Катарсис

Щётка замерла на мгновение, потом продолжила своё движение.

— Каталея, — мама говорила тихо, но в этом тихом голосе было столько боли, что у меня сжалось сердце. — Ты знаешь, почему я назвала тебя именно так?

— Потому что я красивая, как цветок? — я вспомнила, сколько раз она мне это говорила.

Она грустно улыбнулась, одними уголками губ.

— Каттлея — это орхидея, которая растёт в диких джунглях. Она не боится ни жары, ни ливней, ни тени огромных деревьев. Она цепляется корнями за скалы и цветёт там, где другие цветы погибают. — Мама провела щёткой по моим волосам, и я закрыла глаза от удовольствия. — Я хотела, чтобы ты была сильной. Чтобы никто не мог тебя сломать.

— Дедушка говорит, что я сильная, — сказала я. — Что во мне много от Динарди.

Щётка снова замерла. На этот раз надолго.

Я открыла глаза и посмотрела в зеркало. Мама стояла неподвижно, глядя куда-то сквозь моё отражение. В её глазах блестели слёзы, которые она пыталась сдержать.

— Мам? — я повернулась к ней. — Ты чего?

Она моргнула, слёзы исчезли, будто их и не было. Опустилась на корточки рядом со мной, взяла мои руки в свои.

— Послушай меня, mi vida, — сказала она очень серьёзно. — То, что дедушка называет «силой Динарди» — это не просто сила. Это... это тьма. Она есть в каждом, кто запачкан этой фамилией. В твоём дедушке. Во мне. В Феликсе. — Она сжала мои пальцы. — И в тебе она тоже есть.

Я смотрела на неё, пытаясь понять.

Тьма? Как в ночи за окном? Я не боялась темноты. Никогда не боялась.

— Эта тьма умеет шептать, — продолжала мама. — Она будет говорить тебе, что ты особенная. Что тебе можно то, что нельзя другим. Что агрессия — это правильно, что месть — это справедливо. — Её голос дрогнул. — Не слушай её, Каталея.

— Но дедушка говорит...

— Дедушка хочет сделать тебя такой же, как он, — перебила мама. — А Феликс... — она запнулась, и в её глазах мелькнуло что-то, чего я тогда не поняла. Что-то тёмное и страшное. — Не стоит доверять Феликсу. Ты должна держаться от них подальше. Обещай мне.

Я молчала. Мне было десять, и я не понимала, почему мама так ненавидит дедушку. Почему она всегда грустит, когда речь заходит о семье.

— Обещай, — повторила она. — Что не дашь этой тьме себя сломать. Что будешь бороться.

— Я буду бороться, — сказала я, потому что это было проще всего.

Мама посмотрела на меня долгим взглядом. Потом притянула к себе и обняла так крепко, что мне стало трудно дышать.

— Я так боюсь за тебя, — прошептала она мне в волосы. — Так боюсь, что они тебя сломают. Или что ты станешь одной из них.

— Не стану, — пообещала я, зарываясь носом в её плечо, пахнущее лавандой и домом.

Она поцеловала меня в макушку и отстранилась. Улыбнулась моей любимой улыбкой, которая делала её самой красивой мамой на свете.

— Помни, Каталея, — сказала она, взяв моё лицо в ладони. — Тьма внутри тебя — это не сила. Это испытание. Не поддавайся ей. Борись. Отвергай её.

Я кивнула.

Мама снова взяла щётку и продолжила расчёсывать мои волосы. А я смотрела в зеркало на свои зелёные глаза — тогда ещё оба зелёные — и думала о том, что сказала мама.

Тьма. Сила. Испытание.

Я не понимала тогда, что это значит. Не понимала, с чем именно мне придётся бороться.

Но одно я знала точно: мама меня любит. И пока она рядом, ничего плохого не случится.

Глава 12

Мы так привыкли притворяться перед другими,

что в конце концов начинаем притворяться перед собою.

— Франсуа Ларошфуко

Сейчас.

Майами. Та же ночь, после всего.

Уставившись глазами в пол, я сижу на краю кровати в своём номере отеля. За окном шумит океан, а в руке — кинжал с чужой кровью на лезвии, которую я ещё не смыла. Не тот дедушкин подарок — его я давно спрятала в фамильном доме Динарди «Соледад», надеясь навсегда спрятаться самой от своей крови и своей семьи. Этот кинжал другой. Обычный. Функциональный. Таким удобно резать и врагов, и правду.

