Эхо забытых эпох

— Она мне не нравится, — заявил до отвратительного высокомерно. — Ни капли.

Губы Ниоки изогнулись в еще одной улыбке. Ветерок подхватил отливающие нежной зеленью пряди и взметнул их вверх. Не отдавая себе отчета в том, что делает, Риор протянул руку, поймал их и сжал в пальцах. Чешуйки тотчас же улеглись, убрались когти, чтобы не срезать ненароком.

Долго перебирал змей волосы, пока не сообразил, что стоит перед самкой, затаив дыхание, выглядя очень глупо. Однако ощущение частички Ниоки в руке успокоило, потребность кричать и все крушить пропала. Раздражение сменилось нервным трепетом, а сердце застучало чаще, едва подумал о том, чтобы коснуться ее языком. Пусть не ее, пусть воздуха, который стелился вокруг нее и украл ее аромат.

— Риор? — вопросительно склонила голову Ниока, когда язык Риора пробежался по губам, а ресницы прикрыли блеск черных глаз, пряча узкие щели зрачков.

— Мы с тобой…

— Я уже говорила, — чуть помедлив, сбитая с толку незнакомыми хриплыми оттенками, оцарапавшими ее саму, напомнила Ниока. — Нет. Никогда.

— Почему? — еще тише спросил Риор, делая шаг к ней. Без тени насмешливости, серьезный, он вызвал странное чувство неузнавания. Ниока ждала, что он вот-вот выдаст очередной свой шедевр, но змей двигался, пока между ними не оказалось одно дыхание, которое шевелило волоски на лбу и висках. Хотелось поднять руку и потрогать его.

Риор опустил голову и лизнул щеку Ниоки. Прикрыл глаза, проникаясь вкусом ярче и насыщеннее того следа, что растворялся в воздухе и разбавился испарениями.

Переполнился им. Жар затопил его темные глаза, которыми он посмотрел на самку, стоявшую так близко, что мог пить ее горячее дыхание и дышать одним лишь ее запахом. Он ощущал ее до боли в дергающихся мышцах. И намерения, очевидно, все до единого читались на лице.

— Ты не можешь, — задыхаясь, прижала руки к его груди Ниока в попытке удержать. — Я не стану. Я тебе не раз говорила, что не хочу. Это инстинкт, который мне противен, он лишает воли!

Риор прижался лбом ко лбу Ниоки и резко вздохнул:

— Я понял тебя. Свобода воли. Без брачных ритуала и связи, в шкуре двуногого. Только… Боюсь, я мог кое-что забыть. Что делать со всеми этими руками и ногами?

Ниока с силой оттолкнула его, чуть не плача от того, что любые подсказки Риор искажал в свою пользу:

— Я тебе сказала — нет! — повысила голос. — Если все, что тебе нужно — это спариться в любом виде, то и женщину можешь взять любую!

Риор сжал кулаки, борясь с желанием, которого сам до конца не понимал, и с соблазном пойти туда, куда его послали, что в данный момент испортило бы все окончательно.

— А я не хочу любую! — пересилив себя, прорычал ей в лицо. Остался на месте, злость опять вспыхнула на щеках чернотой.

Он сделал последний шаг и уничтожил между ними оставшееся расстояние. Ниока подняла голову.

Прижала эти чешуйки теплыми пальцами и целовала жесткий рот, пока не разжались сведенные губы. А после Риор понял, что так ощущает ее еще ярче. Глаза, широко открытые в потрясении, закрылись сами, кулаки разжались и обхватили спину Ниоки, притягивая ближе, тогда как жар, проснувшийся от соприкосновения их тел, заставил задыхаться и желать продлить эту муку как можно дольше.

— О… — медленно он проговорил, не в силах перестать касаться губами мягких губ, которые имели неповторимый вкус сотни лет ожидания. А в груди перехватило от магии переживаемого мгновения.

* * *

В полном молчании.

Глубоко внутри он корчился от боли и страдал многократно страшнее, чем в разгар боя, когда без звука молил сироту бежать от него, а не на него. Но Нуар всегда выбирал неверное направление. А его противник, занося руку с мечом, утопая в черном отчаянии, тысячи раз умирал вместо него и рвал свою душу, не готовый нарушить клятву повиновения, не способный выбрать между белым призраком и теми копиями, нити жизней которых оказались связаны с его собственной. О себе, о своей участи не задумывался вовсе в пекле войн, его душа не была тем благом, которое стоило спасать. Его — не стоило. Он искренне верил, что ему не было места здесь никогда.

Бесконечно Саф прокручивал в памяти признание Нуара, пугающее в своей простоте. Оно все длилось и длилось, пока не намоталось вокруг всего Нарсама, как веревка вокруг шеи висельника, вытягивая каждый нерв, каждую мышцу и весь воздух из крови. Не мог дышать. А когда оно лопалось, криво, уродливо, то на глазах выступали слезы. Тай всегда была рядом, чтобы помочь, но и она ничего не могла сделать, когда у Сафа подгибались ноги и он валился на колени, пряча лицо в ладонях, не способный ни оправдать себя, ни простить.

