Катарсис

Волосы, убранные в высокую прическу, обнажали шею, делая её уязвимой мишенью. Демонстративная беззащитность — лучшая ловушка для хищника. Туфли на шпильках добавляли десять сантиметров роста и превращали походку в танец на лезвии ножа.

Я смотрела на своё отражение в зеркале гримёрки и не узнавала себя. Не Каю Смит, её я похоронила вместе с последними иллюзиями в таунхаусе в Катскиллах. И не ту восьмилетнюю девочку, что ела кровавый апельсин и чувствовала восторг.

Передо мной стояла Каталея Динарди.

Та, кого боялись. Та, кого ждали. Та, кто наконец-то перестала бежать и пришла за своим.

— Ты готова? — спросила визажистка, которую я наняла через третьи руки и под чужим именем. Девушка понятия не имела, на кого работает, и это было идеально.

— Я родилась готовой, — усмехнулась я, поправляя клатч.

Внутри лежало только самое необходимое: помада, чтобы поправлять идеально выверенный образ; телефон с единственным сохранённым номером Джексона, который я пока не готова была набирать; и небольшой сюрприз на случай, если вечер пойдёт не по плану. Тонкое лезвие, вшитое в подкладку. Навыки, которым научил дедушка и довел до совершенства Джекс, не ржавеют.

Благотворительный гала-вечер в отеле «Пьера» собирал сегодня всех, кто хоть что-то значит в этом городе. Миллиардеры, политики, медийные лица, звёзды Голливуда и те, кто дергает за ниточки за их спинами. Идеальное место, чтобы заявить о своём возвращении.

Идеальное место, чтобы найти того, кто мне нужен.

Или тех, кто ищет меня.

Я вышла из гримёрки и направилась к главному залу. Сердце колотилось где-то в горле, но это был не страх. Это был азарт охотника, почуявшего след. Звери внутри довольно потянулись, заскреблись когтями.

Наконец-то, — рычали они. — Наконец-то охота.

Зал сверкал хрустальными люстрами и бриллиантами на шеях жён нуворишей. Я взяла бокал шампанского с подноса проходящего официанта и скользнула в толпу, как нож в масло. Улыбалась, кивала, обменивалась ничего не значащими фразами с людьми, чьи имена читала когда-то в досье Джексона. Сенатор Миллер собственной персоной — его любимую женщину зовут не так, как жену, и я знаю адрес, где они встречаются. Банкир Ротштейн — его благотворительный фонд отмывает деньги уже десять лет, и он в курсе, что я это знаю.

Информация — единственная валюта, которая никогда не обесценивается.

Две недели. Четырнадцать дней, за которые я научилась не просто прятаться, а растворяться. Растворяться в тени легко. А выходить из тени, сиять в полную силу, чувствовать каждую клетку, каждый вдох, каждый удар сердца — этому я училась заново. И у меня получалось.

Мир вокруг был серым, как пепел, а я — его законной дочерью, рожденной в тишине и скрытых тенях. Но теперь пепел начал тлеть. Искра внутри разгоралась.

Я парила в этом море бриллиантов и притворных улыбок, с легкостью меняя маски: вот я — загадочная незнакомка, вот — внимательная собеседница, вот — циничная насмешница. Я была как рыба в воде, и эта вода была холодной, соленой и абсолютно искусственной. Я дышала пылью забвения и думала, что знаю все оттенки тьмы.

Но я ошибалась.

Вдруг, словно молния лизнула позвоночник. Тот самый разряд, который невозможно спутать ни с чем.

Я повернулась и увидела его.

Дарелл стоял в арке, отгороженный от праздной толпы невидимой стеной. Он вошёл в зал не как гость, а как хозяин, впервые переступивший порог собственных владений. Воздух сгустился, зазвенел, будто натянутая струна, готовая лопнуть.

Рядом, как тень из самого дорогого ада, парила Изабель Делакур в платье цвета свежей крови.

Почему она?

Она была прекрасна и стояла так близко к нему, что между ними мог бы поместиться разве что лист папиросной бумаги.

Ревность?

Нет. Что-то более примитивное, более дикое. Собственническое.

Звери внутри вздыбили шерсть и зарычали.

Дарелл не утруждал себя поисками, его взгляд сам был находкой для любого, кто осмеливался его поймать. Тёмно-синие глаза, глубокие как океанские впадины, скользнули по толпе, и этого лёгкого касания хватило, чтобы самые развратные сердца сжались в сладком предвкушении.

