Посёлок плавучих дач

— Иди за капитаном, — сказала она.

— Она только ушла.

— Поэтому догонишь.

— Лида…

— Сейчас. Не после того, как придумаешь, как это звучит.

Он кивнул и пошёл по настилу быстрым шагом.

Лидия осталась у эллинга. На её листе редкий узел больше не был подписью Кирилла. Он стал дверью, ключ от которой лежал у нескольких людей. Зато скрытый ремонт дал ночи новую точку наблюдения: между ударами о понтон и короткой работой мотора кто-то стоял у технического кармана.

Она перевернула миллиметровку и записала две строки.

«ВИДЕЛА: трос из бухты Кирилла; узел умеют вязать минимум четверо; Сева получил дом уже смещённым и с затянутой петлёй».

«ПРЕДПОЛОЖИЛА: трос взяли для первого, незаписанного движения; Белов мог знать о нём или сам подготовить швартов».

Под ними оставалось место для вопроса. Лидия написала:

«Кто был у технического кармана в 02:07 — и почему после его ухода дом пришлось двигать ещё раз?»

Глава 5. Пирог без свечей

К вечеру длинный стол на береговой площадке выглядел так, будто праздник не закончился, а просто отошёл ненадолго и забыл предупредить гостей. Под навесом висели выцветшие флажки. Между досками застряли семечки укропа, на перилах засохла капля вишнёвого сока, а в углу стояла корзина с чистыми банками, которую вчера никто не унёс. Только скатерти сняли, и голые столешницы с кругами от тарелок казались протоколом, написанным жиром, солью и горячими донышками.

Левченко согласилась на реконструкцию при двух условиях: никто не будет изображать погибшего и никто не станет выдавать догадку за воспоминание. Она поставила у навеса молодого сотрудника с папкой, сама села сбоку, положив перед собой четыре отдельных листа — для Кирилла, Севы, Майи и Ратникова.

— Мы уже всех опрашивали, — напомнил Ратников. — Не понимаю, зачем сервировать стол второй раз.

— Потому что люди плохо помнят часы и хорошо помнят, кому не хватило пирога, — сказала Лидия.

— Особенно если пирог достался соседу, — добавила Нина Борисовна.

Она пришла с эмалированной миской, хотя Лидия просила ничего не готовить. В миске лежали деревянные прищепки с фамилиями. Нина объяснила, что вчера такими прищепками крепила карточки к спинкам складных стульев, чтобы гости не пересаживались и не перекрывали проход официантам, под которыми она понимала себя, Майю и всех, кого удавалось поймать за рукав.

— У нас не ресторан, — сказала она. — Но если тридцать два человека одновременно решают, что салат удобнее взять с другого конца, получается эвакуация без пожара.

Лидия высыпала прищепки на стол. На некоторых ещё держались бумажные полоски: «Белов», «Нина Б.», «Кирилл», «Лидия», «Майя». У Севы фамилия была написана карандашом поверх зачёркнутого «Гость», у Ратникова — синим маркером и без отчества.

— Почему места подписывали? — спросила Левченко.

— Аркадий настоял, — ответила Нина. — Хотел после горячего сказать речь. Просил посадить правление рядом, работников напротив, старожилов ближе к краю. Чтобы все, кого касается вопрос, слышали.

— Какого вопроса?

Нина поставила миску на стол слишком резко.

— Вот это мы и хотели узнать.

К девятнадцати часам подтянулись остальные. Не все тридцать два: капитан выбрала тех, чьи перемещения могли быть подтверждены подачей блюд или чужими поручениями. Пришла Тамара Гущина с аптекарской дачи, сухая, прямая и неизменно недовольная чужими определениями лекарственных растений. Пришёл Семёныч со склада, в праздничной рубашке, которую надел второй день подряд, потому что вчера не успел испачкать. Пришла семья Суховых с двумя детьми; дети помнили еду лучше взрослых и немедленно сообщили, что лимонад был тёплый, огурцы горькие, а обещанных свечей на пироге не было.

Лидия положила на край стола миллиметровку. Нарисовала прямоугольник навеса, проход к кухонному домику, лестницу к воде и настил, ведущий к синему сектору. Рядом написала: «Не время по часам, а порядок действий».

— Начнём с того, что нельзя перепутать, — сказала она. — Что подали первым?

— Уху, — ответил Семёныч.

— Бутерброды, — одновременно сказала Тамара.

