Второй шанс Снежной королевы 2

— Это… — Артём запнулся, подбирая слово. — Это бесчеловечно.

— Да, — согласилась Эльза. — И?

Артём посмотрел на неё — долго, тяжело, как смотрят на человека, в котором пытаешься найти что-то знакомое и не находишь. Потом опустил глаза.

— Третье направление — дипломатия, — продолжила Эльза. — Семён — торговый канал. Через него — информация и контакты. Больница доктора Лены — потенциальный союзник. Ей нужны медикаменты, нам нужны врачи и моральная легитимность.

— Моральная легитимность? — переспросил Вадим Петрович.

— Если мы когда-нибудь столкнёмся с Рустамом или Кабаном — нам нужно, чтобы другие группы были на нашей стороне. Или хотя бы не были на стороне противника. Доктор Лена — уважаемая фигура. Её поддержка — политический капитал.

Вадим Петрович кивнул — медленно, задумчиво. Он понимал логику. Не принимал — но понимал.

— Вопросы? — спросила Эльза.

— Когда вы планируете первый выезд? — спросил Григорий Иванович.

— Сегодня. Два часа ночи. Вернусь до рассвета — к шести.

— Глушитель я проверил, — сказал он. — Держит. На трёхстах метрах — еле слышно. На пятистах — не слышно совсем. Но если встанете рядом с домом, в котором живут люди, — услышат. Двигатель — не тихий.

— Учту.

— Я пойду с вами, — сказал Марк.

— Нет.

— Одна — опасно.

— Вдвоём — ещё опаснее. Второй человек — второй шанс на ошибку. Я иду одна. Вы остаётесь и контролируете дом. Вадим Петрович — общее командование. Марк — пост на втором этаже. Григорий Иванович — системы жизнеобеспечения. Артём — медблок.

Она встала. Совещание окончено.

— Ещё одно, — сказала она у двери. — О снегоходе — никому. Ни жильцам, ни дежурным, ни семьям. Чем меньше людей знают — тем меньше риск утечки. Если кто-то спросит, куда я ушла ночью, — ответ: «По делам». Без подробностей.

Четыре кивка. Четыре пары глаз — каждая с собственной мыслью, собственным сомнением, собственной маленькой трещиной.

Эльза вернулась в бункер. Закрыла дверь. Проверила системы: газ — стабильно, вода — фильтр в норме, электричество — аккумуляторы заряжены на семьдесят процентов, отопление — котёл работает ровно.

Потом — легла на кровать. Закрыла глаза.

Через восемь часов — выезд.

Она не спала. Лежала в темноте — намеренно выключила весь свет, чтобы глаза привыкали, — и думала.

Семён. Хитрый, жадный, полезный. Он будет торговать информацией о ней — это неизбежно. Вопрос — кому и за сколько. «Никогда не передам Рустаму» — слова. Слова стоят ровно столько, сколько стоит страх, который стоит за ними. Пока Семён боится Рустама — он будет держать слово. Когда перестанет бояться — или когда цена станет достаточно высокой — продаст.

Значит — нужно, чтобы Семён боялся её больше, чем Рустама.

Рустам. Военный. Прямолинейный. Сила — его язык, дисциплина — его инструмент. Такие люди — предсказуемы. Он придёт за ресурсами, когда его запасы иссякнут. Не «если» — «когда». И придёт не с дипломатией — с ультиматумом.

Значит — к этому моменту у неё должно быть достаточно козырей, чтобы ультиматум не сработал.

Кабан. Чудовище. Не человек — функция. Машина по переработке мира в мясо. У него — генераторы, дизель, люди-рабы. Он — далеко, но расширяется. Рано или поздно — дотянется.

Значит — нужно убрать его раньше, чем он дотянется до неё.

Доктор Лена. Идеалистка. Слабая. Полезная. Такие люди — расходный материал в этом мире. Они горят ярко и быстро, как свечи, и оставляют после себя только воск и темноту.

В прошлой жизни Эльза была такой свечой. Горела, светила, верила, что тепло — это ценность. А потом кто-то задул её — пальцами, мокрыми от крови.

Она повернулась на бок. Закрыла глаза крепче.

Хватит. Не думать о прошлой жизни. Прошлая жизнь — данные, не эмоции. Урок, не рана. Она извлекла из неё всё, что нужно: недоверие, расчёт, готовность делать то, что необходимо.

Готовность — ко всему.