А потом эти омуты нашли меня.

Они не обожгли. Они поглотили. В его глазах не было ни искорки знакомого мне света — только бездна, где бесследно исчезали корабли и гасли звезды. Чёрные волосы, откинутые со лба небрежным жестом, казались отлитыми из ночного неба, лишённого луны и надежды.

И эта усмешка. Она коснулась уголков его губ ещё до того, как он сделал первый шаг в мою сторону.

Не улыбка, а усмешка. Та, что знала цену каждому греху, читала каждую постыдную мысль и приглашала разделить с ним ещё один. Она обещала падение, и от этого обещания перехватывало дух.

Я не боюсь его, — упрямо твердила я себе. — Не здесь, где нас окружают сотни людей и бесшумная армия охраны.

Звери внутри расхохотались.

Дурочка, — прошипели они. — Страх тут совсем ни при чём.

Дарелл приблизился. Он даже не взглянул на Изабель, просто оставил её там, как дорогой аксессуар, который больше не нужен. Подошёл вплотную, и его запах обволок меня — морозная ночь в открытом океане, выдержанный виски и что-то неуловимое, металлическое, словно запах крови на лезвии. Запах хищника. Запах моего зверя.

— Ты смотришь так, будто видишь призрака, — его голос был низким, бархатным, обволакивающим, как самый изысканный яд.

— Может, я его и вижу, — выдавила я, чувствуя, как привычная броня коварства и самообладания трещит по всем швам.

Его усмешка стала шире, открывая идеальную линию белых зубов. В этом жесте была всепоглощающая уверенность, та самая власть, от которой по спине побежали ледяные мурашки. Он взял моё запястье — его пальцы были прохладными, а прикосновение — собственническим. Он не спрашивал разрешения. Он просто заявил свои права.

И повёл меня в танец.

Мы плыли под тихую, гипнотизирующую музыку, а он вёл так, будто знал моё тело лучше, чем я сама. Лучше, чем я знала себя ещё две недели назад, когда была пустой внутри. Сейчас я чувствовала каждое его движение, каждую мышцу под тканью смокинга, каждое дыхание, касавшееся моей шеи.

В тот момент я не знала, что это — судьба. Я не услышала звона колоколов и не увидела вспышек света. Я лишь почувствовала, как сдвигаются тектонические плиты моего серого мира. Я подумала, что встретила дьявола в особенно соблазнительной форме. Я подумала, что это игра, в которой я обречена проиграть.

Я ещё не понимала, что судьба редко является в образе ангела. Она приходит в облике того, кто способен разломать твою реальность до основания, чтобы построить её заново — или оставить в руинах. И у неё чёрные волосы, синие глаза, бездонные как океан, и усмешка, от которой закипает кровь.

Я смотрела на него и думала, что это конец.

Я ещё не знала, что это — самое начало.

В конце танца мы замерли у стены с огромным зеркалом, моя спина касалась его груди. Кожу у виска обожгло его дыхание, заставляя мурашки рассыпаться по всему телу.

Моё тело не должно так реагировать на него. Но что толку твердить это, когда каждая клетка выдаёт себя с головой?

Его пальцы медленно скользили вверх по моей руке, но я не могла пошевелиться, не в силах оторвать взгляд от его синих глаз в отражении. Я видела себя рядом с ним — бледную, с расширенными зрачками в сером и зеленом глазах, с пульсом, бьющимся на шее так отчаянно, будто я пробежала марафон. Или готовилась к прыжку.

— Ещё увидимся, — прошептал он, губы едва коснулись раковины моего уха.

Я почувствовала, как он что-то вкладывает мне в ладонь, но следующее слово заставило меня окаменеть.

— Каталея.

Каждую букву моего имени он произнёс, смакуя, прокатывая языком по зубам, словно это было его самое любимое лакомство. Словно он пробовал меня на вкус, не прикасаясь губами.

Дарелл отпустил мою руку и растворился в толпе так же внезапно, как и появился. Просто исчез, оставив меня потрясённой, растерянной и... живой. До дрожи. До мурашек. До желания бежать за ним и воткнуть лезвие между рёбер. Или поцеловать. С этим человеком всегда было два варианта, и оба вели к катастрофе.

Я смотрела в зеркало. Девушка в отражении, бледная и с широко раскрытыми глазами, сжимала в руке какой-то предмет. Я опустила взгляд.

Мои пальцы держали невероятно красивый белоснежный цветок. Нежный, с причудливо изогнутыми лепестками. Я сразу узнала его.