— Компот, — сказал младший Сухов.

Нина закрыла глаза.

— Бутерброды стояли на столе. Уха была первым горячим. Компот ты выпил до начала, потому что залез в холодильник.

— Значит, я первый, — удовлетворённо заключил мальчик.

Левченко позволила улыбке появиться и исчезнуть. Лидия записала три разных начала. Так было честнее: праздник начинался не в одну минуту. Для детей — с открытого холодильника, для тех, кто готовил, — с последней кастрюли, для Белова, вероятно, — с момента, когда все оказались на местах.

На пустой стол поставили перевёрнутые тарелки вместо блюд. Большая синяя изображала уху, овальная — пироги с рыбой, две мелкие — салаты. Семёныч принёс со склада ящик пустых бутылок лимонада и расставил по словам детей. Нина прикрепляла прищепки к стульям.

Белов сидел в середине длинной стороны лицом к воде. Справа от него — Нина, потом Лидия и Кирилл. Слева — Тамара, представитель берегового кооператива Алексей Михайлович, затем пустой стул для опоздавшего Ратникова. Напротив Белова сидели Майя и Сева; между ними оставили место для большой миски. Ратников сперва возразил, что сидел не там, но Нина показала прищепку и круг от металлической кружки на вчерашней фотографии.

— Вы пришли после ухи, — сказала она. — Я ещё подвинула вам скамью, потому что ваш стул занял Пашка Сухов.

— Мне позвонили с грузового понтона.

— Кто? — спросила Левченко.

— Сева. Или бригадир с берега. Нужно смотреть телефон.

Сева сидел на самом краю скамьи, хотя сегодня места хватало. После утреннего допроса он стал отвечать быстрее, но перед каждым ответом смотрел на Ратникова, будто проверял, разрешено ли ему помнить.

— Я не звонил, — сказал он. — Вы сами велели вывести понтон от хозяйственного мостка. По рации.

— В какое время?

— До праздника.

— Это не время, — заметила Левченко.

— Когда уху разливали. Я был у толкача и слышал, как Нина Борисовна ударила половником о кастрюлю.

Нина возмутилась:

— Я не ударяла. Крышка упала.

— Вот. Она упала, а Павел Сергеевич сказал убрать понтон от хозяйственного мостка к синему сектору, чтобы освободить разгрузку.

Майя подняла голову.

— К синему сектору вы не говорили.

— Я сказал: поставить временно, где не мешает.

— Для Севы это и был синий сектор. Там свободный карман.

— Не был свободный. Там стоял дом Белова.

— Между домом и внешней линией хватало места для понтона, если прижаться отбивкой.

Лидия поставила на схему коробок спичек — понтон — рядом с белой прищепкой Белова. Фотография подтверждала, что к 19:42 он оказался там. Спор сообщал не кто виноват, а почему ошибка могла показаться обычной работой: распоряжение было неточным, исполнитель выбрал ближайшее свободное место, начальник заметил последствия позже.

— Когда Сева вернулся к столу? — спросила она.

— До пирогов, — сказала Нина.

— После рыбного, — возразил старший мальчик.

— Рыбный и есть пирог.

— Нет, рыбное — это котлеты. Пирог был после.

Подачу пришлось восстановить по посуде. Уху разливали в глубокие миски из кухонного домика. Затем принесли щучьи котлеты на двух чугунных сковородах, поэтому Нина и Майя надели разные прихватки: красную и клетчатую. После котлет стол освободили для трёх пирогов — рыбного, капустного и вишнёвого. Большой праздничный пирог с фигурками домиков должны были вынести последним, перед речью Белова.

Суховы нашли в телефоне снимок: 19:28. На переднем плане младший ребёнок показывал язык, за ним Белов стоял у своего места и поправлял стопку бумаг под пустой хлебной корзиной. Ратникова за столом ещё не было. Майя несла красную прихватку в сторону кухни. Сева отсутствовал.

Следующий снимок Тамары был сделан в 19:36. На нём Сева уже сидел напротив Белова и ел котлету, Майя стояла у дальнего конца стола с клетчатой прихваткой, а Ратников наклонялся к председателю. Белая папка Белова лежала под корзиной; из-под плетёного края выступал угол листа с крупным заголовком.

— Можно увеличить? — спросила Лидия.

Тамара передала телефон Левченко. На экране распались буквы, но первое слово читалось: «БЕРЕГОВОЙ». Ниже виднелась широкая строка с буквами «СЕРВ…».

