Посёлок плавучих дач

— Он несамоходный, — объяснил Ратников. — Куда его отвели, там он и стоит. Вчера работал Сева. Спросите у него, когда вернётся.

— Капитан уже спрашивает, — сказала Лидия.

— Вот ей и отвечу.

Он забрал ламинированную схему, но Майя удержала край.

— Мне нужна таблица для замеров.

— Снимешь заново.

— Я сниму. Но вчерашние числа тоже нужны.

На секунду между ними возникло не служебное упрямство, а старая привычка: он ожидал, что она уступит, она заранее ненавидела себя за возможную уступку.

— Павел Сергеевич, — сказала Майя, — капитан просила ничего не выбрасывать и не переписывать.

— Я ничего не выбрасываю.

Ратников отпустил лист.

— И не называй рабочее обновление переписыванием. Вчера вода падала быстрее прогноза. Я менял допустимые позиции.

— После моих замеров?

— После фактической ротации.

Он ушёл на крыльцо отвечать рации. Майя смотрела ему вслед, пока голос не стал неразборчивым.

— Он правда может менять позиции после замера? — спросила Лидия.

— Может. Управляющий отвечает за ротацию. Если ветер развернулся, если освободился проход, если чей-то бак оказался полным. Но изменение должно оставлять след.

— Подпись?

— Время и причина.

Они разложили бумаги на столе. Рабочая таблица была напечатана на водостойком листе, поверх которого писали стираемым маркером. Часть цифр расплылась от влажной тряпки. У дома Белова синяя галочка сохранилась, клетка осадки пустовала. В строке ниже, относящейся к дому Нины, число «48» было написано поверх более бледной записи.

Майя наклонила лист к окну.

— Здесь было сорок три.

— Ты помнишь?

— Я помню свой почерк. Четвёрку начинаю сверху. А эта восьмёрка Павла Сергеевича.

— Пять сантиметров — много?

— Для самого дома нет. Для выбора позиции — иногда. У Нины тяжёлая терраса, ей нельзя к мелкой стороне второго причала при уровне ниже нашей нулевой отметки.

— Она там оказалась?

— Нет. По итоговой схеме ушла к четвёртому.

— Тогда зачем менять число?

— Может, я ошиблась. Может, после замера она наполнила бак. Может, на корму перенесли ящики. Пять сантиметров нельзя придумать из воздуха, но источник бывает обычным.

Лидия достала лупу. Майя усмехнулась впервые за утро.

— Вы всегда носите её с собой?

— Только когда собираюсь смотреть на мир без доверия к собственным глазам.

Под увеличением было видно, что бледное «43» не стёрли полностью. Новая восьмёрка легла на старую тройку, а рядом с числом стояла короткая вертикальная черта.

— Это отметка изменения? — спросила Лидия.

— Нет. Так я отмечаю повторный замер.

— Значит, повторяла ты, а цифру написал он?

— Или использовал мою черту, когда исправлял. Я не видела.

Лидия записала обе возможности. Рука сама хотела соединить переписанную строку с отсутствующей осадкой Белова и злостью Ратникова. Она заставила себя оставить между ними пустое место.

— Есть исходные записи?

Майя постучала по висевшему на груди чехлу телефона.

— Обычно диктую числа в заметки, пока руки мокрые, а потом переношу. Вчера не диктовала: Белов ругался, что мы задерживаем праздник, и шёл рядом до третьего дома.

— Он видел замеры?

— Он видел всё, что считал своей собственностью.

— А строку Нины?

— Мог. Но спорил не о ней. Он спросил, почему грузовой понтон у синего сектора и кто разрешил разгружать настил через жилой проход.

За окном Ратников замолчал. Майя тоже услышала тишину, но продолжила тише:

— Павел Сергеевич сказал, что хозяйственный мосток занят ремонтом. Белов потребовал убрать понтон до вечера. Когда я вернулась после следующего замера, его уже не было.

— Во сколько?

— Около восьми. Может, без десяти. Я не записывала.

Фотография в 19:42 не противоречила этому. Она только сужала промежуток.

Лидия взяла чистый лист и нарисовала синий буй, дом Белова и грузовой понтон.

— Если понтон был между домом и буем, цепь мешала. Как его туда поставили?

— Не обязательно между. Он мог стоять за домом, а в отражении наложиться на буй.