Орхидея Каттлея.

Изысканная, хрупкая и дикая. Цветок, который цветёт там, где другие не выживают. Цветок, в честь которого названа девушка, что решила больше не прятаться.

В груди что-то оборвалось и рухнуло вниз, в живот, где звери взвыли в голос.

Он знал.

Знал моё настоящее имя. Знал всё это время, пока мы встречались, пока смотрел на меня своими бездонными глазами. Знал, кто я.

Все те подаренные орхидеи, что мне привозили, были от него?

И эти цветы были не прощением, не любовью, не романтическим жестом.

Это была визитная карточка моих личных демонов.

Глава 3

Лишь жить в себе самом умей —

Есть целый мир в душе твоей.

— Федор Тютчев

Тогда.

Колумбия, Асьенда «Соледад».

Поджав под себя ноги, я сижу на полу своей спальни, и в руках держу невероятно красивый кинжал.

Он тяжёлый. Намного тяжелее, чем кажется. Лезвие блестит так, что в нём можно разглядеть своё отражение. С той стороны стали на меня смотрят глаза цвета мха, широко раскрытые и заворожённые. Рукоять усыпана драгоценными камнями: рубины, изумруды, крошечные бриллианты, которые ловят свет хрустальной люстры и отбрасывают цветные зайчики на стены, обитые шёлком кремового цвета.

Моя спальня это одна из многих комнат в этом дворце, который дедушка называет домом. За окнами бескрайние зелёные холмы, конюшни с арабскими скакунами, вертолётная площадка и охрана, патрулирующая периметр на чёрных внедорожниках. Здесь всё дышит деньгами, властью и чем-то ещё. Тем, от чего у гостей перехватывает дыхание и они начинают говорить шёпотом.

Асьенда «Соледад» — сердце империи Динарди.

Все мои подарки свалены кучей в углу комнаты и уже не имеют значения.

Дорогие, коллекционные куклы в бархатных коробках из Франции валяются в стороне, забытые. Изумрудные серёжки, которые мама выбрала с такой тщательностью, даже не открыты — футляр от «Cartier» так и лежит нетронутым на туалетном столике из темного дерева. Радиоуправляемый вертолёт, который прислали какие-то американские друзья Синдиката, застыл бесполезной игрушкой на ковре ручной работы.

Всё это пыль.

А вот кинжал — подарок дедушки Алехандро — это сокровище.

Провожу подушечкой пальца по лезвию. Осторожно, под правильным углом, с уважением к стали, как дедушка показывал мне. Он говорил, что нож чувствует страх. Что если боишься порезаться, то обязательно порежешься. Надо быть уверенной и спокойной. Тогда лезвие признает тебя.

Сегодня я не боюсь.

Что-товнутри грудной клетки довольно мурлычет, когда холодная сталь касается кожи. Я чуть сильнее нажимаю и чувствую, как лезвие рассекает плоть. Тонкий, идеально ровный порез. Капля алой крови выступает на подушечке пальца, яркая, как те рубины на рукояти.

Я не вскрикиваю. Даже не вздрагиваю.

Просто смотрю, как кровь собирается в дрожащую каплю, набухает, переливается в свете люстры. А потом медленно подношу палец к губам и слизываю её языком.

Металлический вкус разливается по рту.

Тёплый. Солёный. Почти сладкий.

Нечтовнутри урчит от удовольствия.

Снова смотрю на кинжал. Теперь на лезвии остался мой след — тонкая алая полоска. Мы теперь связаны. Я оставила ему частицу себя, а он дал мне почувствовать то, что куклы и вертолёты дать не могут.

Сильный стук где-то в доме заставляет меня резко повернуть голову. Звук идёт из глубины асьенды, из тех коридоров, где живёт дедушка.

Крики.

Сначала я не разбираю слов, просто голоса. Один высокий, женский. Второй низкий и раскатистый. Они переплетаются, накатывают волнами, разбиваются о стены, увешанные картинами старых мастеров.

Я тяжело вздыхаю.

Опять.

Аккуратно, почти с любовью, вкладываю кинжал в красивый чехол из тиснёной кожи. Рукоять с драгоценными камнями исчезает внутри, и комната сразу становится тусклее, будто солнце спряталось за тучу.

Поднимаюсь с колен, одёргиваю белое праздничное платье с кружевами — мама выбирала, чтобы я была "как принцесса". Мама не знает, что её принцесса слизывает свою кровь с ножа.

Иду на звук.

