По тропе от панельки. Один — с двустволкой. Несут белый флаг. Ориентировочное время подхода — десять-двенадцать минут. Усильте пост на втором этаже. Не стрелять — до моего приказа.

Пауза. Треск.

— Принял. Поднимаю Фёдора и Дениса. Будем на месте через три минуты.

— Рацию держите включённой. Я спускаюсь.

Она убрала рацию. Посмотрела ещё раз вниз — на пятерых, которые уже прошли половину двора и приближались к заваленному снегом подъезду, — и быстро пошла к двери.

Лестница с крыши — узкая, техническая, покрытая инеем. Перила обжигали даже через перчатки. На двадцать третьем этаже — темнота: лампочки сдохли в первую неделю, а тратить батареи на освещение верхних этажей Эльза запретила. Она шла по памяти, считая ступени, касаясь стены правой рукой.

Двадцать второй, двадцать первый, двадцатый.

На каждом этаже — закрытые двери квартир. За некоторыми — тишина. Пустая, мёртвая, абсолютная тишина, которая бывает только там, где некому дышать. За другими — звуки: кашель, бормотание, скрип половиц, иногда — плач. Тихий, сдавленный, как будто человек плачет, прижав ладонь ко рту, чтобы не слышали соседи.

Эльза не останавливалась.

Девятнадцатый, восемнадцатый, семнадцатый.

Здесь — чуть теплее. Не потому что работало отопление — отопление умерло вместе с городом, — а потому что на семнадцатом жили люди, которые жгли мебель в железной бочке, установленной прямо в коридоре. Дым уходил в пробитую дыру в стене, и на этаже постоянно висела серая пелена, пахнущая горелым лаком и сырой древесиной. Но было градусов на десять теплее, чем наверху. Здесь минус двадцать казался роскошью.

Шестнадцатый, пятнадцатый.

Четырнадцатый.

Её этаж.

Она остановилась у двери — тяжёлой, стальной, с тремя замками и системой засовов, которую Григорий Иванович собрал из строительных уголков и арматуры. Дверь выглядела как вход в банковское хранилище — серьёзная, молчаливая, внушающая уважение и страх. За ней — бункер. Тепло, свет, еда, вода, жизнь.

Эльза не вошла. Сейчас — не до чая. Она повернулась и продолжила спускаться.

Тринадцатый, двенадцатый, одиннадцатый.

Начиная с десятого этажа воздух менялся. Сначала — запах. Тонкий, кисловатый, как прокисшее молоко. Потом — гуще: моча, пот, немытые тела, гниющая ткань. Канализация перестала работать на третий день после катастрофы. Трубы замёрзли, лопнули, и с тех пор люди справляли нужду кто как мог: вёдра, пакеты, выбитые окна, лестничные площадки нижних этажей. К шестидесятому дню нижние этажи превратились в выгребную яму, и запах поднимался вверх, пропитывая стены, одежду, волосы — всё.

Эльза давно перестала замечать. Точнее — заставила себя перестать. Как и многое другое.

Десятый, девятый, восьмой. Быстрее. Ступени — скользкие, покрытые коркой льда от конденсата, который замерзал ночью и подтаивал днём от дыхания и тепла тел. Она держалась за перила и считала шаги.

На шестом этаже — дежурный пост. Фанерная стена поперёк коридора, щель-бойница, за стеной — табуретка, на табуретке — Костя, двадцать шесть лет, бывший айтишник, теперь — часовой с монтировкой.

— Эльза Андреевна. — Он встал. — Вадим Петрович передал — внизу готовятся.

— Знаю. Сиди. Наблюдай. Если услышишь стрельбу — закрой лестницу доской и никого не пускай. Ни вверх, ни вниз.

— А если…

— Никого. Ясно?

— Ясно.

Она прошла мимо. Пятый, четвёртый, третий.

Третий этаж — граница. Ниже — снег. Первый и второй этажи дома были погребены под сугробами, и выход наружу был возможен только через пролом в стене третьего этажа, ведущий на «террасу» утрамбованного снега. Этот пролом — единственная дверь между домом и миром — был заложен досками, листами фанеры и металлическими щитами, снятыми с рекламных конструкций. Баррикада.