Мамины слова звучат в голове эхом, перекрывая шум волн.

— Тьма внутри тебя — это не сила. Это испытание. Не поддавайся ей. Борись.

А Дарелл сегодня сказал другое.

— Тьма внутри тебя — не проклятие. Это твоя сила. Не бойся её.

Кто из них прав?

Я смотрю на свои руки. На кинжал. На кровь, запёкшуюся под ногтями.

И не знаю ответа.

В кармане вибрирует телефон. Сообщение от неизвестного номера:

«Ты была сегодня великолепна.

— Д.»

Смотрю на экран, и губы сами собой растягиваются в улыбке. Звери внутри довольно мурлыкают.

С силой стираю глупое выражение влюбленной дурочки с лица.

— Кажется, я качусь на полной скорости в беспросветную задницу, — шепчу я в пустоту.

Но телефон не отпускаю.

Не знаю, что Дарелл сказал и сделал, но я благодарна, что он избавил меня от беседы с полицией. После возвращения в особняк он сделал несколько звонков, накинул на меня свой пиджак и вызвал такси до отеля. Я не сопротивлялась. Даже не спросила, как он объяснит охране моё отсутствие и окровавленные ноги. Наверное, у него есть ответы на все вопросы.

У него всегда есть ответы.

Адреналин сошёл на нет, и я ощутила всю полноту усталости. Стопы горели огнём, каждый порез, каждая ссадина напоминали о сегодняшней гонке. Плечи ныли от напряжения. Голова гудела.

Я откидываюсь на кровать, раскидывая руки в стороны. Потолок в этом отеле оказался на удивление высоким. Белый, с лепниной по краям. Дорого и безвкусно, как всё в Майами.

Пальцы одной руки всё ещё сжимают кинжал. Холодный. Мёртвый.

В другой руке всё ещё зажат телефон. Тёплый. Живой.

Два предмета. Две противоположности. Как и две правды, которые сегодня столкнулись у меня в голове.

Мама из прошлого учила меня бороться со тьмой. А Дарелл из настоящего учит меня её принимать.

Я поднимаю руку с кинжалом и рассматриваю лезвие. При свете люстры оно поблёскивает алым. Кровь уже потемнела и засохла. Превратилась в корку, которую можно сковырнуть ногтем.

Как будто ничего и не было.

Как будто я не перерезала сегодня глотку человеку.

Как будто не чувствовала при этом только свою власть и странное, пугающее удовлетворение.

Опускаю руку. Кладу кинжал на тумбочку.

Достаточно.

Телефон вибрирует снова. Я смотрю на экран, и сердце пропускает удар.

«Ты спишь?»

Тот же номер. Тот же Д.

Я смотрю на сообщение и чувствую, как губы снова предательски растягиваются в улыбку.

— Дура, — шлёпнула себя по щеке. — Перестань вести себя, как подросток.

Но пальцы уже набирают ответ:

«Уже почти. А ты?»

Отправляю и сразу жалею. Что я делаю? Зачем? Это Дарелл. Человек, которому нельзя доверять. Который знает обо мне слишком много. Который появляется из ниоткуда и исчезает в никуда.

Ответ приходит мгновенно:

«Смотрю на океан и думаю о тебе.

Спокойной ночи, Каталея».

Я перечитываю это сообщение раз, другой, третий. Океан. Он тоже смотрит на океан.

Где он сейчас? На набережной? В своём номере? В каком-нибудь пентхаусе с видом на воду?

И думает обо мне.

Звери внутри довольно потягиваются и засыпают, убаюканные этой мыслью.

Я вновь улыбаюсь, но в этот раз не борюсь с этим. Кладу телефон на грудь, прямо на сердце, и закрываю глаза.

— Спокойной ночи, Дарелл, — шепчу в темноту комнаты.

За окном шумит океан. Где-то вдалеке слышна музыка, потому что ночная жизнь Майами не затихает ни на минуту. А здесь, в моём номере, тихо и темно. И впервые за долгое время спокойно.

Я засыпаю с телефоном на груди и мыслью о том, что, может быть, правда где-то посередине.

Между мамой и Дареллом.

Между светом и тьмой.

Между кинжалом и телефоном.

Может быть, тьма — это не враг.

Может быть, это просто часть меня.

Глава 13

Иногда самый опасный человек — это тот,

кто знает, как себя сдержать.