В два часа ночи она встала. Оделась — быстро, по заученному алгоритму: термобельё, флисовый слой, утеплённый комбинезон, ветрозащитная куртка. Перчатки с подогревом — включить, проверить, выключить до выхода. Балаклава. Очки. Налобный фонарь — красный фильтр, проверить батарею. Маскхалат — белый, просторный, поверх всего.

Открыла портал. Вошла в хранилище. Положила руку на руль снегохода.

Привычное ощущение — холодный пластик под перчаткой, запах бензина, тишина бесконечного пространства вокруг.

Она активировала перенос. Снегоход — и она на нём — переместились из хранилища в реальный мир, в холл первого этажа, заваленный снегом наполовину, через пролом в стене.

Ледяной воздух ударил в лицо — даже через балаклаву, даже через очки. Минус пятьдесят четыре, судя по ощущениям. Тело напряглось, каждая мышца сжалась, кожа стянулась. Лёгкие обожгло — первый вдох на таком морозе всегда был как глоток кипятка наоборот.

Она завела двигатель. Глушитель работал — рокот мотора превратился в низкое, утробное гудение, почти неслышное. Почти.

Фара — выключена. Только красный налобник, тусклый, направленный вниз, на снег перед гусеницами. Достаточно, чтобы видеть на три метра вперёд. Недостаточно, чтобы быть замеченной с расстояния.

Эльза тронулась.

Снегоход выполз из пролома и оказался на поверхности снежного поля — ровного, бескрайнего, серебристого в лунном свете. Луна — бледная, размытая за пеленой облаков — давала достаточно света, чтобы различать силуэты зданий и контуры сугробов.

Город ночью выглядел иначе. Днём — мёртвый, белый, плоский. Ночью — чёрно-серебряный, объёмный, с тенями, которые ползли по сугробам, как живые существа. Дома — тёмные громады, утонувшие в снегу по пояс, — стояли молча, и только в редких окнах мерцал свет: свечи, огарки, масляные лампы. Жёлтые точки в чёрных провалах — как глаза, следящие из темноты.

Эльза ехала медленно. Не торопилась. Первый выезд — не для скорости, а для ориентировки. Понять маршруты, оценить дороги — точнее, то, что от них осталось под тремя метрами снега, — запомнить ориентиры.

Через пять минут она была в двух кварталах от дома. Территория, которую никто из её людей не видел два месяца. Другой мир.

Первое, что она увидела, — тело.

Оно лежало прямо на тропе, протоптанной между двумя домами. Мужчина — по размеру и одежде. На спине, руки раскинуты. Лицо — обращённое вверх, к небу, — белое, как снег вокруг, с открытыми глазами, которые заледенели и превратились в мутные стеклянные шарики. Рот — открыт, зубы оскалены, на губах — иней.

Он лежал здесь давно — может, неделю, может, две. Снег припорошил его, но не засыпал полностью: тропа была утоптана, и люди, проходившие мимо, просто — обходили. Как обходят камень на дороге. Или — лужу.

Эльза объехала тело и поехала дальше.

Через триста метров — ещё одно. Женщина. На боку, в позе эмбриона, укутанная в одеяло, которое заледенело и превратилось в панцирь. Она не лежала на тропе — она сидела у стены дома, прислонившись спиной, и замёрзла так, сидя. Может быть — заснула. Может быть — решила не просыпаться.

Рядом — маленький свёрток. Одеяло, шарф, шапка. Размер — детский.

Эльза не остановилась. Не посмотрела ближе. Не стала проверять, что в свёртке.

Она знала.

Дальше — перекрёсток. Два дома — друг напротив друга, через заваленную снегом улицу. Между ними — протоптанная тропа, широкая, утоптанная десятками ног. На стене правого дома — надписи. Много. Друг поверх друга, разными почерками, разными красками.

«ВОДЫ НЕТ НИ У КОГО НЕ ПРОСИТЕ»

«КВ. 14 — МЁРТВЫЕ. НЕ ВХОДИТЬ. ЗАПЕРТО.»

«МЕНЯЮ ОДЕЯЛА НА ЕДУ. 8 ЭТАЖ.»

«ЮРИЙ ПЕТРОВИЧ, ЕСЛИ ВЫ ЖИВЫ, МЫ НА 6 ЭТАЖЕ. ОЛЬГА.»

«ПОМОГИТЕ. ПОЖАЛУЙСТА. КТО-НИБУДЬ.»