Здесь — Вадим Петрович. Пятьдесят четыре года, бывший полицейский, крупный, седой, с лицом, которое выглядело так, будто его вырезали из куска гранита грубым инструментом. Рядом — Фёдор и Денис, оба моложе, оба вооружены: у Фёдора — охотничий карабин с тремя патронами, у Дениса — топор. Не туристический — строительный, тяжёлый, с длинной рукоятью. Денис держал его спокойно, привычно, как вещь, которая давно стала продолжением руки.

— Подходят, — сказал Вадим Петрович, не оборачиваясь. Он смотрел в щель между досками баррикады. — Метров сорок. Идут ровно. Белый флаг держат.

Эльза встала рядом и посмотрела.

Пятеро были уже близко. Она видела их лица — точнее, то, что оставалось видно: глаза, переносицы, полоски кожи между шарфами и шапками. Красные, обветренные, обмороженные. Лица людей, которые провели на морозе слишком долго.

Первый — тот, что с белым флагом — был высокий, худой, но двигался легко, как человек, привыкший к ходьбе. Лет тридцать, может, чуть больше. Глаза — цепкие, внимательные, бегающие: он осматривал дом, оценивал баррикаду, искал камеры, считал людей за досками.

Не рядовой посланник. Разведчик.

Второй — с ружьём — шёл чуть позади. Крепкий, приземистый, с тяжёлым лицом. Ружьё — за спиной, стволами вверх, демонстративно не в руках. «Я вооружён, но не угрожаю.» Старый трюк. Эльза видела его насквозь: снять ружьё с плеча — две секунды, развернуть — ещё одна. Три секунды — вечность и мгновение одновременно, в зависимости от того, на какой стороне ты стоишь.

Трое остальных — массовка. Поддержка. Носильщики, если повезёт. Свидетели, если нет.

Они остановились в десяти метрах от баррикады. Первый поднял руку — жест, который, видимо, означал «мы пришли с миром» на языке нового мира.

— Эй! — крикнул он. Голос — хриплый, сорванный, но громкий. — Мы из шестого дома! Торговцы! Пришли поговорить! Мирно!

Шестой дом. Девятиэтажка с надписью «ЖИВЫЕ ЕСТЬ. ТОРГУЕМ.»

Эльза посмотрела на Вадима Петровича. Тот — на неё. Секунда молчания, в которой прошёл целый разговор без слов.

— Говори, — сказала она тихо.

Вадим Петрович повернулся к щели.

— Стоять на месте! Оружие — на снег! Все — поднять руки!

Пауза. Первый переглянулся со вторым. Короткий спор — без слов, одними глазами. Потом второй медленно снял ружьё и положил на снег. Поднял руки. Остальные — тоже.

— Кто старший? — спросил Вадим Петрович.

— Я, — ответил первый. — Илья. Представитель Семёна Аркадьевича. Мы торговая группа. Пришли обсудить сотрудничество.

Семён Аркадьевич. Имя — конкретное, не кличка. Значит — структура, иерархия, самоназвание. Не банда — организация.

— Сколько вас? — спросил Вадим Петрович.

— Здесь — пятеро. В доме — тридцать семь. — Илья ответил сразу, без паузы, как человек, который знает, что информация — валюта, и платит авансом, чтобы получить доступ.

Тридцать семь. Немного. Но «торговая группа» — это связи, а связи — это больше, чем люди.

Эльза стояла за спиной Вадима Петровича и слушала. Не вмешивалась. Она давно научилась не показываться первой — пусть враг (или гость, или враг-гость, потому что в этом мире разницы почти не было) думает, что главный — мужчина у баррикады. Пусть недооценивает. Пусть смотрит не туда.

— Что предлагаете? — спросил Вадим Петрович.

Илья опустил руки — медленно, демонстративно.

— Семён Аркадьевич предлагает торговый союз. Обмен информацией, ресурсами, услугами. Мы знаем город. Знаем, кто где живёт, у кого что есть, кто опасен. Это — ценная информация. В обмен — мы хотим понять, что можете предложить вы.

— Мы можем предложить вам возможность уйти живыми, — сказал Вадим Петрович ровным голосом.

Илья не обиделся. Даже улыбнулся — одними глазами, потому что рот был закрыт шарфом.

— Справедливо. Но Семён Аркадьевич просил передать: мы — не враги. Мы торгуем со всеми. С панельками на севере, с больницей на западе, с одиночными домами. Мы — нейтральная сторона. Биржа, если хотите. Через нас проходит информация и товар. Вы можете быть частью этой сети. Или — не быть. Но тогда вы будете слепыми и глухими в городе, который становится всё опаснее.