— Такэси Ковако

Сейчас.

Майами. Отель.

Раннее утро.

Сквозь неплотно задёрнутые шторы пробиваются золотистые лучи, рисуя на полу длинные полосы. Я просыпаюсь оттого, что солнце бьёт прямо в лицо.

Телефон всё ещё на груди. Экран тёплый.

Время 5:45 утра. До моего рейса в Нью-Йорк ещё много времени.

Я снова перечитываю сообщение от Дарелла и улыбаюсь, даже не пытаясь себя одёрнуть. Звери внутри мурлыча потягиваются.

Поворачиваюсь на бок, закрываю глаза, и воспоминания накрывают меня с головой.

Тогда.

Колумбия. Асьенда «Соледад».

Каталее тринадцать лет.

Тринадцать — это почти взрослая жизнь. Или мне так тогда казалось.

Сегодня дедушка устроил праздник в честь победы над каким-то южным картелем и расширением власти Синдиката — или что-то в этом роде. Мне было сложно понять взрослые дела, да я и не особо пыталась. В тринадцать лет меня больше волновало, успеют ли повара испечь мои любимые пирожные с кремом, чем то, чью кровь пролили люди дедушки на этой неделе.

Стол ломился от угощений. Запечённый поросёнок с яблоками, горы тропических фруктов, пирожные, похожие на произведения искусства, и огромный торт в четыре яруса, который специально привезли из Франции. Слуги сновали с подносами, разнося шампанское взрослым и лимонад детям. В углу играл струнный квартет, нанятый специально для этого дня. Дедушка не экономил на праздниках. Ему нравилось показывать гостям, насколько он богат и влиятелен. Ему нравилось, как они кланяются, заискивают, как дрожат их руки, когда они протягивают к нему бокалы.

Я сидела во главе стола по правую руку от Алехандро Динарди. На мне было новое изумрудное платье, которое мама выбирала целую неделю, оббивая лучшие бутики Боготы. Шёлк, кружево, крошечные стразы на поясе — я чувствовала себя принцессой. Настоящей принцессой из сказок, которые мама читала мне на ночь. Я ещё не знала тогда, что в истинных сказках принцессы либо умирают, либо теряют всё.

Дедушка был в ударе. Он смеялся, шутил с гостями, даже позволил себе пару бокалов виски — редкая роскошь для человека, который всегда должен был держать руку на пульсе. Несколько раз он поворачивался ко мне, трепал по щеке и говорил что-то вроде: «Когда вырастешь, всё это будет твоим». Я улыбалась и кивала, не до конца понимая, что именно «это» — империя, власть, кровь на руках?

— Каталея, — раздался знакомый голос за спиной. — Выйди на минутку.

Я обернулась. Дядя Феликс стоял в дверях, ведущих в сад. На нём был идеально сидящий костюм, в руке он держал бокал с чем-то янтарным, а на губах сияла такая улыбка, от которой мне иногда делалось не по себе. Но в тринадцать лет я ещё не умела правильно читать такие улыбки.

Я вышла в сад. Вечер был тёплым, пах жасмином и чем-то сладким, может быть, цветущим табаком, может быть, просто ночью. Где-то вдалеке стрекотали цикады, и этот звук всегда успокаивал меня, напоминая о том, что мир большой и в нём есть место для простых вещей.

— Мне нужно уехать на некоторое время по делам Синдиката, — сказал Феликс, глядя куда-то в сторону. — Но я хочу, чтобы ты не забывала обо мне.

Он протянул мне бархатную, тёмно-синюю коробочку с золотым тиснением. Такие коробочки обычно означали что-то очень дорогое.

Я открыла.

Внутри, на алой подушечке, лежал маленький пистолет. Изящный, с перламутровой рукояткой, украшенной мелкими бриллиантами. Они переливались в свете фонарей, бросая разноцветные зайчики мне на платье. Игрушечный — так казалось на первый взгляд. Но я уже знала, что подарки Феликса, могут быть смертельными.

— Красивый, — выдохнула я, проводя пальцем по холодному металлу. Взяла оружие в руку и рукоять идеально легла в ладошку. Он был тяжёлым. Намного тяжелее, чем я думала.

— Тебе нравится мой подарок? — спросил Феликс, и в его голосе слышалось что-то странное. Что-то, что заставило меня поднять на него глаза. Он смотрел не на пистолет. Он смотрел на меня. Так, как смотрят на что-то ценное. Что-то, что уже считают своим.