— Тогда внешний проход?

— Сужается. Большой буксир пройдёт, но с домом на тросе не развернётся.

— Значит, пока понтон там, дом Белова нельзя увести обычным маршрутом к третьему причалу.

— Нельзя, — сказала Майя. — Если только сначала не убрать понтон.

— Или не отвести дом в другую сторону.

Майя взяла карандаш и продлила линию к северному створу.

— Туда ему по таблице нельзя. На мелководье останется меньше полуметра под днищем.

— При какой осадке?

Карандаш остановился.

Они одновременно посмотрели на пустую клетку Белова.

Майя достала из шкафа толстую тетрадь прошлых замеров. За месяц кормовая осадка белого дома колебалась от сорока шести до пятидесяти одного сантиметра. Носовая держалась около сорока. Вчера утром было записано сорок восемь.

— Утренний замер годится для вечера? — спросила Лидия.

— Если он не принимал груз и не сливал воду. Белов жил один, бак проверяли позавчера. Плюс-минус сантиметр.

— А северный створ допускает сколько?

— До сорока пяти при вчерашнем уровне.

— То есть дом не должен был пройти.

— По правилам — нет.

— А физически?

— Медленно, без волны, ближе к красному шесту — мог. Риск зацепить илом или старой арматурой. Никто ради экономии десяти минут так не поведёт жилой дом.

Лидия обвела слово «никто», но не стала спорить. В расследовании это слово стоило меньше сантиметра.

Вернулся Ратников. Он увидел раскрытую тетрадь и рисунок.

— Вы превращаете рабочие допуски в ребус.

— Пока только учусь их читать, — ответила Лидия. — Почему у Нины изменена осадка с сорока трёх на сорок восемь?

— Потому что она перетащила на корму кадки. Я увидел крен и перемерил.

Майя нахмурилась.

— Кадки у неё стоят на правом борту. Они меняют крен, не кормовую осадку на пять сантиметров.

— Там были ещё мешки.

— Какие?

— Спроси у Нины.

— Спрошу я, — сказала от двери Левченко.

Капитан вошла вместе с молодым сотрудником, который нёс прозрачный пакет для документов. Ратников отступил от стола.

— Я собирался передать таблицу.

— Поэтому она всё ещё здесь?

— Майе нужна для работы.

— Теперь для работы будет копия.

Левченко сфотографировала лист с обеих сторон и попросила Майю по порядку объяснить обозначения. Не перебивала, только уточняла, какие записи Майя сделала сама, какие узнавала уверенно, а какие могла лишь предполагать. Когда дошли до строки Нины, капитан спросила:

— Исправление могло быть внесено до смерти Белова?

— Да.

— После?

— Тоже да.

— Оно доказывает неправильную перестановку его дома?

— Нет.

— Оно связано с пустой клеткой Белова?

— Не знаю.

Лидия ощутила почти благодарность. Три коротких ответа вернули листу его настоящий вес: важная странность, а не признание, написанное синим маркером.

— Теперь фотография, — сказала капитан.

Лидия передала оригинал через функцию экспорта, не обрезая кадр. Левченко сверила время создания и предупредила, что метаданные ещё проверят. Затем выслушала объяснение Майи про цепь, внешний проход и северный створ.

— Покажите на месте, — решила она.

У синего сектора ветер усилился. Дом Белова теперь стоял далеко, у третьего причала, и пустое место казалось шире, чем вчера. Майя закрепила конец мерной ленты на кольце, провела предполагаемую линию цепи и обозначила мел тремя точками на настиле. Ратников молча передвигал переносные стойки, заменявшие дома и понтон.

— Официальная последовательность, — сказала Майя. — В девятнадцать сорок две дом Белова у синего буя. Грузовой понтон у хозяйственного мостка. В двадцать три шестнадцать буксир берёт дом с внешней стороны, выводит в общий коридор и ставит у третьего причала к двадцати трём тридцати четырём.

— А снимок? — спросила Левченко.

— Если это понтон и если геометрия отражения восстановлена правильно, он находился у синего сектора, а не у хозяйственного.

— Что тогда меняется?

Майя переставила стойку понтона.

— Внешний коридор закрыт. Сначала надо убрать понтон. Это отдельная буксировка. Либо дом Белова раньше отводили через северный створ, что нарушает допуск.