Покидал он свое убежище лишь тогда, когда твердо уверен был, что спутники его разбрелись по выбранным для ночевки местам. Некромант сказал, что раньше здесь обитали служители храма, и Саф склонен был ему верить — чокнутые храмовники во все времена обладали противоестественным желанием загнать и себя, и других в невыносимые условия и таким образом почтить свою веру во что бы то ни было. В каменном закуте, где они с Тай остановились, места не хватало даже для двух спальных мест, не говоря уже о чем-то большем. Постелью им служил ворох шкур, сваленных у стены, пищу принимали там же. Опасения спутников по поводу спячки были напрасны: змей в своей исходной форме попросту бы здесь не уместился, он развалил бы всю ветхую постройку клетей. Они давным-давно отслужили свой век, как и те, кого чтили храмовные затворники прежних времен и чей храм также разрушался неизбежным забвением и осыпался песками.

Под погребальным покровом могучих секвой все хрустело битым стеклом и отдавало тленом старых костей. Верой, не спасшей ничего и никого. Безнадежный предвестник посмертия, за которым размытой тенью стоял хранитель этих пейзажей.

Нагромождения неотесанных камней, острых, выломанных силой. Пустые провалы окон, заплетенные старой паутиной, хранившей высохшие трупики. Целый могильник, растянутый вместо стекол. Тай пошевелила его веткой, и все осыпалось прахом. К земле.

Вскинула глаза на Сафа. Он давно снял халат из шелковой паутины и одет теперь был привычно, в плотные штаны, серую рубашку, расшитую вязью, ворот у которой завязывать не стал, и кожаные высокие сапоги; впрочем, ее наряд не сильно отличался.

— У меня такого не было, — сказал он, имея в виду упадок, и толкнул дверь, скрипом ободравшую чуткий слух. В груди тяжелым комом осел затхлый воздух, ворвавшийся внутрь кельи.

Действительно, в его пещере стены были расписаны яркими красками, вспомнив о чем, Тай не могла не улыбнуться. И тут же сникла, окинув взглядом открывшееся уродство.

— Здешние потоки… Они выкручивают мне все жилы, — признался Саф, прикрывая дверь много тише, чем открывал. — В темноте я слышу, как стонут души, погребенные подо всеми этими завалами, в каждом болоте. Мне кажется, эта трясина засасывает и меня, и тебя. Непонятна мне тяга некромантов к порче, они ведь людьми остаются, а не магическими выродками наподобие тех, что плещутся в заразе Джауры.

Тай видела, как ему неприятно здесь находиться. Возможно, при других обстоятельствах он бы лучше держал свой внутренний щит, но сейчас он оказался полностью разбит, а яд Джауры болезненно въедался в обнаженную рану.

— Уйдем на время, — тут же предложила она и, отыскав горячую ладонь, сжала ее двумя руками, потянула Сафа от келий и едва тлевшего костра, свечения которого не хватало разогнать блеклый грязный туман. Даже в него насмерть вросла плесень. Позеленевшие клочья додавливали последний источник света, зрение туманилось, а из темноты протягивались корявые древесные лапы.

Только белый хранитель не видел в них физической угрозы. Он шагал по стелившейся под ногами каменной тропинке, а Тай чувствовала себя с ним под надежной защитой. Он шептался, выстраивая вокруг них стену, за которую не могло проникнуть ничто. Это была их территория, их тайна. Стебли убирались с пути, узлы корневищ расплетались и опрометью зарывались в землю, сглаживая кочки.

— Удивительно, — прошептала Тай, не уставая поражаться воздействию змеиной ауры на всех и на всё. Благодарный за отсутствие страха от нее самой, Саф тихонько хмыкнул. Прижал ее плечо сильнее.

Рядом с Тай ослабевал узел в его груди, дышалось свободнее, где бы ни находился.

— Хотел бы я с тобой пронестись по этим лесам, — с сожалением произнес, — чтобы ветер и бег дали мыслям покой, но, боюсь, придется нам тогда объясняться с шакалом. Ему не понравится гора валежника. Он усердно гноит тут все и трясется над каждой лужей. Когда-нибудь провалится глубоко к бесам со всем этим хозяйством.

Тай рассмеялась, забывшись. И быстро прикрыла рукой рот, осматриваясь.

— У меня такое ощущение, что демон посмертия везде, — сказала со вздохом.

— Имеет он привычку зловеще дышать в затылок, — согласился Саф. И напрягся, когда груз с костями налился тяжестью и потянул к земле, стоило вспомнить о нем. — Тем более сейчас, когда я представляю для него огромный интерес.

— Он нас отпустит ведь?

Голос Сафа смягчился.

— Эригал мне не хозяин, чтобы контролировать маршруты. Мы уйдем тогда… когда… — Губы хранителя подозрительно резко сжались, а взгляд опустился к Тай, внимательно его слушавшей. — Тай. Я понимаю, что позволил себе мешкать и погряз в бесполезных сожалениях. Что наши семьи тревожатся. Но раз уж мы здесь, я хотел бы задержаться, чтобы получить доступ к хроникам, которые собраны в хранилищах шакала. Я не особо надеюсь на то, что у него отыщется та часть истории, которая для меня бесценна, ей как-никак больше двух тысяч лет, а Эригал сильно ограничен в действиях вне бледных лесов, потому и добыть знания для него представляется сложным. И все же осмелюсь просить потерпеть еще немного…