Последнее — внизу, у самого сугроба, мелкими кривыми буквами, как писал ребёнок или человек, у которого не гнулись пальцы.

Эльза прочитала — машинально, как читают вывески на знакомой улице, — и поехала дальше.

Через десять минут — первая цель. Супермаркет. Большой, сетевой, двухэтажный — точнее, теперь одноэтажный, потому что первый этаж был погребён под снегом. Из сугроба торчала только верхняя часть фасада: вывеска — сломанная, висящая на одном креплении, — и окна второго этажа, часть из которых была выбита.

Эльза остановила снегоход в ста метрах. Заглушила двигатель. Прислушалась.

Тишина. Абсолютная, ватная, давящая. Ни ветра, ни скрипа, ни дыхания. Только — лёгкий звон в ушах от мороза, который сжимал барабанные перепонки.

Она подошла к зданию пешком. Влезла в окно второго этажа — аккуратно, проверяя каждую точку опоры. Внутри — темнота. Она включила фонарь.

Луч красного света скользнул по залу — и Эльза замерла.

Магазин был разгромлен — но не полностью. Мародёры прошли здесь, это очевидно: витрины разбиты, полки опрокинуты, на полу — осколки стекла, пластика, картона. Кассовые аппараты — вскрыты, деньги разбросаны (кому нужны деньги?), экраны — треснуты.

Но мародёры взяли только очевидное. Консервы — да, полки пусты. Вода — да, бутылки унесли. Алкоголь — подчистую. Хлебный отдел — пуст, но там и так всё бы заплесневело.

А остальное — осталось.

Бытовая химия — стиральные порошки, мыло, шампуни, зубная паста, отбеливатели, средства для мытья посуды. Кто думает о чистоте во время апокалипсиса? Никто. А зря — потому что антисептик для рук на спиртовой основе лечит раны не хуже медицинского спирта, а стиральный порошок можно использовать для очистки воды в крайнем случае.

Батарейки — целая витрина, нетронутая. АА, ААА, «крона», аккумуляторные. Золото. Чистое золото.

Лекарства из аптечного отдела — мародёры выпотрошили обезболивающие и жаропонижающие, но оставили всё остальное: витамины, антациды, средства от аллергии, глазные капли, перевязочные материалы, презервативы (противогрибковое, антисептическое — применений десятки), даже антибиотики в маленькой секции рецептурного отпуска, до которой не добрались, потому что была закрыта на ключ. Эльза разбила стекло рукоятью ножа и забрала всё.

Корм для животных. Собачий, кошачий — мешки по десять-пятнадцать килограммов. Калорийный, сбалансированный, с витаминами и минералами. В мире, где животных больше нет — идеальная еда для людей, которые не могут позволить себе выбирать.

Семена. Маленький отдел «сад и огород» — пакетики с семенами, удобрения, торфяные горшочки. Бесполезно сейчас. Бесценно — потом. Если «потом» наступит.

Текстиль. Полотенца, постельное бельё, подушки, одеяла — те, что не украли. Одеяло — это жизнь. Буквально. Одно одеяло может сохранить человеку два-три градуса тепла, а два-три градуса — разница между жизнью и смертью при минус двадцати в квартире без отопления.

Инструменты. Отдел «всё для дома»: отвёртки, плоскогубцы, молотки, гвозди, шурупы, скотч, изолента, клей, верёвки, карабины. Каждый предмет — валюта. Каждый — может спасти жизнь или отнять её.

Эльза работала быстро и методично. Открывала портал — незаметно, привычным жестом, — и отправляла в хранилище. Полка за полкой, витрина за витриной, отдел за отделом. Предметы исчезали в портале мгновенно — как будто их и не было.

Через час — второй этаж супермаркета был пуст. Не «разграблен» — пуст. Голые полки, голые стеллажи, голый пол. Как будто кто-то вымел всё до последней пылинки.

Эльза спустилась на первый этаж — через внутреннюю лестницу, по пояс в сугробе, который намело через разбитые входные двери. Здесь — хуже: вода замёрзла, пол покрыт толстым слоем льда, на котором лежали обломки стеллажей и мусор. Но даже здесь — было чем поживиться. Подсобка. Служебные помещения. Маленький склад, заваленный коробками, до которых мародёры не добрались, — потому что дверь была железная и запертая, а ломать её ради неизвестного содержимого никто не стал.