По навесу прошёл тихий гул. Люди не открыли новую тайну — они узнали форму собственного слуха.

— Я говорила, сервитут, — сказала Нина. — Он собирался продать проход.

— Сервитут не продают как лодку, — отрезал Алексей Михайлович. — Это право ограниченного пользования.

— Ограниченного — главное слово.

— Для кого ограниченного?

— Для нас, разумеется. Инвестору берег, нам калитку по расписанию.

Ратников потёр переносицу.

— Вы опять сочиняете содержание по двум словам.

— А вы его знаете? — спросила Тамара.

— Я видел проект.

Все заговорили разом. Левченко подняла ладонь, и голоса стихли не сразу, а слоями. Последней замолчала Нина.

— Когда видели? — спросила капитан.

— Днём. Белов просил проверить, не перекрывает ли береговой проезд подъезд к насосной.

— Где проект сейчас?

— Должен быть в его бумагах.

— Среди изъятого его нет, — сказала Левченко.

Ратников посмотрел на папку перед ней.

— Значит, в доме или в диспетчерской.

— В доме осмотрели. В диспетчерской вы утром сказали, что впервые слышите о подготовленной речи.

— О речи — впервые. О сервитуте знал. Это разные вещи.

Лидия передвинула прищепку Ратникова к месту Белова на 19:36. Не как обвинение, а как подтверждённое положение. Он пришёл, наклонился к председателю, увидел или мог увидеть папку. Между ними шёл разговор, который на фотографии выглядел спокойным. Белов держал ладонь на корзине, Ратников указывал в сторону берега.

— О чём вы говорили? — спросила она.

— Я сказал, что понтон стоит плохо и его нужно увести. Белов ответил, что пусть пока постоит: дети на него не полезут, если видят взрослые.

— И о бумагах?

— Он сказал, что объявит после пирога. Я попросил не объявлять, пока формулировки не согласованы.

— Почему?

— Потому что здесь достаточно произнести «берег» и «ограничение» в одном предложении, чтобы к утру кто-нибудь нарисовал шлагбаум.

Нина кашлянула так выразительно, что младший Сухов оглянулся в поисках настоящего шлагбаума.

— Белов согласился? — спросила Левченко.

— Сказал: тем более нужно объяснить всем сразу.

Реконструкция двинулась дальше. В 19:40 Нина вынесла рыбный пирог. Время нашлось не в её памяти, а в сообщении дочери: «Рыбный готов, не жди», отправленном в 19:39, когда Нина сняла форму с печи. От кухонного домика до стола было меньше минуты. Пирог поставили напротив Майи; она разрезала его коротким ножом с синей рукоятью.

В 19:42 Тамара сфотографировала эту первую нарезку. Именно в отражении за её плечом Лидия раньше увидела грузовой понтон у синего буя. Теперь кадр сообщил больше. Кирилл сидел справа от Лидии, подняв кружку. Сева стоял за своей скамьёй и тянулся к дальнему блюду. Майя держала нож. Ратникова на месте не было. Его кружка осталась у тарелки, а стул был отодвинут к проходу.

— Где вы были? — спросила Левченко.

— У воды. Увидел понтон и пошёл велеть Севе убрать.

— Но Сева на фотографии у стола.

— Значит, пошёл к рации.

— Рация была у вас на поясе, — сказала Майя.

На фотографии действительно виднелся чёрный зажим рации на спинке его стула — прибор он оставил рядом с тарелкой.

Ратников помолчал.

— Тогда в диспетчерскую. Там стационарная.

— Зачем стационарная, если можно было сказать Севе в пяти шагах?

— Не помню.

Это было первое простое «не помню», произнесённое им за два дня. Оно прозвучало убедительнее многих подробных объяснений.

Лидия посмотрела на путь от навеса к диспетчерской. Он шёл вдоль воды, затем раздваивался: направо — крыльцо, налево — узкий настил к синему сектору. Человек мог дойти до понтона, осмотреть его, вернуться за Севой или связаться с ним. Но Сева в 19:42 был за столом.

— Кто убрал понтон? — спросила она.

Сева поднял руку, как школьник.

— Я. Павел Сергеевич вернулся и сказал, что поставил его какой-то слепой. Я пошёл после рыбного пирога.

— Один?

— На толкаче один. Майя помогла отдать конец.

Майя покачала головой.

— Я не могла после рыбного. Я резала капустный.