Тишина. Ветер выл в щелях баррикады, нёс снежную пыль, забрасывал её в глаза.

Эльза тронула Вадима Петровича за плечо. Он шагнул в сторону.

Она подошла к щели. Не показала лицо — только голос. Глухой, ровный, без интонации.

— Какой информацией располагаете?

Илья повернул голову на звук. Его глаза сузились — он не ожидал женский голос. Перекалибровка. Секундная пауза, в которой он перестраивал модель: кто здесь главный? Мужчина с командным тоном — или женщина, которая стоит за ним?

— Обширной, — ответил он. — Карта живых домов в радиусе двух километров. Численность, ресурсы, лидеры, уровень угрозы. Информация о промзоне и о том, кто контролирует электричество на юге. Торговые маршруты. Цены. Курсы обмена. — Он помолчал. — И кое-что ещё. О чём лучше говорить не на морозе.

— Говорите на морозе.

— Мясо. — Илья произнёс это слово спокойно, как произносят слово «хлеб» или «вода». Буднично. — На юге — завод. Мясокомбинат. Там — человек, которого называют Кабан. У него — генераторы, дизель, люди. И производство. Он торгует мясом.

Пауза.

— В городе, где не осталось ни одного живого животного.

Эльза молчала. Она уже знала — догадывалась, считала, делала выводы. Но слышать это вслух, произнесённое будничным тоном, как часть торговой сводки, — было другим. Это было подтверждение.

— Кабан — опасен? — спросила она.

— Кабан — самый опасный человек в этом городе. У него — около восьмидесяти человек, из них двадцать пять-тридцать — вооружённые. У него — электричество, тепло, производственные мощности. И у него — рабы.

— Рабы.

— Люди из слабых домов. Пойманные, обменянные, купленные. Работают на заводе. Кто отказывается — идёт в переработку.

Илья сказал это так, как говорят о плохой погоде. Без ужаса, без возмущения, без эмоций. Констатация. Факт. Часть нового мира, к которой он уже привык.

И Эльза — тоже не ужаснулась. Она — зафиксировала. Восемьдесят человек. Двадцать пять-тридцать вооружённых. Генераторы. Дизель. Рабы. Производство. Промзона. Юг.

Данные.

— Что хочет Семён Аркадьевич в обмен на эту информацию? — спросила она.

Илья чуть наклонил голову.

— Для начала — понять, с кем он имеет дело. Ваш дом — единственный в районе, из которого не просили помощи. Единственный, где горит свет на верхних этажах. Единственный, где никто не умер от голода. Это — вызывает вопросы. И интерес.

— Интерес — опасная вещь.

— Не более опасная, чем невежество. Семён Аркадьевич хотел бы встретиться. Лично. На нейтральной территории — или здесь, на ваших условиях. Без оружия. Один на один.

Эльза молчала. Считала. Не секунды — риски. Семён — торговец, а торговцы не нападают — они продают информацию тем, кто нападает. Встреча с ним — это утечка данных в обе стороны. Он узнает что-то о ней, она — что-то о городе. Вопрос — кто узнает больше.

— Передайте Семёну Аркадьевичу: встреча — здесь. Завтра. Полдень. Один, без оружия. Условия — не обсуждаются.

Илья кивнул.

— Передам. — Он помолчал. — Ещё кое-что. Бесплатно, в качестве жеста доброй воли. На севере — три панельки. Объединённые. Ими командует человек по имени Рустам. Бывший военный. У него — сто пятьдесят человек, сорок бойцов, оружие, дисциплина. Он считает, что весь этот квартал — его территория. Включая ваш дом.

— Спасибо за информацию.

— Не благодарите. Просто знайте: Рустам — не торгует. Он — берёт. И он уже знает о вас.

Илья поднял ружьё со снега, закинул за спину. Кивнул своим. Пятеро развернулись и пошли назад по тропе — медленно, тяжело, пять тёмных фигурок на белом поле.

Эльза смотрела им вслед.

Вадим Петрович подошёл.

— Что думаете? — спросил он.

— Думаю, что мы больше не одни, — сказала Эльза. — И это — плохо.

Она отвернулась от баррикады и пошла к лестнице.