— Раньше — это когда?

— После снимка и до официального начала ротации. Или ещё до снимка, а затем вернули: окно могло отражать понтон при другой ориентации дома.

Ратников покачал головой.

— Вы строите варианты на отражении размером с ноготь.

— Поэтому нам нужны другие фотографии, — сказала Лидия.

Она вернулась к своему архиву заказчика. Белов снимал не события, а детали для макета, и именно поэтому в кадры попадало то, что он не считал важным. В 18:11 за поручнем была видна красная крыша понтона у хозяйственного мостка. В 19:42 — чёрная отбивка возле синего буя. В 20:06 на снимке дверной ручки в стекле отражалась пустая вода.

— Между восемнадцатью одиннадцатью и девятнадцатью сорока двумя понтон перевели к синему сектору, — сказала Лидия. — Между девятнадцатью сорока двумя и двадцатью ноль шестью его убрали.

— Или красные предметы разные, — напомнила Левченко.

— Да.

— Есть способ различить?

Лидия увеличила резиновую отбивку. На ней белела косая полоса.

— На понтоне вчера был новый уголок настила, стянутый белой лентой. Я видела его при разгрузке.

Майя принесла из сарая обрезок такой же ленты и фотографию работ, сделанную для отчёта. На ней косая полоса совпадала по положению, но Лидия не позволила себе назвать совпадение доказательством: снимки были с разных сторон.

Левченко отправила оба файла сотруднику.

— Допустим, понтон действительно ходил. Кто мог его буксировать?

— Сева работал на малом толкаче, — ответил Ратников. — Я дал распоряжение убрать настил от жилого сектора.

— Во сколько?

— Около восьми.

— Сначала поставить туда тоже вы распорядились?

— Нет. Он сам ошибся проходом.

— Вчера вы сказали, что понтон всё время стоял у хозяйственного мостка.

— Я сказал, где он должен был стоять. Я не веду поминутную слежку за рабочими.

Левченко не стала ловить его на формулировке. Записала ответ дословно и спросила, где малый толкач. Он оказался привязан за ремонтным сараем. На его борту ещё не высохла широкая грязная полоса, но это говорило лишь о вчерашней работе.

Лидия смотрела на стойки, расставленные Майей. Официальная последовательность объясняла перестановку дома, но не появление понтона у синего сектора. Вторая последовательность пока объясняла понтон, но требовала лишнего движения, которого не было в журнале.

Она взяла модель белого дома и поставила у синего буя. Рядом поместила плоский красный брусок вместо понтона.

— Если Сева случайно завёл понтон сюда, — сказала она, — Ратников велел убрать его около восьми. Это соответствует фотографиям. Дом не двигали. Ночью ротация прошла по журналу. Никакой тайны.

— Разумно, — сказала Левченко.

— Но есть ещё вариант. Понтон использовали как временный причал. Дом Белова отвели от буя, пропустили понтон внутрь, потом вернули дом. В отражении в девятнадцать сорок две понтон оказался рядом, а в двадцать ноль шесть исчез. Тогда дом Белова совершил две незаписанные короткие перестановки до официальной ротации.

— Зачем? — спросил Ратников.

— Не знаю.

— Потому что незачем.

— Возможно. Но таблица осадки позволяет проверить, мог ли дом пройти северным створом. Если вечером его кормовая осадка была не сорок восемь, а меньше сорока пяти, вторая последовательность становится безопасной.

Майя медленно повернулась к нему.

— Фактический замер после ночной перестановки пропущен. Но до неё я мерила дом Белова ещё раз.

— В тетради нет, — сказал Ратников.

— Потому что записала на перчатке.

Она сорвалась с места. Через минуту вернулась из подсобки с жёлтой резиновой перчаткой. На манжете синим маркером стояли три группы: «Б 44/39», «Н 43/47», «К 51/50». Чернила размазались, но цифры читались.

— Нос и корма, — объяснила Майя. — Белов: сорок четыре, тридцать девять. Дом сидел легче обычного.

— Почему? — спросила Левченко.

— Не знаю. Баки могли быть пустыми. Или из дома что-то тяжёлое вынесли.

Ветер перевернул край ламинированной схемы. Лидия прижала его ладонью.

Тридцать девять сантиметров не доказывали, что белый дом проходил северным створом. Они только снимали запрет, на котором держалась уверенность Ратникова. Теперь существовали две физически возможные ночи.