Эльза взломала замок за четыре минуты — монтировкой, которую достала из хранилища. За дверью — рай: ящики с консервами (резервный запас магазина), коробки с крупами, упаковки макарон, подсолнечное масло в пластиковых бутылках, сахар — двадцать мешков по пять килограммов.

Сто килограммов сахара.

В городе, где люди убивают за банку тушёнки.

Она отправила всё в хранилище. Каждый ящик, каждую коробку, каждый мешок. Работала без пауз, без перерывов, без мыслей о том, что эти ресурсы могли бы спасти десятки людей в соседних домах.

Могли бы. Но не спасут.

Потому что «спасти» — это слово из прошлой жизни. Из той жизни, где она верила, что помощь — это добродетель, а не уязвимость. Из той жизни, где она протянула руку — и ей за это перерезали горло.

Через два часа — супермаркет был мёртв. Не разграблен — именно мёртв. Выпотрошен до костей, как туша на бойне. Ни банки, ни коробки, ни батарейки. Кто бы ни пришёл сюда следующим — нашёл бы только пустые стены и ледяной пол.

Эльза вышла через окно второго этажа. Постояла на сугробе, глядя на чёрный силуэт здания.

Потом — села на снегоход и поехала дальше.

Следующая цель — аптека. Через квартал. Маленькая, районная, в жилом доме на первом этаже. Половина — под снегом, но витрина второго уровня (аптека была с мезонином) — доступна.

Здесь — то же самое. Мародёры забрали обезболивающие, снотворные, спиртовые настойки (пить). Оставили — антибиотики, гормональные, сердечные, инсулин (замёрзший, бесполезный — но Эльза взяла и его, на случай если найдётся способ проверить сохранность), перевязочные материалы, хирургические перчатки, шприцы, дезинфицирующие средства, градусники — ртутные, не электронные, вечные.

Всё — в хранилище.

Потом — хозяйственный магазин. Потом — маленький продуктовый на углу, в котором нашлось ещё двадцать банок консервов, забытых за упавшим стеллажом. Потом — зоомагазин (корма, витамины для животных, аквариумные принадлежности — бесполезные, но Эльза взяла и их: кто знает, что пригодится).

К четырём часам утра — она объехала четыре объекта и вычистила каждый до голых стен.

Хранилище пополнилось на тонны. Буквально — тонны. Еда, лекарства, инструменты, материалы, одежда, химия, батарейки, семена. Если перевести в дни жизни — это были месяцы. Годы. Целые жизни, упакованные в бесконечное пространство, которое никто, кроме неё, не мог видеть, открыть или понять.

Она ехала домой — по пустому, мёртвому, лунному полю — и чувствовала то, что всегда чувствовала после удачной операции: не радость, не гордость, не облегчение. Удовлетворение. Холодное, механическое, как щелчок замка, который встал на место.

Ещё один шаг. Ещё один кусок мира — под контролем. Ещё одна ночь — прожита.

На подъезде к дому она заглушила двигатель за двести метров и дальше — пешком, толкая снегоход. Тяжело, но тихо. Никто не должен слышать. Никто не должен знать.

В проломе первого этажа она активировала портал и убрала снегоход обратно в хранилище. Мгновение — и машина исчезла, как будто её не было. Только следы гусениц на снегу — но через час позёмка заметёт и их.

Поднялась по лестнице. Двенадцать этажей в темноте, по обледеневшим ступеням, мимо закрытых дверей и глухого кашля за стенами. На восьмом — запах. Тот самый, который становился всё сильнее с каждой неделей: кислый, тяжёлый, многослойный. Пот, моча, гниль, дым, немытая одежда, болезнь. Запах вымирания.

На четырнадцатом — стальная дверь. Три замка, засов, стопор.

Бункер.

Тепло.

Эльза сняла экипировку. Повесила сушиться. Прошла в ванную. Горячая вода — настоящая, горячая, с паром — текла по рукам, смывая мороз, усталость, запах чужой смерти.

Она посмотрела в зеркало. Лицо — то же. Глаза — те же. Серые, неподвижные, как замёрзшая вода.

Что я сделала сегодня? Я вычистила четыре магазина. Забрала всё, что могло спасти сотни людей. Забрала — себе. Только себе.

Завтра — те люди, которые могли бы найти в этих магазинах еду, лекарства, батарейки, — не найдут ничего. Они придут к пустым полкам. И кто-то из них — умрёт. Потому что той банки тушёнки, которую я забрала из-за упавшего стеллажа, хватило бы ребёнку на два дня.

Я это знаю.

Мне всё равно.