— Вадим Петрович. Соберите штаб через час. Марк, Григорий Иванович, Артём, вы. На четырнадцатом. И — закройте баррикаду усиленную. Два человека на посту. Постоянно. С этой минуты.

— Принял.

Она поднималась по лестнице — мимо закрытых дверей, мимо запахов, мимо тихого плача за стеной на девятом этаже, мимо кашля на одиннадцатом, мимо тишины на двенадцатом — и думала.

Город — жив. Раздроблен, жесток, голоден, но жив. И в каждом осколке — свой хищник. Семён — хитрый, Рустам — сильный, Кабан — чудовищный. Три силы. Три вектора. И она — четвёртая. Маленькая. Незаметная. С семьюдесятью двумя людьми в одном доме.

Но у неё было то, чего не было ни у кого.

Она остановилась на четырнадцатом этаже. Открыла стальную дверь бункера. Вошла.

Тепло обняло её мгновенно — плотное, мягкое, живое. Плюс двадцать два градуса. Свет — тёплый, ровный, от светодиодных ламп, запитанных от аккумуляторов. Пол — тёплый, с подогревом от газового котла. Стены — обшитые деревом поверх металла, тёплые на ощупь. На кухне — чайник, из носика — пар. На столе — блокнот, ручка, карта района, нарисованная от руки.

Дом.

Она сняла куртку, балаклаву, перчатки. Повесила сушиться. Прошла в ванную, умылась — горячей водой, настоящей горячей водой, от которой зеркало запотело. Посмотрела на себя.

Двадцать восемь лет. Или — больше. В этой жизни — двадцать восемь. В той, другой — она не дожила до двадцати девяти. Лицо — худое, скуластое, с тёмными кругами под глазами, которые не проходили, сколько ни спи. Глаза — серые, холодные, неподвижные. Глаза человека, который видел собственную смерть — и вернулся.

Она отвернулась от зеркала. Прошла на кухню. Налила чай — настоящий, листовой, из жестяной банки, которую хранила в портале вместе с сотнями других. Добавила сахар — два куска, белого, рафинированного, такого, какого в городе не осталось ни у одного живого человека. Сахар таял в кружке, и чай становился золотистым, густым, ароматным.

Она села за стол. Отпила глоток. Закрыла глаза.

Секунда. Две. Три.

Потом — открыла глаза, придвинула блокнот и начала писать.

«День 60. Первый контакт.

Фракция 1: «Торговцы». Дом 6 (девятиэтажка, юго-восток). Лидер — Семён Аркадьевич. Численность — 37 чел. Представитель — Илья, ~30 лет, разведчик/дипломат. Вооружение — как минимум одна двустволка. Специализация — торговля, посредничество, сбор информации. Уровень угрозы — средний (не военная сила, но информационная). Мотивация — прибыль, контроль через знание. Встреча — завтра, полдень.

Фракция 2: «Панельки». Три дома на севере. Лидер — Рустам, бывший военный. Численность — ~150 чел., ~40 бойцов. Вооружение — неизвестно (предположительно: охотничье, травматическое, холодное, самодельное). Специализация — военный контроль территории. Уровень угрозы — ВЫСОКИЙ. Мотивация — доминирование, экспансия. Считает квартал своей зоной.

Фракция 3: «Завод». Промзона, юг. Лидер — Кабан. Численность — ~80 чел., ~25-30 вооружённых. Ресурсы — дизельные генераторы, электричество, производственные мощности. Специализация — ... »

Она остановилась. Посмотрела на ручку. На бумагу. На слово, которое нужно было написать.

Написала.

«Специализация — каннибализм. Переработка и торговля человеческими телами. Рабский труд. Уровень угрозы — КРИТИЧЕСКИЙ.»

Она поставила точку. Жирную, глубокую, продавившую бумагу.

Потом — перевернула страницу и написала заголовок.

«ЗАДАЧИ. ПРИОРИТЕТ.»

«1. Разведка. Установить точное расположение всех фракций, маршруты, ресурсы. Инструмент — снегоход (ночные вылазки, начать завтра).

2. Ресурсы. Обнаружить и зачистить все доступные склады, магазины, аптеки в радиусе 5 км. Всё — в хранилище. ВСЁ. Пока не забрали другие.

3. Семён. Встреча завтра. Цель — получить максимум информации, отдать минимум. Торговый союз — возможен, но на моих условиях.