В первой дом Белова до двадцати трёх шестнадцати оставался у синего буя, а понтон ошибочно заходил к нему вечером и был убран. Затем Кирилл или Сева повёл дом внешним коридором к третьему причалу. Свет в окне принадлежал живому Белову, его тени или пустой комнате.

Во второй понтон был не помехой, а прикрытием короткой незаписанной операции. Облегчённый дом вывели через северный створ, ненадолго поставили у другой линии, вернули либо оставили ждать, а в журнал внесли только позднюю часть пути. Тогда фотография, подпись Кирилла и время двадцать три шестнадцать описывали не начало всей перестановки, а начало той перестановки, которую решили показать.

Обе версии оставляли открытым главное: когда умер Белов и что исчезло из дома вместе с пятью или девятью сантиметрами осадки.

— Перчатку в пакет, — сказала Левченко.

Майя не отдала её сразу.

— Это единственная запись моих вечерних замеров.

— Поэтому в пакет.

— Меня обвинят, что я скрыла.

— Вы только что нашли её при свидетелях и объяснили происхождение. Остальное проверим.

Майя разжала пальцы. Молодой сотрудник принял перчатку за край манжеты.

Ратников смотрел не на неё, а на белый домик в руках Лидии.

— Макет не знает течения, — сказал он.

— Не знает, — ответила Лидия. — Зато он не забывает, сколько движений требуется для каждой версии.

Она поставила возле синего буя две маленькие фишки: одну за понтон, вторую за дом. Официальной ночи хватало одного маршрута. Второй требовались три коротких перехода и человек, который понимал таблицу достаточно хорошо, чтобы воспользоваться редким окном глубины.

Лидия открыла блокнот. Под «ВИДЕЛА» записала перчатку, четыре цифры и время фотографий. Под «ПРЕДПОЛОЖИЛА» — две последовательности, ни одну не зачеркнув.

А потом заметила на обратной стороне рабочей таблицы бледный отпечаток. Когда лист лежал лицом вниз, кто-то писал на бумаге поверх него, и маркер продавил водостойкое покрытие. В косом свете проступали три знака: стрелка к северу, буква «Б» и время, начинавшееся с единицы.

Полной записи не было. Только направление, дом и час, которого не существовало в официальном журнале.

Глава 4. Узел Кирилла

Новый трос выглядел виновнее человека.

Он лежал на длинном столе в ремонтном сарае, свернувшись в прозрачном пакете, и даже сквозь плёнку сохранял аккуратный изгиб. Серо-синий, без выцветших участков, без привычной бахромы на конце. Только возле петли волокна были прижаты друг к другу так плотно, будто узел затянули не на кормовом кольце дома, а на чьём-то запястье.

Кирилл стоял у распахнутых ворот и не приближался. За его спиной вода дробила отражение сарая на коричневые и белые полосы. Лидия видела друга в профиль: щетина на скулах, тонкая царапина у виска, ладони в карманах рабочей куртки. Обычно Кирилл занимал любое помещение так, словно заранее знал, где лежит нужный ключ и какую дверь заедает. Сейчас он будто пришёл сюда впервые.

— Мой, — сказал он.

Капитан Левченко не торопила.

— Трос ваш или узел?

— И то и другое.

— Тогда начнём с того, что можно проверить. Когда вы получили трос?

Кирилл посмотрел на пакет.

— В четверг. После обеда.

— У кого?

— На складе у Семёныча.

— Расписывались?

— Если кладовщик не потерял ведомость.

Ратников, стоявший у шкафа с красками, сжал губы. Он пришёл по требованию Левченко открыть сарай и с тех пор успел трижды напомнить, что без него нельзя брать расходные материалы. Капитан каждый раз отвечала одинаково: никто ничего не берёт, все только смотрят.

Лидия смотрела не на трос, а на руки Кирилла. В детстве он учил её завязывать петлю на деревянной ручке ведра. Говорил, что хороший узел должен держать под нагрузкой и отпускать после неё, иначе это не помощник, а обида. Она так и не научилась делать его быстро. Кирилл смеялся, распускал её путаницу одним движением и начинал сначала.

— Зачем вам понадобился новый? — спросила Левченко.

— Старый перетёрся о клюз на «Щуке».