Она отвернулась от зеркала. Прошла на кухню. Налила чай. Добавила сахар — два куска. Из тех ста килограммов, которые теперь лежали в хранилище, невидимые, бесконечные, принадлежащие только ей.

Открыла блокнот.

«Ночь 1. Зачистка.

Объект 1 — супермаркет (юго-восток, 2 квартала). Статус: полностью зачищен. Содержимое: продовольствие (консервы — ~200 ед., крупы — ~80 кг, макароны — ~40 кг, масло — 24 бут., сахар — 100 кг), бытовая химия (ассортимент), батарейки (~300 шт.), медикаменты (ассортимент), корм для животных (~120 кг), семена, текстиль, инструменты. Всё — в хранилище.

Объект 2 — аптека. Статус: полностью зачищена. Содержимое: антибиотики (5 наименований, ~400 ед.), перевязочные, шприцы, дезинфекция, прочее. Всё — в хранилище.

Объект 3 — хозмаг. Статус: полностью зачищен.

Объект 4 — продуктовый. Статус: полностью зачищен.

Время операции: 2 часа. Маршрут — без инцидентов. Обнаружение — низкая вероятность (следы — позёмка заметёт к утру).

Следующая ночь — объекты 5-8 (по карте Семёна).

Примечание: на маршруте — тела. Два на тропах, одно — у стены дома (женщина + ребёнок). Множественные надписи на стенах. Население окрестных домов — на грани. Ресурсы — почти исчерпаны. Оценка: через 1-2 недели начнутся массовые голодные смерти в домах без организованного лидера.

Вывод: ускорить зачистку. Каждая ночь промедления — потенциальная потеря ресурсов в пользу конкурентов.»

Она поставила точку. Закрыла блокнот.

Допила чай. Вымыла кружку. Легла.

И — впервые за шестьдесят дней — увидела сон.

Не кошмар. Не воспоминание о прошлой жизни. Просто — магазин. Пустые полки. Белые стены. И в углу — девочка, лет шести-семи, в розовой куртке, с замёрзшими слезами на щеках. Девочка стоит и смотрит на полки — пустые, голые, мёртвые — и спрашивает:

— А где всё?

Эльза — во сне — не отвечает. Просто стоит и смотрит на девочку. И молчит.

Она проснулась в шесть утра. За окном — серое, тусклое, больное рассвет. Ещё один день.

Она встала, умылась, оделась. Открыла блокнот на странице «ЗАДАЧИ».

Вычеркнула первую строчку. Написала новую.

«День 61. Получить карту от Семёна. Ночь — объекты 5-8. Цель: полная зачистка всех доступных складов в радиусе 3 км до конца недели.»

Налила чай. Добавила сахар.

Стала пить. Медленно, маленькими глотками, ощущая каждую крупинку сладости на языке.

За стеной — за стальной, металлической, непроницаемой стеной бункера — кто-то кашлял. Тяжело, надрывно, с хрипом, который переходил в свист. Тот же звук, что вчера, что позавчера, что неделю назад.

Кашель становился слабее. Не потому что человеку становилось лучше. Потому что у него заканчивались силы кашлять.

Эльза пила чай.

За окном медленно, лениво, равнодушно падал снег — вечный, бесконечный, белый.

Глава 3. Пустые полки

За четыре ночи Эльза вычистила одиннадцать объектов.

Два супермаркета, три аптеки, хозяйственный магазин, строительный рынок (верхний ярус — нижний погребён под снегом навсегда), автозаправку, охотничий магазин, ветеринарную клинику и школьную столовую. Каждый — до голых стен. Каждый — методично, быстро, бесшумно.

Хранилище разбухало. Не физически — оно было бесконечным, и это слово Эльза давно перестала воспринимать как метафору. Бесконечное — значит, нет предела. Нет стен. Нет потолка. Нет момента, когда нужно остановиться и сказать «хватит». Она могла засунуть туда весь город — каждый дом, каждый магазин, каждый кирпич, — и портал бы не поперхнулся.

Но тело — конечное. Руки — конечные. Время — конечное.

Каждую ночь — четыре часа. С двух до шести утра. Больше нельзя: рассвет выдаст, мороз убьёт, усталость сделает неосторожной. Четыре часа — это два-три объекта, если близко, один — если далеко или большой. За четыре ночи — одиннадцать. Ещё шесть объектов оставалось на карте Семёна в радиусе трёх километров. Потом — нужно расширять периметр. Пять километров. Семь. Десять.