— Очень, — ответила я честно. — Спасибо, дядя.

Он улыбнулся шире и эта улыбка почему-то заставила мои внутренности сжаться. Потом он протянул руку и потрепал меня по голове. Его пальцы задержались на моих волосах чуть дольше, чем нужно.

— Скоро ты вырастешь и станешь настоящей женщиной, Каталея. — Его голос стал тише, почти интимным. — И сильной. Как мы.

Я не знала, что ответить. Просто стояла и сжимала в руках коробочку и пистолет, чувствуя, как бриллианты впиваются в ладонь.

А потом из дома вылетела мама.

— Вот ты где, — выдохнула она. — Каталея, я везде тебя ищу.

Моника Динарди была бледнее обычного, в свете фонарей её лицо казалось почти прозрачным. Глаза горели особенным огнём, который появлялся у неё только в минуты сильнейшего гнева. Увидев пистолет в моих руках, она застыла на месте.

— Что это? — спросила она тихо. Но в этом тихом голосе звенела сталь. Такая же, как в лезвии дедушкиного ножа.

— Подарок, — я протянула ей коробочку, надеясь, что она увидит, какая она красивая. — Красиво, правда?

Мама посмотрела на пистолет. Потом на Феликса. И в её взгляде было столько ненависти, что мне стало страшно. По-настоящему страшно, хотя я не понимала, за что можно так ненавидеть человека.

— Ты с ума сошёл? — прошипела она, и в этом шипении слышалось рычание дикого зверя. — Ей тринадцать лет!

— Ей тринадцать лет, и она Динарди, — спокойно ответил Феликс. — Пора учиться защищать себя.

— От кого? — мама шагнула к нему. Шаг, потом ещё один. Она была похожа на дикую кошку, что крадётся к своей добыче. Мама была ниже него, худее, но в этот момент казалась огромной. — От тебя?

Феликс усмехнулся, но ничего не ответил. Он лишь подмигнул мне, развернулся и ушёл в темноту сада, растворившись среди пальм и цветущих кустов.

Мама, крепко, до боли, схватила меня за руку.

— Идём. Сейчас же.

— Но праздник... — я оглянулась на дом, откуда доносилась музыка и смех.

— К чёрту праздник.

Она потащила меня в дом, через чёрный ход, мимо удивлённых слуг. В наших комнатах уже стояли собранные чемоданы, я даже не заметила, когда она их собрала. Два больших, мой маленький и сумка с документами.

— Мы уезжаем, — сказала она, швыряя мои последние вещи в сумку. — Сейчас. Немедленно.

— Куда? — я всё ещё не понимала. — Мам, что случилось?

— Подальше отсюда. — Она застегнула молнию и схватила меня за руку. — Подальше от этого места. От Алехандро. От Феликса. Ото всех.

Через полчаса мы уже сидели в машине, которая увозила нас в ночь. В старом джипе с потёртыми сиденьями водителем был человек, которого я видела впервые в жизни. Мама сидела рядом со мной на заднем сиденье, сжимая мою руку так крепко, будто боялась, что я испарюсь.

Я смотрела в окно на удаляющиеся огни асьенды. Они становились всё меньше и меньше, пока не превратились в крошечные точки, а потом и вовсе исчезли за горизонтом.

И чувствовала, как в груди разрастается что-то тяжёлое. Что-то, чему я не знала названия. То ли горечь, то ли облегчение.

— Мам, а дедушка? — спросила я тихо.

Когда я думала, что она уже не ответит, мама нарушила тишину:

— Дедушка... — она замолчала, подбирая слова. — Нам с тобой будет лучше без него.

Я не понимала. Не понимала, почему мы уезжаем, почему мама так ненавидит Феликса, почему всё должно было закончиться так. В тринадцать лет я ещё верила, что взрослые всегда знают, что делают. Что у них есть план.

У мамы был план. Я просто не знала тогда, какой ценой он ей дался.

Всю дорогу до нашего нового дома я сжимала в руке пистолет. Коробочка осталась где-то в комнате в «Соледад», но сам пистолет — холодный, тяжёлый, с бриллиантами на рукоятке — лежал у меня на коленях.

Мама не забирала его. Может, не замечала. Может, специально оставила.

Я смотрела на него и думала, что очень хочу научиться им пользоваться. Стать сильной.

Как они.

Как Динарди.