Ратников отвёл взгляд к окну.

Лидия это заметила. Кирилл тоже.

— На какой «Щуке»? — уточнила капитан.

— На моей лодке.

— В документах посёлка такой нет, — сказал Ратников. — Есть маломерное судно без двигателя, выведенное на берег два года назад.

— Вы меня спрашивали? — Кирилл повернулся к нему.

— Капитан спросила, зачем тебе трос.

— И я отвечаю.

Левченко подняла ладонь, не повышая голоса.

— По одному. Кирилл Андреевич, ваша лодка сейчас на воде?

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро. Лидия увидела, как у него напряглась щека.

— Где она?

— В старом эллинге.

— В каком состоянии?

— В ремонтном.

— С двигателем?

— Теперь с двигателем.

Ратников коротко выдохнул через нос, словно услышал подтверждение давно известной глупости.

Левченко записала ответ.

— Разрешение на установку есть?

— Подал заявление.

— А работы уже провели.

— Почти.

— Поэтому вы вчера не сказали, для чего брали трос?

Кирилл вынул руки из карманов. На левой ладони у основания большого пальца белела свежая полоса, похожая на ожог от верёвки.

— Поэтому.

— И поэтому солгали, что ночью сами вели буксир?

— Это другое.

— Пока выглядит как одно и то же: вы скрываете то, что может стоить вам лодки и работы.

Кирилл посмотрел на Лидию, будто хотел возразить ей, а не капитану. Она не помогла. Несколько часов назад его молчание ещё можно было принять за привычку защищать свои мелкие тайны от чужого порядка. Теперь каждая тайна давала другой вес тросу на столе.

— Я не вёл буксир после одиннадцати, — сказал он. — Передал Севе.

— Где?

— У топливного плота.

— Во сколько?

— Без десяти одиннадцать. Может, без пяти.

— В журнале ваша подпись стоит под рейсом в двадцать три шестнадцать.

— Подпись ставят перед сменой. Маршрут был известен.

— Кто именно поставил подпись?

Кирилл помедлил.

— Я.

— То есть вы подтвердили работу, которую собирались поручить сезонному сотруднику.

— Я отвечал за буксир.

— Но не управляли им.

— Не управлял.

— Почему?

В сарае заскрипела цепь подвесной лампы. Ветер проходил через ворота и едва заметно раскачивал её над пакетом.

Кирилл снова посмотрел на Ратникова.

— У меня было дело.

— Какое?

— Личное.

— Связанное со «Щукой»?

Он кивнул.

Лидия вспомнила, что ночью видела у него на рукаве чёрную крошку старого утеплителя. Такой осыпался со стен в эллинге. Тогда она решила, что Кирилл просто заходил за инструментом.

— Кто может подтвердить, что вы были там? — спросила Левченко.

— Никто.

— Удобно.

— Не особенно.

Капитан закрыла блокнот.

— Теперь трос. Расскажите его путь с четверга до вчерашней ночи. Не выводы, а действия.

Кирилл потёр белую полосу на ладони.

— Взял бухту со склада. Отнёс в эллинг. Отрезал два конца: короткий на нос, длинный на корму. Короткий поставил. Длинный оставил на верстаке, потому что кормовой рым надо переваривать.

— Концы маркировали?

— Синей ниткой под оплавлением. На моих так всегда.

Левченко попросила сотрудника повернуть пакет. У среза действительно проступала тонкая синяя нить.

— Когда в последний раз видели длинный конец?

— Вчера около семи вечера.

— Эллинг заперт?

— Обычно.

— Вчера?

— Нет.

Ратников оттолкнулся плечом от шкафа.

— Потому что замок ты снял без согласования.

— Потому что его заклинило.

— И оставил помещение с бензином открытым.

— Канистра пустая. А если бы ты починил дверь весной, мне не пришлось бы снимать замок.

— Кто знал, что трос лежит там? — спросила Левченко.

Кирилл начал загибать пальцы.

— Майя заходила за заклёпочником. Сева помогал перетаскивать мотор. Семёныч видел, куда я понёс бухту. Белов приходил ругаться из-за двигателя. Ратников тоже.

— Я не входил, — сказал Ратников.

— Стоял в дверях. Трос с порога виден.

— Вы уверены, что этот отрезок взят именно из эллинга? — Левченко указала на пакет.