Чем ближе к дедушкиному кабинету, тем громче становятся голоса и шум. Звон битой посуды — кажется, мама запустила чем-то в стену. Грохот ломающейся мебели. Я никогда не видела маму такой. Со мной она всегда тихая, улыбающаяся и любящая. А здесь... здесь она кричит так, что стены дрожат.

Останавливаюсь у двери. Она приоткрыта ровно настолько, чтобы я могла подглядывать в щёлочку, но оставаться незамеченной.

Мама стоит растрёпанная посередине кабинета с красными пятнами на лице. Платье помялось, светлые волосы выбились из причёски. Она похожа на дикую кошку, загнанную в угол. Вокруг такая роскошь, от которой у нормальных людей захватывает дух: антикварная мебель, стены, обитые тиснёной кожей, сейфы, в которых хранятся тайны нескольких государств. Но маме плевать на это. Она смотрит только на дедушку.

— Я не намерена это терпеть! — кричит она так, что у меня закладывает уши. — Я не буду просто смотреть, как ты портишь мою дочь!

Дедушка сидит в своём кресле, абсолютно спокойный. Рядом с ним на полу осколки какой-то вазы, видимо, мамин снаряд. Он даже бровью не ведёт.

— Можешь не смотреть и проваливать из асьенды, — говорит он тихо, но этот тихий голос перекрывает любой крик. — Тебя здесь никто не держит. Но Mariposa останется здесь. Со мной.

— Её зовут Каталея! — мама топает ногой, как ребёнок. — Я её мать, и я дала ей этопрекрасное имя!

— А я её дедушка, — Алехандро поднимается с кресла, и даже через щель я вижу, как меняется его лицо. — И имя хрупкой орхидеи не подходит моей любимой внучке. Но ты в очередной раз сделала всё по-своему. Совершила очередную ошибку.

Он поднимается из кресла, делает шаг к ней, и в его голосе появляется усталость напополам с жестокостью.

— Каттлея — цветок, который растёт в теплицах, требует ухода и боится холода. А моя внучка — Марипоса. Бабочка, которая проходит через стадию куколки, через тьму и тесноту, чтобы потом расправить крылья и стать прекраснее любого цветка. Она ещё в коконе, Моника. Но ты пытаешься помешать естественному процессу, потому что боишься увидеть, кем она станет, когда выйдет наружу.

Мама замирает. Её лицо искажается от боли и гнева.

— Я хочу, чтобы у нее была нормальная жизнь! Подальше от твоего зверства и твоих махинаций! В первую очередь она моядочь! — голос срывается на визг. — Я заберу Каталею с собой!

Дедушка медленно подходит к ней почти вплотную, нависает над ней. Хотя мама высокая, он всё равно выше.

— Моя внучка останется там, где я скажу. — Он делает ещё шаг. — И в первую очередь она — Динарди.

— Ей только исполнилось девять! — мамин голос срывается. — А ты уже даришь ей оружие!

Дедушка усмехается. Это та самая усмешка, от которой лос омбрес де сомбра опускают глаза. Холодная, довольная, чуть безумная.

— Кинжал? — он качает головой. — Это так, игрушка. Побрякушка. А не настоящее оружие.

Он наклоняется к маминому лицу.

— В девочке ужебольше от Динарди, — говорит он тихо, почти ласково, — чем когда-либо было в тебе, Моника.

Мама замахивается. Я не вижу чем, что-то вытянутое, похожее на статуэтку, блеснуло в воздухе. Но дедушка перехватывает её руку раньше, чем удар успевает достичь цели.

— Подслушиваешь?

Низкий голос раздаётся прямо над ухом. Так внезапно, что я подпрыгиваю на месте. Сердце ухает в пятки, потом подскакивает к горлу. Я резко оборачиваюсь и утыкаюсь взглядом в улыбающееся лицо.

Дядя Феликс.

Он стоит сзади, прислонившись плечом к стене, и смотрит на меня сверху вниз. У него красивая улыбка, как у актёра из телевизора. Но глаза... глаза странные. Они такие темные, что кажутся черными, и смотрят на меня как-то... не так.

— Я... нет, — выдыхаю я, прижимая руки к груди, чтобы унять колотящееся сердце. — Случайно услышала мама с дедушкой опять ругаются. Так громко кричат...

Феликс поднимает руку над моей головой, касается двери и мягко, почти беззвучно прикрывает её. Крики становятся глуше, превращаются в далёкий шум.