— Ты подошла позже.

— К чему?

— К синему сектору. Отвязала кормовой отбойный конец понтона.

— Я отвязывала не понтон. Я подбирала упавший флажок у лестницы.

Нина нашла в своём телефоне фотографию капустного пирога. 19:51. Майя сидела за столом, нож лежал на блюде. Кирилла рядом с Лидией не было. Ратников стоял у дальнего конца навеса, разговаривая с Алексеем Михайловичем. Сева отсутствовал.

— Кирилл? — спросила Левченко.

— Ходил в кухню за солью, — ответил он.

— Соль была у меня, — сказала Нина.

— Тогда за горчицей.

— Горчица стояла перед тобой.

Кирилл посмотрел на стол, словно банки могли вернуться на круги от донышек.

— Белов попросил принести из его дома коробку с флажками. Сказал, что после речи отметим новые границы на береговом плане.

Левченко перелистнула запись утреннего опроса.

— Раньше вы говорили, что весь ужин были за столом, кроме выхода к эллингу после десяти.

— Я забыл. Не хотел лезть в его дом после того, что случилось.

— Вы вошли?

— Нет. Дошёл до синего сектора, увидел, что дверь закрыта. Белов не дал ключ. Вернулся спросить.

— И сколько это заняло?

— Пять минут.

— Что вы видели у понтона?

— Севу на толкаче. Понтон уже отходил. Майя была у лестницы.

Майя медленно положила прищепку на стол.

— Я была у лестницы. Подняла флажок и придержала конец, который цеплялся за поручень. Я думала, это страховочный понтона.

— Был серо-синий? — спросила Лидия.

— Нет. Старый чёрный, с зелёной прядью. Серо-синего я не видела.

— Во сколько?

— Между пирогами. После того как разрезала капустный и перед тем, как Нина вынесла вишнёвый.

Нина вынесла вишнёвый в 19:58. Время сохранилось в коротком видео: дети скандировали «ви-шня», камера качнулась к воде, и на заднем плане Сева вёл толкач с грузовым понтоном по направлению к хозяйственному сектору. На экране телефона горело 19:58. У лестницы стояла Майя с поднятой рукой. Кирилл возвращался со стороны синего сектора. Ратникова в кадре не было.

— Вот ваше окно, — сказала Лидия.

Она провела на миллиметровке вертикальную черту.

В 19:42 понтон ещё находился рядом с домом Белова. Кирилл и Сева были у стола, Майя резала пирог, Ратников отсутствовал. К 19:51 Сева уже ушёл к толкачу, Майя ещё сидела, Кирилл отсутствовал, Ратников разговаривал под навесом. В 19:58 понтон отходил, Майя была у лестницы, Кирилл возвращался. В 20:06 отражение на снимке дверной ручки показывало пустую воду.

— Это подтверждает только уборку понтона, — сказал Ратников.

— И ваши перемещения, — ответила Левченко. — Между девятнадцатью тридцатью шестью и сорока двумя вы ушли от стола. К девятнадцати пятидесяти одной вернулись. Потом снова отсутствовали в девятнадцать пятьдесят восемь.

— Я работал. Праздник не отменяет воду.

— А где были второй раз?

— В диспетчерской. Белов потребовал береговую схему к речи.

— Принесли?

— Нет. Я сказал, что не дам неподписанный рабочий лист на общий стол.

Алексей Михайлович постучал ногтем по своей прищепке.

— Вы со мной говорили как раз о схеме. Сказали, что Аркадий опять хочет устроить голосование без повестки.

— Вот и подтверждение.

— Подтверждение разговора, а не того, где вы были до него.

Ратников посмотрел на него с обидой человека, обнаружившего, что давний союзник выбрал грамматику вместо верности.

Лидия не стала заполнять пустоту версией. Она отметила: «Ратников — отсутствует на 19:42; виден у стола на 19:51; отсутствует на 19:58». Рядом: «Объяснение — понтон, рация, диспетчерская; порядок менялся в рассказе».

С Кириллом было иначе. Его отсутствие в 19:51 и возвращение в 19:58 укладывались в поход к дому Белова. Он видел Севу и Майю у понтона, то есть независимо связывал их с уборкой. Но дверь дома, по его словам, была закрыта. Если он говорил правду, флажки не приносил никто.

— Где тогда коробка? — спросила Лидия.

— У меня, — сказала Нина.

Все повернулись к ней.