Я ещё не знала тогда, что это будет значить.

Глава 14

Люди прекрасно умеют хранить секреты,

которых не знают.

— Уинстон Черчилль

Сейчас.

Майами. Отель.

То же утро.

Открываю глаза, возвращаясь в майамское утро. Сердце глухо и набатно колотится где-то в горле, будто пытается пробить дыру в реальность.

Провожу рукой по лицу, убирая взмокшие волосы со лба. На секунду мне кажется, что за мной кто-то следит. Я давно научилась чувствовать этот липкий, холодный взгляд где-то между лопаток.

Резким рывком сажусь в кровати и смотрю в кресло напротив — пусто. Только небрежно брошенный пиджак Дарелла и пара декоративных подушек.

Ещё резче поворачиваюсь всем телом к приоткрытому балкону и падаю с чёртовой кровати на пол, запутавшись в простынях и встречаясь копчиком с паркетом.

— Ауч. Больно, черт возьми.

Мои звери даже не пытаются скрыть своё веселье. Предатели.

Выкручиваюсь из простыней, как муха из паутины, и смотрю в сторону окон. Балконная дверь приоткрыта, ветер ласково колышет белоснежную тюль, и солёный воздух заполняет лёгкие, усмиряя бешеное сердцебиение.

Никого.

Никто за мной не следит.

Значит это всё моя бурная фантазия. Или мания преследования. Нужное подчеркнуть. С годами разница становится всё более призрачной.

Ночная сорочка неприятно липнет к телу — то ли от пота, то ли от майамской влажности, то ли от воспоминаний о прошлой ночи. Я наконец разделываюсь с побеждёнными мокрыми простынями, пинаю их в угол и набираю обслуживание номеров.

— Доброе утро. Номер 734. Пришлите кого-нибудь сменить постельное бельё. И завтрак. Чёрный кофе и тёплое молоко отдельно, яйца пашот, авокадо, свежевыжатый апельсиновый сок. И побольше всего.

— Слушаюсь, мисс.

Кладу трубку и наконец заползаю в душ. Горячая вода смывает остатки ночного кошмара, успокаивает мышцы, которые до сих пор помнят вчерашнюю гонку босиком по асфальту. Я смотрю на свои ступни — порезы уже затянулись, синяки отливают фиолетовым и жёлтым. Сувениры на память о Майами.

Через полчаса уже стою на балконе с чашкой кофе в руке. Подо мной просыпается океан: бескрайняя синева, сливающаяся с небом на горизонте. Ленивые волны лижут белоснежный песок, где-то вдали чайки выписывают круги над рыбацкими лодками.

Я делаю глоток. Кофе отличный. Жизнь, в целом, тоже. Если не считать того, что я убила человека, испытываю влечение к самому загадочному мужчине в своей жизни и так и не узнала, где Сильван.

Смотрю на экран телефона.

0 новых сообщений.

Нет, я не жду смс от Дарелла. Вообще ни разу. Просто случайно проверяю телефон каждые три секунды. Это норма. Это называется «контроль ситуации». А не «зацикленность на мужчине, от которого одни проблемы».

Время 11:13.

По-хорошему, мне уже пора заказывать такси и отправляться в аэропорт. Чемодан почти собран, билет оплачен, совесть почти чиста.

Но звери внутри беспокойно копошатся и точат когти о мою черепную коробку.

Цок-цок-цок.

Если уеду сейчас — уеду ни с чем. Логан и Мелисса так и останутся недопрошенными, тайна Натаниэля нераскрытой, а Дарелл... ну, кто знает, когда мы ещё встретимся.

Нет. Надо попытаться ещё раз.

Набираю сообщение Винтеру в зашифрованном чате:

«Нужны координаты Логана и Мелиссы Уэстон в Майами.

Срочно».

Ответ приходит через полчаса. За это время я успеваю позавтракать, выпить ещё две чашки кофе, три раза проклясть всё на свете и один раз — конкретно Дарелла за то, что он не пишет.

«Остановились в отеле «Fontainebleau».

Сегодня устраивают бранч для своих в яхт-клубе в 4 вечера.

Адрес скинул отдельным файлом. Там же их яхта. 2000».

Перевожу деньги и усмехаюсь.

Винтер — единственный мужчина в моей жизни, который никогда не подводит. Наверное, потому что он берёт за это деньги.

Я продлеваю номер в отеле ещё на сутки и меняю билет на завтрашнее раннее утро.