— Пойдём, — говорит он и берёт меня за руку. Ладонь у него прохладная и мягкая. — Поедим твой торт. Расскажешь мне, что тебе подарили.

Я позволяю увести себя в сторону столовой, но на секунду оборачиваюсь на дверь кабинета. Там, за закрытой дверью, мама и дедушка продолжают сражаться за меня. Как за трофей. Как за приз. Как за будущее империи.

Я сжимаю в свободной руке край платья и чувствую, как палец, порезанный кинжалом, пульсирует под тканью. Кровь уже запеклась, но вкус всё ещё на языке.

В столовой нас ждёт половина оставшегося огромного торта с праздника: три яруса, розочки из крема, фигурка принцессы на верхушке. Комната сияет хрусталём и позолотой, длинный стол накрыт белоснежной скатертью, слуги в безупречной форме бесшумно парят между буфетами. Здесь всё устроено для приёмов, на которые съезжаются министры и генералы, банкиры и послы. Для них Динарди — страшная сказка, но они всё равно приезжают, потому что деньги не пахнут. А власть пахнет запахом этого дома: кофе, дорогим табаком и чуть-чуть страхом.

Слуги ещё раз зажигают свечи, улыбаются, желают счастливого дня рождения.

Феликс садится напротив, подпирает щёку рукой и смотрит, как я задуваю свечи.

— Загадала желание? — спрашивает он.

Я киваю.

— Какое?

— Не скажу, а то не сбудется.

Он смеётся, запрокинув голову назад.

Даже моё девятилетнее восприятие мира понимает: Феликс хорош собой. Загорелая кожа, почти чёрные глаза, что всегда сверкают подзывающим блеском, чёрные волосы и хищный взгляд. Девушки не дают ему прохода. Я видела, как они смотрят на него на приёмах, раздевают глазами, краснеют и теряют дар речи.

Но почему он до сих пор не женат? Ему уже двадцать один, а у нас все вступают в брак с совершеннолетием. Некоторые семьи, дабы улучшить своё положение, отдают дочерей в шестнадцать-семнадцать лет. Странно, что дедушка позволяет ему ходить холостяком.

Закончив смеяться, дядя Феликс протягивает руку через стол и заправляет мне за ухо выбившуюся прядь. Прикосновение задерживается на секунду дольше, чем нужно.

— Твоя мама зря спорит с дедушкой, — говорит он задумчиво. — Ты действительно особенная, Каталея. Ты это чувствуешь, да?

Я смотрю на него и молчу. Потому что да. Чувствую.

Особенная.

Не такая, как другие девочки, которые играют в куклы и боятся темноты. Я не боюсь темноты. Я не боюсь крови. Я не боюсь смотреть, как умирают люди.

Нечтовнутри согласно урчит, довольно потягиваясь.

Феликс смотрит на меня, и в его глазах мелькает что-то такое, чего я пока не понимаю. Что-то взрослое, тёмное и тяжёлое.

— Когда-нибудь, — говорит он тихо, — ты поймёшь, что я всегда был на твоей стороне. Запомни это.

Я киваю, потому что кивать проще всего. И отрезаю себе огромный кусок торта, пока слуги накладывают мороженое в хрустальные креманки.

Вкус крема смешивается с привкусом крови, который всё ещё держится на языке.

Сладкое и горькое.

Как тот апельсин, который я съела полгода назад.

Как вся моя жизнь.

Глава 4

Будь собой, остальные роли уже заняты.

— Оскар Уайльд

Сейчас.

Такси на пути из Манхэттена в Катскиллы.

Ночь.

За окном такси проплывают огни ночного города, постепенно редея и уступая место тёмной трассе, уходящей в лес. Я сижу на заднем сиденье, вжавшись спиной в холодный кожзам, и сжимаю в руке белоснежную орхидею.

Каттлея.

Каталея.

Моё имя, превращённое в цветок. Моя суть, упакованная в нежные лепестки и острый, пряный аромат.

Пальцы машинально мнут стебель, хотя я приказываю себе остановиться. Нельзя уничтожать улику. Но звери внутри требуют разорвать, растоптать, выкинуть в окно всё, что связано с ним, с этим человеком, который появляется из ниоткуда и исчезает в никуда, оставляя после себя только вопросы.

Дарелл.

Кто ты, чёрт возьми, такой?

Я закрываю глаза и прокручиваю в голове каждый момент нашей встречи. Каждое слово. Каждое движение. Танец, от которого закипала кровь, хотя разум кричал «опасность». Его пальцы на моей руке. Губы у виска. Шёпот, от которого по коже рассыпались мурашки.