— Аркадий утром занёс. Сказал поставить после большого пирога. Я забыла, потому что свечи не привезли.

— Какие свечи? — спросила Левченко.

— Двадцать пять штук. Посёлку двадцать пять лет. В коробке с заказом пришли только держатели, а свечей нет. Я позвонила продавцу, ругалась. Большой пирог остывал в кухне, речь откладывалась.

— Поэтому пирог не вынесли? — спросила Лидия.

— Сначала поэтому. Потом Аркадий с кем-то поспорил и ушёл.

— С кем?

Нина сжала губы.

— Не видела. Я была в кухне.

Праздничный пирог вынесли теперь. Не вчерашний — его разделили утром, чтобы не пропал, — а пустую круглую форму. На дне остались царапины от ножа. Нина поставила её перед местом Белова. Именно этот момент должен был стать границей вечера: до него ели и вспоминали прошлое, после него председатель собирался говорить о будущем. Свечей не оказалось, пирог задержали, граница сдвинулась. Люди вставали, менялись местами, выполняли поручения, а листы под хлебной корзиной оставались без присмотра.

— Бумаги были здесь в 19:36, — сказала Лидия. — Когда их видели в последний раз?

Тамара вспомнила, что Белов вынул один лист после вишнёвого пирога. Семёныч считал, что раньше. Алексей Михайлович утверждал: председатель постучал по папке и сказал «ещё десять минут». Дети помнили только, что взрослые не разрешили начать большой пирог без свечей.

Нина нашла сообщение продавцу в 20:03: фотография пустого пакета и подпись «ДЕРЖАТЕЛИ ЕСТЬ. СВЕЧЕЙ НЕТ». На снимке, сделанном в кухонном домике, через открытое окно был виден дальний край стола. Белов стоял. Рядом с ним — Ратников. Между ними лежала белая папка.

— Значит, вы вернулись, — сказала Левченко.

— Я этого не отрицал.

— В девятнадцать пятьдесят восемь вас не было в видео. В двадцать ноль три вы у стола. Пять минут.

— От диспетчерской меньше двух.

На снимке Белов держал лист не как речь, а как карту: горизонтально, обеими руками. Ратников касался пальцем нижнего угла. Их лица были напряжены, однако никто не повышал голос. За Беловым стояла Майя, только что вернувшаяся от воды. Кирилл уже сидел. Сева ещё не вернулся.

— Что было на листе? — спросила Лидия.

— Береговой план, — ответил Ратников.

— Тот, который вы отказались приносить?

Он посмотрел на фотографию и признал:

— Другой экземпляр. Белов подготовил свой.

— Где он теперь?

— Не знаю.

— Что он хотел объявить?

— Что у посёлка может появиться юридически закреплённый проход к берегу.

Нина фыркнула.

— А говорил, что инвестор требует полосу.

— Инвестор требовал доступ для техники. Белов хотел оформить встречное право для посёлка. На бумаге эти линии шли рядом. Если показать план без объяснений, можно решить что угодно.

— Вы были за или против? — спросила Левченко.

— Против объявления. Не против права прохода.

— Потому что формулировки не согласованы?

— Потому что люди услышали бы слово «инвестор» и больше ничего.

— Как сейчас, — сказала Тамара.

— Как всегда.

В этих словах было слишком много усталости для удобного злодея. Ратников мог скрывать сделку, защищать инвестора, защищать посёлок или прежде всего собственную власть над причалами. Одно не исключало другого. Лидия записала ровно то, что подтверждал снимок: в 20:03 он и Белов вместе рассматривали береговой план; подготовленное объявление касалось сервитута; точное содержание утраченного листа неизвестно.

— Что произошло потом? — спросила она.

Майя переставила свою прищепку ближе к месту Белова.

— Я сказала, что северный створ нельзя включать в обещания до новых замеров. После разгрузки домики сели иначе. Белов ответил, что речь о береге, не о воде. Павел Сергеевич сказал: берег без подхода с воды никому не нужен.

— Вы спорили?

— Рабочий спор. Я показала в планшете таблицу. Белов взял его, пролистал и спросил, почему его дом утром отмечен на пять сантиметров тяжелее. Я сказала, что вечерний замер другой. Тогда он попросил принести бумажный лист.

— Вы принесли?

— Пошла в диспетчерскую. В 20:06 сфотографировала дверную ручку — она заедала, я хотела отправить Семёнычу, чтобы не забыл смазать. Отражение попало случайно.