Но сначала — проблема.

Её заметили.

Илья пришёл на пятый день — не по расписанию, без договорённости, один. Это уже было тревожным сигналом: Семён всегда работал по графику, как бывший бизнесмен, для которого нарушение расписания — признак хаоса, а хаос — потеря денег. Если Илья пришёл внепланово — значит, случилось что-то, что не могло ждать.

Вадим Петрович пропустил его через баррикаду. Обыскал — привычно, без нервов, как ритуал. Нож за голенищем — тот же, складной, с деревянной рукоятью. Других сюрпризов не было.

Встреча — снова на третьем этаже, в мёртвой квартире. Минус восемнадцать, иней на стенах, пар изо рта. Эльза сидела за столом. Илья — напротив.

Он выглядел иначе, чем в первый раз. Тогда — собранный, контролирующий, с цепкими глазами профессионального разведчика. Сейчас — встревоженный. Не испуганный — Илья, кажется, разучился бояться по-настоящему, — но заметно напряжённый. Плечи приподняты, челюсть сжата, пальцы постукивают по колену.

— Два магазина, — сказал он без предисловия. — «Пятёрочка» на Ленина и «Магнит» на Советской. Оба — в зоне, которую мы считали нашей. Оба — пусты.

Эльза молчала. Ждала.

— Не «разграблены», — продолжил Илья, и в его голосе появилась нота, которую Эльза определила как профессиональное восхищение, смешанное с профессиональной тревогой. — Пусты. Абсолютно. Полностью. До последнего тюбика зубной пасты. До последнего пакетика кетчупа. Я послал людей — они вернулись с пустыми руками и квадратными глазами. Говорят: как будто кто-то пропылесосил. Стеллажи стоят, полки на месте, даже ценники кое-где остались. А товара — нет. Ни единицы.

Он наклонился вперёд.

— Это невозможно, Эльза. Физически невозможно. Чтобы вывезти содержимое «Пятёрочки» — нужен грузовик. Даже два. Несколько рейсов. Грузчики. Время. Шум. Следы. Ничего этого нет. Следы снегохода — да, есть. Одного снегохода. Один комплект следов от гусениц. Один человек.

Он помолчал.

— Один человек вычистил два супермаркета за одну ночь. Как?

Эльза смотрела на него. Лицо — маска. Глаза — лёд.

— Это не ваш вопрос.

— Это мой вопрос, — возразил Илья, и голос стал жёстче. — Потому что Семён Аркадьевич — нервничает. А когда Семён Аркадьевич нервничает — он начинает считать варианты. И самый простой вариант — продать информацию о вашем снегоходе Рустаму. За хорошую цену. Рустам заплатит — он давно хочет знать, откуда у вас ресурсы.

— Семён обещал не передавать информацию обо мне Рустаму.

— Семён обещал не передавать информацию о вас. Информация о снегоходе — это информация о снегоходе, не о вас. Семён — юрист по образованию. Он любит формулировки.

Тишина. Ветер за окном — тихий, шелестящий, как дыхание спящего великана.

Эльза просчитывала. Быстро, как всегда — не эмоциями, а вероятностями.

Семён продаст информацию — вероятность 60-70%, если не получит достаточный стимул молчать. Рустам узнает о снегоходе — вопрос времени, не принципа. Когда узнает — захочет забрать. Снегоход — мобильность, топливо, стратегическое преимущество. Для военного вроде Рустама — это как танк в мире пехотинцев.

Варианты. Первый: дать Семёну больше, чтобы молчал. Плохой вариант — аппетиты будут расти. Второй: угрожать Семёну. Тоже плохой — он трусливый, но не глупый, и загнанный в угол трус опаснее храбреца. Третий: сделать утечку информации бесполезной. Лучший вариант — но как?

— Передайте Семёну Аркадьевичу, — сказала Эльза, — что я готова увеличить его долю до десяти процентов. С условием: он предоставляет мне полный список всех складов, оптовых баз и распределительных центров в радиусе десяти километров. Не магазинов — складов. Крупных. Промышленных.

Илья поднял брови.

— Десять процентов — щедро. Но Семён хочет знать — десять процентов от чего? Он не понимает, откуда у вас столько. И это непонимание — главная проблема.

— Десять процентов от того, что я ему покажу. Каждую неделю — поставка. Он увидит объём и решит, стоит ли продавать меня Рустаму за один раз — или зарабатывать на мне постоянно.