— Нитка моя. Длина похожа.

— Похожий трос мог остаться от прежней бухты?

— Мог. Только новая жёстче, и рисунок другой.

Лидия наклонилась, не касаясь пакета. Серо-синее плетение состояло из диагональных дорожек. На изгибе одна дорожка исчезала под соседней, затем появлялась снова. Она мысленно уменьшила трос до масштаба макета. На модели такой рисунок пришлось бы передавать двумя оттенками нити, иначе узел превратился бы в бесформенный комок.

— Бухта была целая? — спросила она.

Левченко взглянула на неё, но кивнула: вопрос допустим.

— Запечатанная, — ответил Кирилл. — Бумажная лента, две скобы.

— Остаток в эллинге?

— Должен быть.

— Тогда можно сравнить место реза и длину, — сказала Лидия. — Если отрезали два конца подряд, по остатку станет понятно, сколько не хватает.

— Если никто потом не резал, — заметила Левченко.

— Если не резал.

Капитан велела сотруднику вызвать специалиста для осмотра эллинга. Кирилл усмехнулся без веселья.

— Вот и дождалась «Щука» официального гостя.

— Вы сами выбрали цену молчания, — сказала Лидия.

Он посмотрел на неё в упор.

— А ты выбрала капитана?

— Я выбрала не врать о верёвке рядом с мёртвым человеком.

Лидия ожидала резкого ответа. Кирилл лишь опустил глаза на свою ладонь.

— Это не верёвка.

— Прекрасно. Тогда не ври о тросе.

Майя появилась у ворот с картонной папкой и остановилась, услышав последние слова. Волосы она собрала карандашом, на куртке темнели пятна от брызг.

— Вы меня звали из-за ведомости?

— И из-за узла, — ответила Левченко. — Вы умеете такой вязать?

Майя подошла к столу, наклонилась над пакетом.

— Кириллов запорный. Умею.

Ратников нахмурился.

— Ты вчера сказала, что только видела.

— Вчера меня спросили, чей он. Я сказала, что Кирилл так вяжет. Не что больше никто не умеет.

— Кто вас научил? — спросила капитан.

— Кирилл. Три года назад, когда поплавок у насосной сорвало. Обычная петля под рывками затягивалась так, что приходилось резать. Эта держит, а хвост можно освободить, когда нагрузка снята.

— Покажете?

Кирилл резко поднял голову.

— На другом конце.

Левченко распорядилась принести учебный шнур. Ратников достал из ящика моток мягкой белой верёвки и положил на свободный край стола. Майя взяла её неуверенно, расправила конец, обнесла вокруг ручки шкафа. Первый оборот лёг правильно. На втором она остановилась, распустила и начала снова.

— Я давно не вязала.

— Не спешите, — сказала Левченко.

Майя сделала петлю, провела ходовой конец под коренной, перевернула ладонь и затянула. Получилось похоже, но хвост смотрел вниз, тогда как у узла в пакете уходил вдоль троса.

— Неправильно, — сказала она сама. — Держать будет, развязываться — нет.

Кирилл машинально потянулся к верёвке, но остановился.

— Третий оборот изнутри, — подсказал он.

Майя повторила. На этот раз узел лёг почти так же, как на серо-синем тросе.

Левченко сфотографировала результат.

— Кто ещё учился?

— Сева, — ответила Майя. — Не знаю, запомнил ли. Двое прошлых сезонников. Павел Сергеевич видел десятки раз. Белов просил показать ему прошлой осенью.

— Зачем Белову?

— Хотел единый стандарт швартовки. Потом отказался: сказал, если прописать редкий узел в инструкции, при аварии крайним окажется тот, кто обучал.

Кирилл тихо хмыкнул.

— Это на него похоже.

— А скопировать по готовому узлу можно? — спросила Лидия.

— Если не затянут и есть время, — сказал Кирилл. — Можно сфотографировать. Можно разобрать по обороту. Но с первого раза хвост обычно выводят не туда.

— Как у Майи сейчас.

— Да.

Лидия посмотрела на узел в пакете. Его хвост лежал вдоль коренного конца, аккуратно и плоско.

— Значит, его завязал человек, который умел, или тот, кто мог несколько раз попробовать в спокойном месте.

— На воде ночью пробовать неудобно, — сказала Майя. — Особенно на корме жилого дома.