Вот откуда взялся второй снимок. В 20:06 Майя находилась у диспетчерской, не у синего сектора. Понтон уже увели. Кирилл был за столом. Ратников и Белов оставались рядом с планом. Сева возвращал толкач к техническому карману.

— Вы вошли в диспетчерскую? — спросила Левченко.

— Да. Взяла таблицу из нижнего ящика. Павла Сергеевича там не было.

— Сколько были внутри?

— Минуты три. Когда вернулась, Белов уже уходил к дому.

— Один?

— Один. Папка была у него под рукой. Он сказал, речь позже, сначала хочет сверить цифры.

— В какую сторону пошёл Ратников?

— К кухне. Нина позвала его помочь с баллоном.

Нина кивнула.

— Редуктор заело. Он возился, пока не пришёл Семёныч.

— Это после 20:06? — уточнила Лидия.

— Да. Сообщение про свечи уже отправила.

Лидия поставила последние прищепки. Окно закрылось не идеально, но плотнее, чем утром.

В 19:42 Кирилл, Сева и Майя были у стола; Ратников отсутствовал и, вероятно, проверял понтон или ходил к диспетчерской. Между 19:51 и 19:58 Сева вывел понтон, Майя на короткое время помогла с зацепившимся концом, Кирилл дошёл до дома Белова и вернулся, не войдя. В 20:03 Белов и Ратников рассматривали береговой план, Майя стояла рядом. В 20:06 Майя снимала дверь диспетчерской, Кирилл был под навесом, Сева завершал работу с толкачом; Ратников, по свидетельству Нины, вскоре оказался у кухни.

Никто из четверых не мог незаметно переставить дом Белова в эти двадцать четыре минуты. Понтон закрывал внешний подход до 19:58, а после его ухода вокруг синего сектора оставалось слишком много свидетелей. Но вечер сообщил другое: Белов сам ушёл к дому с папкой и таблицей, имея причину проверить осадку и береговую схему. Первое незаписанное движение могло произойти позже и начаться по его воле.

— Значит, мы зря считали объявление угрозой? — спросила Нина.

— Мы пока не знаем, чем оно было, — ответила Лидия. — Есть фотография заголовка и слова тех, кто видел разные версии. Нет самого листа.

— Аркадий собирался отдать берег инвестору.

— Или закрепить проход за посёлком.

— Ратников так сказал.

— Поэтому это его объяснение, а не установленный факт.

Ратников кивнул с неожиданной благодарностью. Ему, вероятно, давно не случалось слышать, чтобы сомнение работало и в его пользу.

Большой пирог так и остался формой в центре стола. Младший Сухов спросил, можно ли хотя бы сегодня поставить свечи. Нина сказала, что нельзя отмечать день рождения дважды, но принесла из кухонного домика остаток вишнёвого пирога и разделила на всех. Куски вышли неровными. Тамара получила слишком большой и молча отрезала половину Севе. Семёныч налил чай в металлические кружки. Несколько минут люди ели, не обсуждая смерть, инвестора и журнал.

Лидия поняла, почему Белов выбрал праздник для речи. Не только потому, что все были в сборе. За этим столом любой проект переставал быть линиями на плане и становился спором людей, которые делили пирог, лестницу, насос и право пройти к воде. Здесь труднее было продать берег втайне. Здесь же труднее было объяснить непопулярное решение без крика.

Левченко собрала фотографии и попросила прислать оригиналы. Затем отдельно вызвала Ратникова и Майю для уточнения документов. Остальным разрешила разойтись.

Сева задержался у лестницы. Он вертел в руках деревянную прищепку со своей фамилией.

— Я не соврал про понтон, — сказал он Лидии. — Просто сначала не подумал, что это важно.

— Ты соврал про задержку ночью.

— Про ночь — да.

— Что было с винтом?

— Я же сказал: мусор.

— Какой?

Он нахмурился.

— Пакет. Верёвка. Не помню.

— Тогда почему записал полчаса?

— Павел Сергеевич сказал округлить. Работа закончилась поздно, всем хотелось спать.

— Он был с тобой?

— Принимал дом у третьего. Потом ушёл.

Сева сунул прищепку в миску и пошёл к техническому карману. Там у деревянного столбика стоял малый толкач. После вчерашней работы его не мыли: вдоль борта засохла полоса водорослей, на защитной решётке винта висела нитка чёрной тины.