Сейчас.

Майами. Яхт-клуб.

Яхта оказалась впечатляющей. Белоснежная, трёхпалубная, с вертолётной площадкой и названием «Мечта» на корме. Очень оригинально. Видимо, когда у тебя есть деньги на такую игрушку, фантазия заканчивается на первом слоге.

Я поднялась на борт под видом подруги какой-то подруги, которая забыла своё приглашение. Охрана — спасибо Винтеру и ещё пятистам долларам — уже была в курсе, что меня стоит пропустить. Деньги не пахнут и открывают любые двери.

Логан и Мелисса сидели в шезлонгах на верхней палубе, потягивая коктейли. Вид у них был такой расслабленный, будто они не прятались от реальности, а просто наслаждались жизнью. Увидев меня, Мелисса поперхнулась.

— Кая? — её глаза расширились. — Ты как...

— Привет, — я плюхнулась в соседнее кресло, не дожидаясь приглашения. — Красивая яхта. Ваша?

Логан напрягся, но взял себя в руки быстрее жены. Мужская выдержка — штука полезная.

— Что тебе нужно?

— Поговорить. Без свидетелей. Без Дарелла. Без всего этого цирка.

Они переглянулись. Логан кивнул Мелиссе. Та вздохнула и отставила коктейль.

— Ладно. Чего ты хочешь?

— Расскажите мне о Натаниэле Ричардсоне.

Повисла тишина. Такая густая, что её можно было накалывать вилкой для морепродуктов.

— Откуда ты знаешь... — начал Логан.

— Я много чего знаю. Например, что вы опознавали тела после катастрофы. Что вы были близки с семьей Ричардсонов. И что вы явно скрываете что-то про старшего сына.

Мелисса побледнела. Логан сжал челюсть до хруста.

— Это не твоё дело, — процедил он.

— Сильван — моё дело. Он пропал. И если Натаниэль как-то с этим связан, я хочу знать правду.

Они молчали слишком долго. Так долго, что я начала терять терпение. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, звери заскребли когтями по ребрам.

Потом Мелисса встала и ушла внутрь — в гостиную с диванами и барами, а затем и вовсе скрылась в недрах яхты. Я уже начала думать, что она решила сбежать через чёрный ход, но через пару минут она вернулась.

В руках у неё была потрёпанная книга. Старая, с выцветшим переплётом, явно видавшая лучшие времена.

— Мы не должны тебе этого показывать, — тихо сказала она. — Но это поможет понять тебе, кое-что о Натаниэле

Она протянула мне книгу.

Я открыла. Это оказался альбом старых фотографий. Многие из них были чёрно-белыми, выцветшими от времени, но не менее живыми от этого.

На первой странице я узнала невероятной красоты девушку с волнистыми чёрными, как смоль волосами. Элиана. Она стояла на этой самой яхте, её обнимала Мелисса, и обе девушки были пойманы в момент какого-то безудержного веселья. Они смеялись — по-настоящему, заразительно, так, что уголки моих губ непроизвольно поползли вверх.

Следующее фото — Логан и Магнус сидят в креслах у камина, с сигарами в пальцах, увлечённо что-то обсуждают. Они даже не замечали, что их поймали на фотоплёнку. Такие искренние, живые, настоящие.

Дальше пошли фотографии совместного времяпрепровождения семей Ричардсон и Уэстон в различных комбинациях: все четверо на снимке, только девушки, только мужчины. Пикники, вечеринки, какие-то праздники. Идиллия. Такая, какая бывает только у людей, которые не знают, что их ждёт впереди.

Одна фотография заставила меня замереть на три долгих удара сердца.

На ней был запечатлён Магнус Ричардсон. Ослепительно улыбающийся во все свои тридцать два зуба, так, что даже через время и фотобумагу эта улыбка грела. В руках он с трепетом держал крошечный свёрток, в котором угадывался младенец. Глаза Магнуса смотрели на ребенка и светились таким обожанием, что у меня кольнуло где-то под ребрами.

На следующей странице — цветная фотография улыбающейся Элианы. Её настоящая, искренняя улыбка рисовала на щеках милые ямочки, шоколадные глаза искрились любовью. На её коленях сидел насупившийся маленький мальчик лет четырёх-пяти. Темно-русые волосы, серьёзные глаза и какая-то книга в руках. Он смотрел в объектив так, будто фотограф отвлёк его от чего-то важного.