К-а-т-а-л-е-я.

Он произнёс моё имя так, будто пробовал на вкус. Будто знал его всегда. Будто ждал момента, чтобы вонзить его в меня, как тот кинжал, которым я порезала палец в девять лет.

Откуда?

Я перебираю варианты.

Сильван?

Нет. Он не знал. Не мог знать.

Или мог?

Могла ли я проговориться во сне, в минуту слабости, в момент близости с Дареллом?

Нет.

Я никому не говорила. Даже Джексону. Даже Марку. Даже Кларе.

Джексон.

Мысль о нём обжигает новой волной гнева.

Но сейчас не о нём. Сейчас о Дарелле.

Если Дарелл знал, то знал ли Сильван? Дарелл — телохранитель Сильвана. Его верный пёс и правая рука. Он узнал от Сильвана?

Или нет?

Действительно ли Дарелл верен Сильвану?

Голова идёт кругом. Слишком много вопросов, слишком мало ответов. Слишком много людей, которые всё это время играли в свои, неведомые мне игры.

Вспоминаю ту комнату. Пустую, залитую кровью. Комнату, где я должна была встретиться с Сильваном, чтобы довести дело до конца. Шантаж Джексона, последнее задание, а в итоге только разгром в номере, кровь и тишина.

И Дарелл. Запыхавшийся, появившийся из ниоткуда.

Что он там делал? Почему у него был такой вид, будто он бежал марафон?

Может быть, он

Мысль обрывается, и я чувствую, как внутри всё холодеет.

Может быть, это он причинил вред Сильвану. Ранил его.

Или кто-то из врагов Сильвана устроил им в «Ла Сьенега» засаду?

А может быть, Дарелл и есть тот, кто создал всю эту кровавую сцену?

Господи, какая же я дура.

Я танцевала с ним. Позволила прикасаться к себе. Смотрела в его глаза и чувствовала, как земля уходит из-под ног. А он, возможно, в это время прокручивал в голове, как будет добивать Сильвана. Или меня.

Звери внутри рычат. На него. На меня. На всю эту ситуацию.

Я смотрю на орхидею в своей руке. Безупречно белая, хрупкая, смертельно красивая. Как я. Как он сам. Как всё, что связано с этим миром.

Резким движением я зажимаю цветок между ладонями и давлю. Лепестки мнутся и ломаются. Я чувствую кожей, как из стебля выступает холодный, влажный и липкий сок. Так похожий на кровь. Таксист косится в зеркало заднего вида. Я перехватываю его взгляд и смотрю в ответ, не мигая. Он отводит глаза.

Хороший мальчик.

Откидываюсь на спинку сиденья и смотрю в окно. За стеклом уже сплошная темнота леса, лишь изредка прерываемая огнями придорожных мотелей и заправок. До таунхауса ещё час езды.

Час, чтобы подумать.

Но думать не хочется. Хочется действий. Хочется вцепиться кому-нибудь в глотку и трясти, пока не скажут правду.

Фокусирую взгляд на тёмном стекле и вижу своё отражение. Призрак, наложенный на бегущую в ночи трассу.

Всё те же светлые волосы цвета пшеницы. Тот же курносый нос. Тот же точеный подбородок — мамин подбородок, которым она так гордилась, пока не поняла, что он и волосы — это единственное, что она смогла мне передать.

Но глаза уже не те.

Левый, тёмно-зелёный, как омут в джунглях, — фамильная печать Динарди. Дедушкин взгляд, только в женском исполнении. А правый — серый, холодный, как зимнее небо над Манхэттеном, и пересечённый тонкой белой линией шрама. Метка, которую Джон оставил мне на память о нашей семейной жизни.

Два глаза, которые никогда не договорятся между собой. Как и две крови, текущие в моих жилах. Один смотрит на мир и видит добычу. Второй видит угрозу и просчитывает пути отступления.

Звери внутри согласно кивают. Для них это идеальный компромисс.

И так, мне нужны ответы.

Но с чего начать?

Дарелл — тёмная лошадка. Я не знаю, кому он верен, не знаю, чего от него ждать. Встречаться с ним наедине сейчас — самоубийство. Слишком опасно.

Клара с Марком, хоть и убеждали меня в своей автономности от Джексона, всё-таки подчиняются его слову. Все нити тянутся к нему. Переплетаются, завязываются в узлы, которые мне предстоит разрубить.